Призвание

      Утром ударил мороз. В снятой на ночь дешёвой комнате похолодало так, что А’рса проснулся простуженным. Эскель, привыкший и не к такому холоду, ещё спал. На улице гудели люди, и было в этом гуле что-то такое странное, что заставило эльфа закутаться в одеяло и выглянуть в окно, покрытое ледяными завитушками.       По обледенелой улице пытался идти человек, явно не способный контролировать свои действия: казалось, что его ноги шли отдельно в разные стороны, а руки болтались по сторонам, как у паралитика. На нём совсем не было одежды, даже портков. Рядом с мужчиной суетилась растерянная женщина, которой, судя по её красному, как свёкла, лицу, было очень стыдно за происходящее. В руках женщина держала рогожу.       — Срам какой, прикройся! Горе моё!       — Не холодно мне, отстань, змея! Я теперь хоть куда могу зимой — ничего со мной не сделается!       А’рса достал из кармана платочек и приложил к носу, стараясь задержать течь насморка. Мага не покидало ощущение, что это не просто пьяная выходка горожанина: рядом очень слабо чувствовалось что-то похожее на магическое воздействие, источник которого, увы, А’рса при всём старании определить не мог. Это его насторожило.       Мужчина в костюме праотца переоценивал свою холодостойкость: на его руках и ногах стали появляться следы обморожения. Женщина сделала ещё одну тщетную попытку прикрыть своё «горе» и кинулась за помощью к зевакам:       — Люди добрые! Помогите! Вы ведь знаете моего Теофиля — он же счетовод при городской казне! Он же ни капли!       — В тихом омуте всегда всякая дрянь водится, — ответил ей пожилой мужчина, которого вид сбрендившего мужчины очень забавлял.       Другой мужик отважился подойти к сумасшедшему и констатировал:       — Перегара нет. Пёс знает, что с ним стряслось.       — Вот видите же! — обрадовалась женщина с рогожей в руках.       — Проснись, Vatt’ghern! — эльф склонился над кроватью Эскеля.       Тот быстро открыл глаза.       — Что?       — Улица. Странно.       Эскель тоже выглянул в окно и немного улыбнулся.       — Ну перебрал человек, бывает.       — Магия рядом. Но… я сомневаться. Слабо чувствовать.       Ведьмачий медальон охотника на чудовищ был спокоен, как статуя пророка Лебеды.       Пока ведьмак и маг осмысливали происходящее, к источнику уличного беспокойства подошли стражники. Они не стали с ним церемониться: скрутили и заломили руки за спину. Только тогда женщина смогла прикрыть его рогожкой, чтобы сумасшедший не замёрз.       — Ты гляди, ещё один, — пробормотал один из блюстителей порядка, и это услышал Эскель.       — Куда ж вы его? — беспокоилась женщина.       — В лечебницу, куды ж ещё! Если места хватит: нам за утро попались ещё двое таких. А другим стражникам — кто знает?       Женщина всхлипнула:       — Он ведь ещё ввечеру хороший был — сыну вон птичку-свистульку стругал…       Самое время навестить старую знакомую в лечебнице и расспросить её. Уже выйдя за дверь комнаты, Эскель представил, каково приходится девушке сейчас, и ему захотелось её чем-то порадовать. Он вернулся и прихватил с собой кулёк сухофруктов с ужина.       Сестра милосердия была более чем обескуражена происходящим. За утро ей привели в больницу около двадцати человек, которые никогда не проявляли сумасшествия. Распихав кое-как новичков по палатам, она села на свой столик и заплакала от бессилия что-либо предпринять.       — Не совсем доброго утра! — пожелали ей из дверей.       Узнав ведьмака по голосу, девушка попробовала утереть слёзы с округлой щёчки.       — Это вы… Видите, что творится?       — Видим.       Эскель высыпал сухофрукты из кулька на крышку стола.       — Ты это, угощайся.       Медсестра улыбнулась сквозь слёзы, взяла сушёный абрикос и начала покусывать его на правую сторону зубов.       — Все они у тебя лечились?       — Нет. Они все были здоровы… до сегодняшнего утра.       — Можно на них взглянуть?       В глазах девушки появилась надежда.       — Как было бы славно, если бы вы им помогли!       Поход по палатам не дал ничего нового: А’рса почувствовал только небольшое усиление магии. Новые пациенты внешне не отличались от «нормальных» сумасшедших, разве только резкостью потери рассудка, уже отмеченной сестрой милосердия.       Маг попрощался и вышел из больницы первым. Девушка проводила ведьмака до двери.       — Жаль, что пока ничего не ясно… — вздохнула она.       — С подобным я ещё не сталкивался. Ты понаблюдай пока за ними, запоминай, если заметишь ещё что-то. Как буду здесь в следующий раз, загляну.       — Да… пожалуй, надо наблюдать, — согласилась медсестра и посмотрела на закрытые двери палат. Она была такой трогательной и красивой в эту минуту, что Эскель не удержался и аккуратно приобнял её за талию. От его прикосновения девушка ощутила что-то страшное и одновременно притягательное (всё дело было в эманировании, которого опасалась в своё время Трисс Меригольд). Сестра милосердия заставила себя дёрнуться в сторону и приподняла левую руку. Подумала, глядя ведьмаку в лицо. Подняла правую руку и залепила ему такую звонкую пощёчину по здоровой левой щеке, что, кажется, слышно было на весь Калькар.       — Так вот чего вы сюда наведались! Я-то думала… Вот правду мне бабушка говорила, что все ведьмаки — паскудники! А я-то думала…       Покраснев, девушка подскочила к столику и стала швырять в Эскеля оставшиеся сухофрукты.       — На-те! За-би-райте! И чтобы я вас не видела здесь больше!       Обескураженный и пристыжённый Эскель был вынужден укрыться от обстрела за дверью снаружи. Ведьмак с досадой потёр левую щёку, ещё немного горевшую от пощёчины, и тут улыбнулся, поняв одну интересную вещь. Сразу после осознания этого он укорил себя за то, что поторопился распускать руки. Причины на это было две: доверие девушки теперь потеряно надолго — а значит, и к ней не подступишься, хоть и понравилась эта голуба, и новых фактов о больных не вызнаешь.       — Дурак! — вслух выругал себя Эскель. — Ну и дурак!       А’рса, стоявший недалеко от дверей лечебницы, слышал пощёчину. Он стоял с каменным выражением лица, хотя в душе своей улыбался над незадачливостью ведьмака. Попутно маг вспоминал кое-что, от чего ему было грустно, больно и хорошо одновременно.       В его далёкой доартефактной жизни была одна полуэльфка, которая зарабатывала себе на жизнь доставкой магических книг. Красивая, как многие метисы. Она просто одевалась, просто стригла короткие светлые волосы, просто говорила, но с ней часами можно было беседовать о книгах и травах, в которых её научили разбираться прабабки. А’рсе никогда ни с кем из окружающих не было так хорошо и просто, как с ней. Она никогда не лукавила и не пыталась его обжулить, на всё старалась иметь своё мнение и в целом была, какая есть. Такую её эльф и полюбил.       А’рсе нелегко было признать свою болезнь и умирать не хотелось из-за любви — наполовину к магии, наполовину к этой полуэльфке. Поэтому, когда он узнал, сколько лет он пробыл в артефактной компрессии, ему стало вдвойне горше из-за осознания того, что любимой девушки давно нет в живых…       Телепортация в Каэр Морхен прошла в полном молчании. Лишь когда Эскель присел на пол около разожжённого камина на кухне, то сказал эльфу:       — Теперь у нас только записи Гинэля. Нет ли там чего-нибудь про внезапные сумасшествия?       — Изучать, — только и ответил А’рса.       А в крепости чувствовалось грозовое напряжение: дулись и не разговаривали друг с другом Ламберт и Пантея. Зная их характеры, Эскель этому не удивился. Хорошо ещё, что один не прибил другого. Только спустя некоторое время ведьмаку удалось узнать, из-за чего поцапались его приятель и подопечная: Ламберт сказал, что у Пантеи нет ни единого шанса отомстить Геральту за смерть отца, с чем, конечно, девочка не была готова смириться.       — Ведьмака только ведьмак одолеет, а ты даже не Исток, как Цири. Соплячка! — говорил ей Ламберт и напоминал об этом всякий раз, когда у девочки что-то не получалось на тренировках. Утирая слёзы и пот кулачком, Пантея продолжала тренироваться с мечами и цедила иногда сквозь зубы:       — Нет, перед Геральтом я убью сначала тебя! — подразумевая вредного Ламберта.       Только к концу зимы А’рса окончательно разобрал и осознал записи сумасшедшего калькарского мага. В них была обоснована теория о ещё одном Сопряжении сфер и дана рецептурная раскладка ведьмачьих мутагенов и этапов их применения, так как утверждалось, что ведьмаки должны быть готовы, если появятся новые виды монстров.       Узнав об этом, Эскель почувствовал себя человеком, который выбросил нелюбимую вещь на помойку и сказал всем, что потерял её, а кто-то через время принёс её обратно со словами: «Вот, нашёл твою пропажу!» Со смертью Весемира умерли и знания о ведьмачьих мутациях, и это стало хорошим предлогом для того, чтобы не штамповать новых ведьмаков. По крайней мере, так думалось до этого момента.       Откуда ещё не старый маг мог обладать такими знаниями? Не был ли он причастен к Саламандрам, которые похищали записи ведьмачьих секретов? В конце концов, не подлог ли всё это? На эти вопросы автор уже не ответит…       Помимо чёртова корня, иовлевых слёз, мятлика и пырея Эскель услышал в зачитываемых рецептах несколько новых компонентов.       — Дилетант… — сказал он, обрадовавшись этому факту. — Приплёл кучу всякого сора.       — Гинэль утверждать, что здесь лучше старый мутации, — ответил ему эльф, ткнув пальцем в одну из страниц рукописи.       — Чего?       А’рса вздохнул из-за того, что не смог сформулировать мысль, как хотел.       — Твой мутация старый, Vatt’ghern. Рецепт — обновить его.       — Чего? — Эскель насупился и почесал шрам на щеке. — Хочешь сказать, что это… как надстройка над моей мутацией?       — Так.       Ведьмак вспомнил о рассказе Геральта, нашедшего в Туссенте лабораторию профессора Моро, который, мечтая превратить сына из ведьмака обратно в человека, наоборот, усилил его качества. Белый Волк рискнул применить рецепты из дневниковых записей профессора на себе — и не прогадал. Значит, в теории если один профессор-маг допёр до способов улучшения ведьмаков, то и другой мог допереть тоже. Что там говорил Геральт про основной мутаген? … Эскель напряг всю свою память.       — Прочти-ка ещё раз…       Среди вновь перечисленных эльфом ингредиентов была вытяжка из яйца Бледной Вдовы — и тут ведьмака пронзили сразу два воспоминания: первое — из рассказа Геральта о пещере с какими-то редкими белыми сколопендроморфами; вторым была реплика Гинэля про бледную вдовушку, потерявшую мужа. Эскель поджал губы и упёрся локтями в колени, положив голову на руки. «Не верю», — только и крутилось у него в мыслях.       — Нет ли там в записях чего про то, откуда Гинэль взял яйца Бледной Вдовы?       — Упоминаться торговец из Зеррикания.       Не Туссент, значит. Значит, Гинэль никак не связан с профессором Моро. Эскель уже думал, что нашёл объяснение — и оно растаяло, как снег в тёплых руках.       — Пёс его знает… — ведьмак снова крепко задумался. — Как думаешь, стоит ли проверить эти «надстройки»?       — Так. Магия изменённая. С Сопряжение Гинэль оказаться прав — я проверить расчёт по звёздам.       — Летом попробуем собрать все необходимые компоненты.       Наступила весна, и Эскель отправился на ведьмачий промысел на этот раз один. Пантею наконец-то было на кого оставить, хотя она и упрашивала взять её с собой в дорогу. О пути в Туссент речи пока идти не могло: слишком опасно было перемещаться по миру, в котором чёрт знает что произошло. Покинул крепость, к великому счастью девочки, и Ламберт. Пантея осталась с А’рсой и продолжала учить с ним Старшую Речь, в том числе на примере записей Гинэля — там часто можно было найти слова, которые не встречались в учебнике Элис.