Белые клоуны с дорогами кривых вен и улыбок

Грязные огни Петербурга блеклой горящей серостью сливаются с его запястьями и рёбрами ладоней, ясность которых рвётся к плечам, объединяясь с городом, где солнце прозрачным диском, иногда, словно только по праздникам, позволяет бросить тень под ноги. В его глазах - он кровоточит вместе с деревьями. Берёзы красные, чёрные, синие от огней. Симбиоз смоляных грубых линий складывается в подобие грубых ноздрей. Свет течёт сангрией из спиралевидных отверстий деревянного носа. Всё вокруг такое будто рыбьи белки — пузырём по уровням в центр сферы. Оникс. Почти прозрачное, после бесцветное. Дискообразное. Ему так плохо. Его фигура скорчилась на мосту. Невский. Ветер несёт жуткий речной смрад, забивает ноздри. Что-то горячее рвётся из него. По лицу. По шее. По груди. По рукам. Через острые чёрные дырки из-под общих игл, диковато накладывающихся друг на друга, перекидной болью кричит его тело. Дёргает. Лицо будто белым гримом сдавленно, трещит, впивается, чешется. Кровь же тянет тощие губы к мочкам ушей и слезает к шее. Кашель сквозь лёгкие, выкручивается хрипом. Плевок на землю стекает, сопровождая алые разводы крапинками. Они увеличиваются от желчи и пузырятся. Кончик неровно согнутой общей иглы протыкает каждый сантиметр. Деревянный подоконник гниёт по задом, колупается молочной краской. Окно вспотело — оно единственное не заколочено цветными крашеными досками. Но свет не пропускает — грязное слишком от пыли и копоти, от жирных пятен и табака. Из носа течёт в три ручья. Кровь и сопли, смешиваясь в одно рыжее нечто. Грязно. Алекс блюёт на пол, на вытянутые разноцветные резинки, ржавые обоссаные окурки, алюминиевые согнутые сгоревшие ложки, сломанные зажигалки и спички, грязные заплесневелые бумажки, иглы, иглы, иглы. Блевать нечем, всё с лица смешивается, глаза жжёт. Чёлка слипается и залезает в рот. Наматывается на язык и пытается скользнуть в горло, раздражить его. Тонкие волоски всегда приходится оттуда вытаскивать. А потом харкаешь. На чёрные жёлтые пальцы их мотаешь и выдёргиваешь, крючишься. Он на коленях глядит в блевотину. Очертания волосков наиболее резко вываливаются из неё. Не его квартира. Не его одежда Путается в ногах, колени сводит. Когда он последний раз ширялся? Это смешно. Весело. Азартно.

***

Клоуны в длинных узорчатых тапках кружатся, кружатся, кружатся. Они такие с огурцами фиолетового оттенка хаки. Кислотно-зеленый основной фон событий. Маленький мальчик с большими чёрными ушами и глазами плачет, ширяется в тапок. Вставляет в тонкий бархат иглу, протыкает клоунский палец. И рыдает крупными красными каплями в пол. Акордеонист — гвоздь программы. Мужчина со средними плечами и добрыми глазами, когда поворачивает лицо — смотрит недоверчиво, заинтересовано. Улыбка, поклон. Кирпичная стена. Белизна. Белая комната. Простыня. Алекс на ней трупом синим лежит. Фрак сверкает жемчужной чистотой. Цветёт пятнами. Красные. Жёлтые. Фиолетовые. С жирным блеском по контуру. Улыбается. Широкая свеча кровью чистой вырывается из груди. Зажигается пламенем солнц, проходящих мимо этого города. Вытянутые резинки в чёрных алюминиевых ложках поджигаются розовыми зажигалками. Глаза теряют свой свет. Красный мужик на золотой цепи повесился, с кожаного кресла спрыгивая, зацепляя толстыми ногами ручки, опрокидывая спинку на дорожки кокаинового ковра. Это был последний день в Москве. Поднимает веки. Жуткая белизна каждого сантиметра окружающей ванной комнаты вдавливает очи ближе к мозгу. Огнестрельными зарядами в серое нечто. Тело давит камнем. Не даёт дышать. Размыкает губы и тут же харкает слюной на грудь. Непроизвольно. На дне совсем не плохо, если это, конечно, дно прямоугольной блестящей в искусственном свете ванны. Голова пуста. Стены далеко друг от друга. Он такой синий или жёлтый по контрасту с этой комнатой. Хмурый индивид мужского пола стоит позади рыжей обеспокоенной Люси. Она слишком свежая, хоть и до этого была более независимая чем её брат. — Аккордеонист? Связки завязаны в узел. Считает плитку, блики, блики, блики. Не найдёшь одинаковую. Раз. Два. Три. Вытягиваешь руку, чувствуешь тяжесть затёкших мышц. Змейками вены кидаются друг на друга. Соревнуются — у кого больше разноцветных дырок. Кольца с разнообразными минералами. Бижутерии на пальцах упрямой хваткой обволакивают холодом фаланги. — Что? Мужской голос стелется в голове удивлённым бархатом. У индивида замкнутая приятная хрипотца. Несчастно. — Ты меня знаешь? Определённо. Почти синхронно переглядываются. поворачиваются. Из глубин ванны выглядывает. Сквозь. Жуёт губы. Вкус железа течёт в горло, по шее. Сухость чувствуется, будто ножом слизистую скребут. Сползает по глубже. В неудобной тишине раздаётся дребезжание. Трение голой кожи о тонкий металл. Всё. Finita la comédie. Двенадцать дурацких пирожков на серо-белой тарелке с узором фиолетового цвета. Люси на расстоянии вытянутых пальцев ног. А Лёша голову положил на острые костяшки. Металл, нанизанный на пальцы, зацепляется за подбородок. Некоторое время назад эти двое доставали его уже из грязной ванны. Люси рассказывала, что они познакомились в церкви или в метро. Разницы нет. Ведь явно там были замешаны птицы. Окно открыто. Машины носятся. Свистят чайниками. Ложка звоном долбается о стены стерильной глиняной кружки. Зубной цвет, покрытый дырками неровных прямоугольников синего света. У Лёши — рубашка, висящая голубой тряпкой по плечам, множество золотых погремушек: в ушах, на шее, на руках, на запястьях. У Алекса — битое героином, кислотой, табаком — тело. Он словно покойник на языческих похоронах. Блеск на сером-сером теле, переходящем в трупный синий, тот самый прозрачно-белый оттенок жемчуга. Мужчина сосредоточен на собственном эго, он — собственная обуза. Индивид иногда поглядывает на его затылок. Раздражённо. Понял, что Алексей их всех держит за клоунов. Люси кладёт ногу на ногу и сдвигается прижимаясь к брату. А он всего лишь зритель в цирке, возомнивший себя руководителем солнца под куполом. Они съели светящегося карлика прямо тут, опускаясь во власть его же линий на ладонях. Вольный раб всё равно мечтает о её свободолюбивых иллюзорных плодах. Они — имя. Им легче переживать. Понимают — смерть всё рассудит. Ложь. У Лёши венчик из роз впутывается в линии локтевого зада, перестаёт попадать в лоно водянистых вен. Он бы мог погибнуть от рук прокуратора. От рук верёвки и табурета. От рук дуэлянта. От, хотя бы, рук бандитской швали из самого дешёвого фильма. Но Алекс — кощей. Лицо — белое, золото — чёрное, дворец — синий-синий. Его погибель в марафонах. В ларцах и в диковинных животных. Ведь где-то скреплена на всемогущем дубе особая игла. Цепью серебряной. Нержавеющей. Его глаза будто подобны коре синих высохших деревьев. Лёша понимает, что судьба сделала поворот на сто восемьдесят. Как только увидел их. В груди щемит. Теплится. Он глядит в его скучные глаз, игнорируя сестру, и знает, что этот клоун надолго заменит ему то что Лёша не сможет увидеть, даже на тощеватой крыше самого высокого здания.

***

Вокруг него выцветшие зелёные обои, порванные по краям, они сужаются к носу. Он целовал людей. Они все тянулись к нему с влечением, которое возникает только под приходом. Всё лицо пестрит красными и фиолетовыми следами. Он обхватил лоб. Больно сжал ногтями жилки. Сквозь пальцы он прокручивает спутник, отражающий белый лист. По ладоням вниз стекают тонкие струйки. Они звонко разбиваются об пол. Алекс слишком сильно прижимает спутник ко рту. Лезвие рвёт губы. Проезжается от одного конца к другому. Остаётся в щеке дыркой. Зияющей в пустоте. Кожа недовольна давлением, переливаясь гранатовым соком. Она рвётся обратно, обнимает сталь, беззвучно стекая на пол. Вода, рвота и кровь смешиваются с зелёными обоями. Мечта Лёши — ослепнуть.

***

Он так кричал, пока спасительный образ на веках правой рукой задевал клавиши.