Призвание

      Эскель вернулся ближе к разгару лета. Он привёз для новых ведьмачьих эликсиров и мутагенов ингредиенты, которые нельзя было найти в окрестностях Каэр Морхена, самое главное — добыл у спекулянтов несколько яиц Бледной Вдовы. Привёз он с собой и свежую историю о контракте на Полуночницу, но всё никак не мог найти время, чтобы рассказать её Пантее: был занят с А’рсой реализацией рецептов Гинэля. К этой работе хотела подключиться и девочка, только тут Эскель строго запретил ей даже смотреть в комнату эльфа, плавно перетёкшую в состояние лаборатории, и отправлял то на кухню, то на улицу тренироваться с чучелом. Это разжигало в Пане дополнительный интерес. Она выклянчивала у товарищей ответ и однажды, так и не дождавшись его, подслушала под окном разговор ведьмака и мага. Она поняла из этого разговора, что Эскель готовится к улучшению своих ведьмачьих качеств, не нашла в этом ничего секретного, пробурчала под нос: «Подумаешь, тайна… Я-то думала, там что-то совсем такое, что ахнешь!» — и отстала от ведьмака и эльфа с расспросами.       И тут в крепость возвратился Ламберт. Увидев его первой, так как тренировка шла на улице, Пантея тихонько сматерилась себе под нос, пользуясь тем, что больше никого рядом не было, и стала озлобленнее рубить чучело мечом.       Как выяснилось за ужином, товарищу Эскеля не очень-то везло с заказами, поэтому он решил вернуться домой раньше осени. Житья Пантее от него не стало: на каждое её движение при тренировке был комментарий, что оно неправильное, и суп-де у неё всегда пересоленный, и чего она вообще в Каэр Морхене делает, ничего не умея. Девочка огрызалась и иногда нарочно пересаливала Ламберту суп, а однажды, когда он её особенно допёк своими замечаниями, спрятала его меч в конский навоз, прикрыв сеном. Возмущённый мат ведьмака, нашедшего свой меч, вполне мог сотрясти Синие Горы и вызвать лавины.       Эскель старался притереть конфликтёров друг к другу, но в любом конфликте всегда есть элемент, о который разбиваются все внешние усилия: желание сторон послушать друг друга и помириться. В данном случае это был недостающий элемент. Даже желания не задевать друг друга не наблюдалось: Пантея не была способна держать язык за зубами в силу и возраста, и характера, Ламберт — только в силу характера, который, как когда-то давно сказала девочка, «на базаре не купишь».       Конфликт мог разгореться абсолютно на ровном месте. Так, в один летний вечер Эскель засел с приятелем играть в гвинт, Пантея пристроилась рядышком. Играть ей не разрешали, карт у неё не было, зато желания наблюдать за игрой — хоть отбавляй.       Отдав второй раунд Эскелю, Ламберт с каменным лицом кинул на стол карту с Геральтом.       — А вот тебе нашего старика!       Эскель почесал шрам и выставил на последний ряд требушет.       — А чего его морозом нельзя? — возмутилась Пантея.       — Это карта героя, на неё не действует, — объяснил Эскель, ожидая хода противника.       Тот ухмыльнулся:       — Вот видишь — даже в гвинте Геральта одолеть нельзя. Карты правду говорят!       — Правду: тебя вообще в колоде нет, даже с единицей урона! — парировала девочка, поняв, в чей огород летит камень.       — А ты даже и не ведьмак, как я, а простая соплячка!       — Не соплячка!       — Соплячка!       — Может, уже бросите это ребячество? — предложил Эскель, со вздохом подперевший щёку рукой.       Пантея откинула назад косичку и пошла к себе в комнату тяжёлыми от сердитости шагами, оставив товарищей доигрывать партию. Злоба на Ламберта рождала желание прибить его прямо сегодня же, и вместе с тем в грудь проникло новое чувство. Это была досада от признания того, что отомстить за отца просто так не получится. Геральт — слишком сильный боец, ведьмак. Девочка посмотрела на себя в зеркало, которое аккуратный и щепетильный в одежде А’рса разместил в коридоре, и почувствовала, как к горлу подступает слёзный комок. Невысокая ещё — ладно, это ведь она пока не до конца выросла; крепкая и здоровая, уже что-то умеет с мечом, — и всё равно этого недостаточно. В голове родилась мысль: а не может ли эльф сделать её сильнее при помощи магии?       Пантея пошла в комнату А’рсы — но там никого не было. Одни банки-склянки и пучки трав на столе. От досады, что хозяина комнаты нет на месте, когда он так нужен, девочка пустила слезу.       Склянка с приготовленными по записям Гинэля травами маняще переливалась на свету свечей. Пантея сквозь слёзы уставилась на неё и вспомнила, что Эскель хочет стать с помощью этих склянок более сильным ведьмаком. В голове по накатанной колее катился давнишний разговор с Ламбертом: «Ведьмака только ведьмак одолеет, а ты даже не Исток, как Цири. Соплячка!» Так всегда бывает: вроде задавишь старое плохое воспоминание, а оно потом прицепится за другое и при случае вытащится вместе с ним и многими другими, как платки из кармана фокусника. Вспомнились и рассказы матери о том, сколько отец сделал Белому Волку хорошего. Неужели поступок ведьмака останется безнаказанным?       Зло взяло. Девочка решительно схватила склянку и прошипела: «Соплячка! Ведьмак, говорите? Будет вам ведьмак!»       Глотнула раз, другой, третий. Гадость была невероятная, организм подал рвотный рефлекс, но девочка его сдержала. «Фу!» — выдохнула она и глотнула ещё раз. Зажгло желудок, а по телу побежал холод и больной ток.       — Мама! — пискнула Пантея и сползла на пол, схватившись за живот. Склянка упала рядом, и остатки отвара разлились по полу буро-зелёной лужей. Из глаз полились горячие слёзы, по большей части от сдавившего горло страха за то, что случилось что-то непоправимое…       — Где Паня? — спохватился Эскель.       — Поди плачет у себя в комнате, — отмахнулся Ламберт. — Соплячка!       — Герой. Ребёнка одолел — молодец, — с сарказмом сказал товарищ. — Она за отца на Геральта обижена, понимать надо. Ребёнок же — передумает ещё с этой глупой местью десять раз. Мог бы и помягче с ней.       — Как ты, чтобы она мне тоже на шею села?       — Ох, и язва же ты! Как тебя только не прибили ещё за твой язык! — Эскель покачал головой и пошёл в комнату Пантеи.       Дверь была открыта настежь, в распахнутое окно посвистывал ветер. На всякий случай ведьмак посмотрел вниз — мало ли что от обиды девчонке в голову взбредёт? Внизу никого не было.       В коридоре послышались медленные шаги А’рсы, который гулял по замку, вынянчивая в голове размышления о записях Гинэля.       — Ты не видел Паню? — спросил его Эскель.       Тот покачал головой.       — Нет, не видел. Хочешь смотреть в мою комнату? Я по запискам сделать эликсиры.       — Прямо для всех этапов?       — Последний — нет.       — Ну, давай глянем, что там вышло.       Они вместе дошли до комнаты и увидели на полу Пантею с зелёным лицом и закатившимися глазами.       — A d’yeabl aep arse!!!       — ***, *** ***!       Ведьмак кинулся к девочке и пошлёпал её ладонями по щекам. Она перевела мутные глаза с серыми белка́ми на него.       — Зачем, ***, ты его выпила?       Девочка простонала:       — Х-холодно… я… я умру?       Было понятно, что она и сама осознала, какую глупость совершила.       — Не дадим! — кратко сказал ведьмак и обратился к А’рсе. — Надо успеть приготовить эликсир для последнего этапа!       Эскель положил девочку на стол среди склянок, трав и реторт, обвязал верёвками и побежал за Ламбертом: для введения эликсиров требовались дополнительные руки.       Следующие дни после этого помнились всеми троими смутно. При проведении Трансмутаций Пантея несколько раз переставала дышать, и без магической поддержки А’рсы непременно умерла бы. Эскель не проронил ни с кем ни слова, молчал и Ламберт. Последний, наблюдая за действиями эльфа, размышлял о том, сколько бы мальчиков осталось в живых, если бы в Каэр Морхене всегда обитал маг. Ведь сколько из них не выдержали Испытания Травами или Трансмутаций…       Напряжённое молчание длилось около десяти дней, и, когда девочка наконец-то открыла глаза, раздалась отборная коллективная брань на Старшей Речи и человеческом языке. Ламберт отошёл к окну, зачерпнул с выступа холодной дождевой воды и растёр ею лицо. Эскель и А’рса склонились над постелью больной и стали рассматривать её глаза. Белок был ещё сероват, но цвет радужной оболочки невозвратно стал золотым, а зрачки превратились в кошачьи щёлки. На девчачьем лице такие глаза смотрелись настолько противоестественно, что ведьмак выругался ещё раз и отошёл, поставив руки на бока. Всё, это конец. Конец нормальной жизни нормального человека. Ради чего? Ради бесплодия? Ради презрения со стороны большинства людей? Ради постоянного риска?       Маг пощёлкал пальцами и попросил девочку следить за ними. Не сразу, но она смогла на них сфокусироваться. Это радовало: раз она поняла просьбу, работа мозга не нарушена. Только выдыхать было рано: организм ещё слаб, а уж какие последствия будут при трансформации женского организма — никто не знает…       А’рса погладил девочку по волосам, не зная, как выразить накопившиеся в душе чувства, среди которых были многодневный страх за жизнь пациентки, жалость к ней и радость за то, что благодаря его усилиям Пантея не погибла. В руке эльфа остался большой клок вылезших девчачьих волос… Маг взглянул на Эскеля. Тот почесал в затылке и попытался утешить себя, А’рсу и девочку:       — Если это будет единственной неприятностью от мутации, то и пёс с ней. Волосы — не руки, отрастут.       А’рса теперь неотрывно сидел у Пантеи, как когда-то сидела она у него. Девочка, у которой выпали волосы даже на бровях, постепенно входила в разум, начинала разговаривать и тихонько вставать с кровати. Но появилась другая проблема: новоиспечённая ведьмачка постоянно хотела есть из-за перестройки организма. Ламберт с Эскелем с большим трудом, почёсывая затылки, вспоминали, как их откармливал после Испытания Весемир. Вроде были какие-то грибы, мхи и травы, которые здорово утоляли голод, а вот какие? Решили поискать в старой лаборатории: может, там хоть какой сушёный завалялся, чтобы точно вспомнить?       Товарищи впервые за много лет вместе спустились в подземную лабораторию, где со времён нападения Саламандр лежали обломки Унылого Альберта — стола, на котором проводились Испытания Травами. Вспомнив, как здесь погиб Лео, ведьмаки молча переглянулись и вздохнули.       В подземелье они спустились не зря: грибы, не имея над собой контроля, благоденствовали на полу лаборатории и даже на обломках деревянных полок и сундуков. Среди них ведьмаки нашли один из нужных грибов: Ламберт узнал его по характерному горькому запаху, который отложился в памяти.       Грибная диета хорошо сказалась на девочке: на лысине стал появляться пушок новых тёмных волос. Окрепнув, Пантея смогла покинуть пределы комнаты и впервые после болезни увидела себя в коридорном зеркале. Увидев себя почти без волос и с золотыми глазами вместо карих, девочка застыла на месте, ощущая, как внутри нарастает страх о невозвратимости прежней жизни. Эскель наблюдал за ней со стороны, и ему показалось, что за один только этот взгляд девчонка повзрослела сразу лет на пять.       — Это… это… насовсем? Да? — с робкой надеждой на возражение спросила Пантея у ведьмака, дрожащим пальцем указывая на зеркало, от которого отвернулась.       Эскель, сжав губы, беззвучно кивнул.       — Мелитэле… — шёпотом выдохнула девочка и сползла по стенке на пол. — Что же я натворила…