Белые клоуны с дорогами кривых вен и улыбок

Онемевшая щека мягко вбивается в зубы, будто через толщу воды в уши вливается знакомый голос: — Открой рот, пожалуйста, Лёш, открой… Это просьба? Думает он, словно рыбка на суше округляю губы. Не может сфокусироваться в темноте, блики, блики. Огнем вены горят. Издаёт жалобный хрип, слюни с водой стекают по сухой корке разбитого подбородка. — Боже, Лёш… Резко вскидывает голову, выплевывая звуки, глаза распахиваются, маленькие точки на фоне бездонной радужки непонятного цвета закатываются: — Не называй меня так… Хочет в конце сказать «блять», но поперек горла неожиданно встаёт, и кашляет, кашляет. — Тихо, тихо, — почти жалобно, почти заботливо — Алекс? Я могу так? В ответ только подбородок поднимает и пытается собрать слово воедино, по губам читается. — А как тогда? — хмуро, половину предложения сжевывая. Алексей захлёбывается, упрямо стараясь выловить образ. Он не знает, что он смог выговорить, но думается это произвело впечатление. И дало осознание.

***

Когда Леша открыл глаза, его руки были перебинтованы от костяшек до плеч настолько умело и туго, что и так отлежавшиеся конечности согнуться в локтях отказывались совершенно. Он понял, что он чист скорее всего уже очень много дней, может недель, так как смутные ощущения прошедшей ломки секундными моментами встали перед глазами. Скручивает обессиленные пальцы, чтобы подняться. Матрас под ним чуть мокрый, подсохшие пятна темнеют на белоснежной поверхности. Встать получается лишь с пятой попытки развернуть туловище так, чтобы не барахтаться безрезультатно. Ноги подводят, тощие колени дрожат под толстой тканью чужих штанов. — Подожди — разрезает звенящую тишину мысли, он должен продолжить, но ему не дают, убитое горло даёт о себе знать и он срывается на середине, стараясь обязательно до конца, вкладывая всё то отчаяние, которое только смог накопить за свою короткую, словно баян, жизнь: — Егор — не спрашивая, утверждая. Леша свалился на колени, утыкаясь в когда-то смешное лицо. Оно не должно было стать родным, так не бывает. Егор знакомо и так по-свойски уже хмурится, что хочется коснуться морщинки между редких бровей и обязательно провести пальцами вверх-вниз. Подходит ближе, быстрым усталым шагом и опускается подле. Леше стыдно, невыносимо тоскливо. Хочется схватиться за фигуру, положить голову на колени и молиться, чтобы запутался в волосах его перстень, который Алекс швырнул ему «с памятью о цирке». Он тогда закупил не самый качественный стафф и его так тащило, что он как каждый порядочный человек совершенно не помнил ту боль. — Сейчас, секунду — шепчет, приятно очерчивая чужое запястье в поисках пульса. Леша коротко выдыхает через нос. Сопли стекают по подбородку стремительно. Шмыгает. Считает про себя, находит и всматривается в полузакрытые от усталости глаза. Веточки ресниц покрывают тенью фиолетовые синяки. — Живучий. Бессмертный. — складывает, уголками губ чуть улыбаясь. Обхватывает запястье, другой рукой прижимая к себе в осторожных объятиях. Алекс утыкается в плечо напротив и дышит, дышит. Слегка-слегка пахнет розами. Так хорошо. Он хочет сказать, что