Белые клоуны с дорогами кривых вен и улыбок

Карты шли неладно. Алекса трясло от нервов и злости, пока с тощих пальцев кольца соскакивали. Упрямо тащил их обратно, тяжело изгибаясь и подсматривая под стекло столешницы. На него глядят две оставшиеся пики. Швыряет колоду и слюной исходится, пытаясь разбить ногой поверхность, но вместо этого заваливается ничком на лопатки. Лазурная рубаха разметается, соскакивая с худых плеч. Слезы стекают по мягким от опухлости векам. Закашливается, пока ноздря ярко черным начинает кровить, а жёлтый зуб улепётывает под вонючее кресло. Он разваливается на глазах, будто реальный Кощей раздевается под звон сломанной иглы.

Тонкая длинная черная тварь прилипла к моим ногам. Она ненавидит свет, но без света ее нет.

Нечеловеческими усилиями одинаковые кокаинисты-героинщики усаживают его, причитая и покачиваясь под свист ветра из сквозящей трещиной доски окна. Егор держит Алекса за руку, в уголках глаз слезы заходятся, он шепчет: «Я» и Леша не может расслышить, улавливая лишь «пожалуйста, поехали домой». Беспокойные зрачки клоуна бегают по полотну лица тонкой усохшей фигуры, подобной убитому жаждой древнему вампиру. Женщины вокруг, будто в поисках старости, падают ему в ноги, рыдая невестами оплакивая уходящего мужа. Егора тошнит от происходящего вокруг, он мечется будто фотографии посмертные просматривая, поспешно тянет на себя разлегшегося в кресле. Страшно, что он может легко развалиться. Звон мерно доносится до ушей язычками колоколов, золотой купол под тяжестью серого неба кажется ржавым, таким же вскакивает крест. Вороны каркают-каркают. Прекрасные птицы уселись на усы трамвайных проводов, черными бусинами моргая при каждом секундном повороте. Машина двигается, пока голова стекает по стеклу, которое следами соплей вкупе с алотой сосудов ополосовано. Алекс смотрит, смотрит улыбаясь. Наклейка-Николай облезло сфокусирована. Глаза Егора узко хмурятся в зеркале, совершенно игнорируя дорогу. В добрый путь.

Если ты хочешь любить меня, приготовь для нее кров. Слова ее все ложь, но это мои слова.

— Я потерял кольцо с безымянного. — Ты в меня его швырнул. Белая матовая краска собора. Егор омывает его ноги. Перстень зияет на указательном, быстро подстраиваясь под температуру воды. Леша шипит, хватаясь за средние плечи. Серая футболка мгновенно мокнет следами ладоней. — Поцелуй меня. — голос душится под накопившейся слюной. Клоун отмалчивается, продолжая массировать выступающие косточки на ступнях. Губы тонкой полоской играют, глаза опущены, не видно блеска белка в окружение сосудов. — Противно, да? — громко слизывает горечь и заходится хриплым смехом. Егор поднимает голову, во взгляде холодеет осуждение и отчаяние. Леша задыхается переходя в собачье повизгивание слез, которые широкая рука тут же утирает, оставляя только большую влагу на впалых щеках. Наклоняется и оставляет быстро уходящий мягкий след, губами к треснутому, словно мрамор, лбу прижимаясь. Словно с покойником лобызается.

Кто же, кто еще, кроме тебя. Кто же, кто еще, если не ты.

Целует чуть выступающие позвонки, слизывая с них капли соленого пота. Леша готов оставить свою прошлую панацею, только бы его не отвергли, только бы он был его новой. На языке крутится признание, но молчит, хватаясь за шанс быть прощенным прямо сейчас. Страшно, а вдруг ситуацию усугубит? Егор вжимается в обхватившие его ладони, подставляясь под прикосновения.

От долгих ночных бесед под утро болит голова. Слезы падают в чай, но чай нам горек без слез.