Дрянной мальчишка

Добиться того, кто уже добился тебя — ситуация из разряда абсурдных, но Стрелецкий понимал: это Кинастон, а с ним по-другому — никак. Поэтому играл, играл в его игру одну из главных ролей. То ли оба пытались понять, кто из них лучший актёр, то ли — кто лучший психолог. Возможно, оба выиграли. Но, скорее всего, оба проиграли. Стрелецкий снова поправил коричневую бумагу, в которую упакован был букет цветов — названия их Стрелецкий не знал, букет просто был таким нежным и красивым, что не купить его для Кинастона оказалось невозможным. Таксист спросил, едет ли Стрелецкий к девушке, — тот ответил, что едет к парню, и таксист заткнулся. Стрелецкий продолжил смотреть за окно с ухмылкой на губах. Чем ближе подъезжал автомобиль к театру, тем ниже опускалось тёплого цвета весеннее солнце — начало мая цвело, как нежным бутоном благоухающая юность. Выйдя из машины, Стрелецкий направился к служебному входу — пробраться куда угодно так, чтобы люди были уверены, что там Стрелецкий и должен был находиться, тот умел. Кинастон уже был в гримёрке. — Whatta fuck are you doing here? — обиженно спросил он, глядя на отражение Стрелецкого в зеркале и продолжая снимать грим. — Ты даже не был на спектакле! — Прости, — Стрелецкий улыбнулся и, подойдя ближе, протянул Кинастону букет. — Я не успел. — Положи, — буркнул Кинастон. Стрелецкий послушно подошёл ещё ближе к туалетному столику и положил на него цветы. Бросив на него недовольный взгляд, Кинастон перевёл его на букет; выражение его лица едва заметно смягчилось, и Стрелецкий тепло улыбнулся. Он наклонился и поцеловал Кинастона в обнажённое плечо, а тот сказал: — Не лезь ко мне целоваться, если ты не был на спектакле. — Ведёшь себя, как ребёнок, — шепнул Стрелецкий, легко касаясь губами шеи Кинастона. Тот резко развернулся на стуле к Стрелецкому лицом, и тому пришлось выпрямиться. Улыбка на его губах стала ещё шире, а Кинастон прищурился и закинул ногу на ногу. Стрелецкий снова наклонился, наклонился к его лицу, а тот смотрел в глаза до тех пор, пока Стрелецкий не приблизился настолько, что сфокусировать взгляд стало невозможно. Тогда Кинастон сам подался вперёд и коснулся улыбки Стрелецкого поцелуем. Наглым и дерзким — как и он сам — как и его язык, присоединившийся к поцелую без долгих прелюдий. Кинастон был сладковато-вязким на вкус и пах косметикой, он ладонями скользил по рукам Стрелецкого, которыми тот опёрся о ручки стула. Ногой Кинастон провёл по внутренней стороне ноги Стрелецкого, выше, до бедра, и Стрелецкий дёрнулся, не позволяя колену двинуться дальше. Тогда Кинастон прервал поцелуй. — Что не так? — сглотнув, тихо спросил Стрелецкий. Отъехав от него на стуле — Стрелецкий едва не потерял равновесие, резко перестав держаться за ручки, и ему пришлось выпрямиться — Кинастон ответил: — Это я хотел бы у тебя спросить. Что с тобой не так? — Эд. — Трахни меня. Приподняв уголки губ, Стрелецкий покачал головой. — Тебе по-прежнему двадцать. Кинастон фыркнул. — И как это понять? До поцелуя я дорос? И сколько ждать до тех пор, пока ты не снизойдёшь до секса со мной? — Эдвард... Договорить Стрелецкий не успел — Кинастон вскочил и ударил его ладонью по щеке: едва ощутимо физически, но от обиды кожа загорелась не меньше, чем ею горели глаза Кинастона. — Что за двойные стандарты, Стрелецки? — Кинастон злобно смотрел в растерянные глаза напротив. — Если я тебе нужен, изволь брать полностью, а не только то, что удобно брать тебе. — Эд... — Пошёл вон отсюда! Толкнув Стрелецкого в грудь, Кинастон попытался отвернуться от него, а Стрелецкий бережно, но решительно притянул его обратно, сжав в объятьях. — Отпусти, сука, — пробормотал Кинастон. Стрелецкий почти не оставил ему шансов выпутаться. Кинастон сдался очень скоро. — Не обижайся, малыш, пожалуйста, — шепнул Стрелецкий, губами коснувшись виска Кинастона. Тот наклонил голову, лицом вжавшись в шею Стрелецкого. Губами до неё дотронулся. — Я хочу тебя, — руки его скользнули с талии Стрелецкого ниже, к ремню, и попытались расстегнуть его. — Папочка, я хочу тебя. — Кинастон, нет. — Тогда зачем тебе это, Тём? Руки Кинастона замерли, так и не расстегнув ремень, его горячее дыхание покрывало кожу на шее, под которой всё сильнее билась артерия. Погладив Кинастона по спине, Стрелецкий снова коснулся его виска губами. Кинастон замер, продолжая жаться к нему. — Эд, ты помешан на сексе. Тот фыркнул Стрелецкому в шею. — И что, мне в монастырь уйти? — Не надо. Секс — это не всё, из чего состоят отношения. И если ты не знал этого раньше... — То теперь узнаю, что такое отношения вообще без него? — Хватит ёрничать. — Как скажешь, папочка. Шеей Стрелецкий ощутил улыбку Кинастона, он ощутил её кожей и улыбнулся сам. Сказал тихо, сказал, растягивая слова: — Ты плохой мальчишка, Кинастон, ужасный, дрянной, грязный, испорченный мальчишка. — И тебе это нравится, — ответил Кинастон. И погладил пальцами ширинку Стрелецкого, а тот, вздохнув, поймал его руки и сжал в своих. Поднял их руки выше, чтобы, отстранившись слегка, поцеловать холодные костяшки. Кинастон переплёл свои пальцы с его и, в глаза глядя, наклонил голову вбок и широко улыбнулся.

***

— Тём... — Я просил тебя, кажется? Кинастон ворвался в кабинет Стрелецкого, несмотря на предупреждение Матвея о том, что у шефа клиент, — в дверях остановился, прикусив губу и улыбаясь. — Just wanna say "hi". — Сказал? Кыш отсюда. — Прости. Невинное "прости" — и Стрелецкий едва заметно прищурился; Кинастон повернулся уже, собираясь дверь закрыть; бросив взгляд на клиента, Стрелецкий произнёс: — Всего лишь "прости"? Повернувшись обратно, бровь вскинув, Кинастон ухмыльнулся и, не задумываясь, заявил: — Прости меня, папочка. Кивнув, Стрелецкий махнул рукой, выгоняя Кинастона из кабинета. Вдохнул глубоко и вновь обратил внимание на клиента — тот сидел, глаза расширив, и заговорить снова смог не сразу. Когда договорил, когда Стрелецкий проводил его до двери, Матвей за столом в приёмной сидел, а Кинастон — на столе, ногами болтая. — Зайдёшь? Повернув голову, Кинастон окинул Стрелецкого, в дверях кабинета стоящего, взглядом неспешным и слез со стола. Стрелецкий вошёл в кабинет. Кинастон следом вошёл и дверь закрыл, лопатками на неё оперевшись и руки сцепив за спиной. Голову вбок наклонил. — Я просил тебя, — Стрелецкий сел в кресло, закинув ногу на ногу и глядя на Кинастона, — не врываться ко мне в кабинет, когда я с клиентом. — Ну прости. Стрелецкий брови вскинул. Глаза закатив и приоткрыв губы, Кинастон отошёл от двери и присел перед Стрелецким, руки положив на его бёдра. — Прости, папочка. — Так-то лучше. Наклонившись, Стрелецкий поцеловал мягкую ухмылку Кинастона, взял руку его в свою и к губам прижал. — Больше так не делай, малыш. Хорошо? — Хорошо. Кинастон ухмыльнулся ещё шире и, взгляд опустив, скользнул им где-то между ног Стрелецкого. Тот попытался свести ноги, но не вышло — сначала надо было выгнать Кинастона. Тот протянул руки к ремню Стрелецкого, но Стрелецкий поймал его запястья и посмотрел в глаза. Кинастон резко встал. Сказал, что идёт курить, двинулся к вешалке и, взяв с неё тонкую чёрную куртку и лёгкий синий шарфик, вышел из приёмной. Он вернулся быстро — тёплый от весеннего солнца и пахнущий сигаретами — и, скинув куртку, зашёл в кабинет и закрыл за собой дверь. — Тёма, — позвал он стоящего у окна Стрелецкого. — М? Тот повернулся, оставив за спиной огромный город и голубое, чуть подёрнутое кружевом тоненьких и лёгких белых облаков, небо. Кинастон стоял позади кресла. Он кивнул на сиденье, и Стрелецкий, улыбнувшись, подошёл и сел. Поднял взгляд на Кинастона, а в глазах у того отражалась такая безбожная и наглая хитрость, что Стрелецкому стоило бы поостеречься — но тот и не подумал. А потом стало поздно. Потом его схватили за руки, сведя их за спиной и быстрым движением связав запястья тонким синим шарфиком. — Эдвард! Дёрнувшись, Стрелецкий попытался выбраться, а Кинастон, хихикнув, обошёл кресло и встал перед Стрелецким. Тот поднял взгляд. — Какого хрена? — Извини, папочка, но ты сам напросился. — Эд, не надо, — продолжал Стрелецкий спокойным тоном. — Мы оба понимаем, что однажды ты всё равно сломаешься. — Хочешь, чтобы я сломался? Ладно, просто подожди. Подожди, Эд. — Дело в моём возрасте или в тебе? — О чём ты? — Кто тебя предал, Артём? Челюсти сжались, Стрелецкий руками дёргал, глядя, как Кинастон опускается перед ним на колени. Он смотрел в глаза, он протянул руки к ремню, ему невозможно было сопротивляться — физически. Стрелецкий просил прекратить, тяжело дыша и срываясь на шёпот. Кинастон ухмылялся. Он спустил со Стрелецкого нижнее бельё, а тот попросил снова: — Перестань, не надо, Эдвард. — По твоей эрекции так не скажешь. Просто продолжишь на меня дрочить? Не хочешь, чтобы я помог тебе? — Эд... — Ты хочешь или нет? — Я не могу. — Значит, говорить не о чем. Он и не стал продолжать говорить, а Стрелецкий, когда Кинастон голову опустил, возмущённо зарычал. Он откинул голову назад, кадык дёрнулся на его напряжённой шее, а руки стали дёргаться чуть меньше. Он, кажется, так не хотел расслабляться, так не хотел размазываться по креслу — но не удалось. С его губ сорвался предательский стон, и он готов был поклясться, что Кинастон в этот момент ухмыльнулся. Стрелецкий нижнюю губу закусил. Попросил снова — прекрати, но Кинастон не остановился, не остановился до тех пор, пока Стрелецкий не кончил. — Скажешь, что не понравилось? Стрелецкий сглотнул, но глаза не открыл. — Не скажу, — выдохнул он. — Дрянной мальчишка. Развяжи. — Чтобы ты меня выгнал? — Эд... — Ты всё ещё не хочешь заниматься со мной сексом, Тём? Кусая изнутри губы, Стрелецкий наконец выпрямил шею, посмотрел Кинастону в глаза и взгляд к губам его опустил — к широким, влажным от слюны и спермы губам. Снова взглянул в глаза и осторожно помотал головой. На лице Кинастона появилась улыбка, он поднялся и, усевшись к Стрелецкому на колени, в губы его вжался поцелуем. Стрелецкий ответил, легко улыбнувшись, а потом снова попросил его развязать.

***

Кинастон смотрел в глаза, а Стрелецкий не мог остановить взгляд и слонялся им по обнажённому телу парня. Тот лежал на боку, закинув одну ногу на ноги Стрелецкого, приобняв подушку и улыбаясь. Он молчал. Стрелецкий протянул руку и провёл ею по плечу Кинастона, а потом коснулся его губами, сначала коротко, оторвавшись на пару секунд, а потом снова, и снова, и снова, спускаясь поцелуями к локтю, а после дотронувшись до рёбер. Повернувшись на спину, Кинастон хихикнул, вытянулся, подставляя поцелуям живот, а Стрелецкий уткнулся носом чуть выше пупка. Языком коснулся кожи. Кинастон вздрогнул. С его губ сорвался резкий выдох, он выгнулся сильнее, а Стрелецкий ладонь положил на его бедро. Огладил до колена, и Кинастон приподнял ногу, чуть согнув её, закинул Стрелецкому на плечо. Тот поцеловал внутреннюю поверхность бедра. — Хочешь мне отсосать? — поинтересовался Кинастон о планах Стрелецкого. — Нет, — тихо ответил тот, снова коснувшись губами бедра. — Секс у нас дозирован? По определённым дням? Строго в миссионерской позе? — Ты только что был сверху... — Никаких минетов? Нигде, кроме кровати? С выключенным светом? — Кинастон, пожалуйста, заткнись. А тот рассмеялся. Движением ноги по спине показал, что хочет, чтобы Стрелецкий поднялся выше, — тот поднялся и поцеловал смеющиеся губы. Кинастон попросил ещё. Тогда Стрелецкий покачал головой и одними губами произнёс что-то про строгую дозированность. Кинастон укусил его подбородок. Руки обвил вокруг плеч, одной ладонью скользнул к затылку, и Стрелецкий наклонился, коротко поцеловал губы Кинастона. Тот не дал ему отстраниться и поцеловал сам. А потом спросил, напрягает ли Стрелецкого что-то. Стрелецкий ответил, что нет, а Кинастон назвал его херовым лжецом. Во взгляде то ли укор, то ли печаль — не холодная бесцветная грусть, а просьба не быть лжецом вовсе. Стрелецкий рад бы не быть. Он наклонился снова, наклонился к губам Кинастона, а тот коснулся лишь уголка — так невесомо, но вовсе не легко. Стрелецкий слез с него и снова лёг рядом. — Эд, — Стрелецкий повернул к нему голову, — всё хорошо. Тот покачал головой и, повернувшись к Стрелецкому, закинул на него руку и ногу, а щеку положил на грудь. Стрелецкий приобнял его, погладил по плечу. Кинастон прижался крепче.

***

Спускаясь в лифте в полном одиночестве, — вечером бизнес-центр был уже пуст — Стрелецкий ворчливо думал, какого хрена Кинастону приспичило прийти именно тогда, когда Матвея нет и тот не может пойти за ним вниз. Стрелецкий вышел из лифта, повернул к выходу и, увидев сидящего на скамейке Кинастона, улыбнулся ему. Тот улыбнулся в ответ и поднялся на ноги. — Погоди, погоди, — попросил Стрелецкий. Кинастон вопросительно дёрнул бровью, а Стрелецкий, уже подойдя к нему, головой указал в сторону поста охраны. — Что? — спросил Кинастон. — Давай тебе пропуск оформим, чтобы не бегать вниз каждый раз. На лице Кинастона появилась широкая и довольная улыбка, и он пошёл за Стрелецким к охране. Стрелецкий сказал охраннику "добрый вечер" и протянул Кинастону руку. — Что? — Паспорт, Эд. Улыбка тут же слезла с губ, а в глазах мелькнул испуг. Стрелецкий нахмурился. Кинастон замотал головой. — Чего ты? Эд? Дай мне паспорт. — Тём... — Паспорт! Кинастон вздрогнул. Пришлось всё-таки снять с плеч рюкзак, чтобы достать паспорт, — когда он оказался в руках Кинастона, Стрелецкий тут же вырвал его. И открыл. А потом — шире открыл глаза, а челюсти его сжались до давящего дискомфорта в зубах. Он бросил взгляд на Кинастона, а после спокойно протянул паспорт охраннику. Дождался пропуска, также спокойно и молча отдал его и паспорт Кинастону и, не взглянув на него, двинулся к лифтам. — Артём! Тёма! — догоняя его, звал Кинастон. — Тём, стой! Стрелецкий не отреагировал, а Кинастон влетел в лифт следом за ним. Притормозил, не приближаясь, когда увидел взгляд его. Они так и ехали: Стрелецкий, стоящий у стены и не знающий, куда девать глаза, бегая ими — бешено — лишь бы избежать прямого взгляда, и Кинастон, почти вжавшийся в двери и смотрящий прямо Стрелецкому в глаза. Когда они поднялись наконец, Кинастон вышел первым, но дождался, когда к кабинету пройдёт Стрелецкий, чтобы пойти следом. — Какой год? — спросил Стрелецкий, зайдя в кабинет и закрыв за Кинастоном дверь. — Ты видел... — тихо ответил тот. — Нет, ты скажи. — Тём... — Какой год, Кинастон?! — Двухтысячный. Тихо и медленно вздохнув, Стрелецкий провёл ладонями по лицу и отвернулся. — Тёма? — Тебе восемнадцать. — Да... исполнилось почти две недели назад. — Восемнадцать! — Да, восемнадцать... да. Убрав руки от лица, Стрелецкий резко развернулся обратно. Его трясло — Кинастона тоже. — Уйди. Кинастон качнул головой. — Пожалуйста, уйди. — Ты серьёзно? Правда? — шагнув навстречу, Кинастон схватил Стрелецкого за руки, не отпуская, даже когда тот дёрнулся. — Из-за того, что мне восемнадцать? — Ты меня обманул. — Не обманул! Ну приукрасил, всего пару лет, какая раз... — Ты обманул меня, Кинастон! Вырвав руки из рук Кинастона, Стрелецкий сделал пару шагов от него. Кинастон взгляд опустил, по его щекам потекли слёзы, и он накрыл ладонью плечо второй руки, мелко-мелко дрожа. — Ты правда не понимаешь, Эд? — Чего не понимаю? — Дело не... ты мне наврал. — Прости. — Уйди отсюда. Плечи Кинастона затряслись сильнее, и он развернулся к двери. Когда вышел, дверью хлопнув, Стрелецкий снова накрыл ладонями лицо. Он сел в кресло, провёл руками по волосам, чуть наклонившись вперёд и пытаясь дышать глубоко. Глубоко — трудно, когда тяжесть в груди давит так сильно.

***

Денис спрашивал, почему Стрелецкий не отвечает на звонки Кинастона, а тот не знал, что ответить. Сказать — потому что ему восемнадцать? Сказать — потому что он меня обманул? И то, и другое звучало до невозможности по-идиотски. И то, и другое — по-идиотски больно. Стрелецкий сбросил очередной звонок и смахнул уведомление о сообщении. За четыре дня их накопилось так много, что читать хотелось всё меньше и меньше. А отвечать — тем более. Когда Стрелецкий вернулся из душа, шлёпая резиновыми тапочками по ровному скользкому полу, на который из-за жалюзи свет заката падал косыми полосками, его кабинет не был пуст. От окна до кресла, туда-сюда — без суеты, ровным, даже изящным по обыкновению шагом, ходил Кинастон. Когда он услышал открывшуюся дверь, остановился, а во взгляде мелькнула растерянность. Стрелецкий молча оставил полотенце на полке, бросил на Кинастона взгляд. Тот спрятал руки в задних карманах узких джинсов. — Я решил, раз у меня теперь есть пропуск, я могу этим воспользоваться. — Умно, не спорю. — Это было нетрудно. Ты не берёшь трубку, не отвечаешь на сообщения. Я волновался. Кивнув, Стрелецкий опустился в кресло и поднял на Кинастона взгляд. — Чего ты хотел? — Поговорить. — Говори. Вздохнув, Кинастон достал руки из карманов и тоже сел в кресло. Стрелецкий взглядом его окинул — такую незнакомую позу: чуть наклонённый вниз корпус, опущенный взгляд и растерянные руки, которые места себе найти не могли. — Я испугался, Тём. Испугался твоей реакции на меня, когда... когда ты начал называть меня мальчишкой, реагировать на мой возраст, а я уже почувствовал... почувствовал к тебе... интерес. Мне стало страшно, я думал, что ты меня не примешь — восемнадцатилетнего. Решил, что двадцать — это и обман не критичный, и... всё-таки больше, чем восемнадцать. Пожалуйста, прости меня. Я не хотел врать, мне просто стало страшно. — Я понимаю, — спокойно ответил Стрелецкий. Кинастон поднял взгляд, а Стрелецкий смотрел в ответ, глаза сузив. Закусил губу и встал из кресла, подойдя к Кинастону со спины, руки опустил на его плечи. Сжал их, и Кинастон расслабил мышцы и откинулся на спинку кресла. Прикрыл глаза. Наклонившись, Стрелецкий коснулся волос Кинастона губами, а тот ладонями накрыл его руки. Прижался щекой к предплечью. Шепнул: — Папочка, прости меня. — Ты дрянной мальчишка, Эд, — Стрелецкий спустился губами к уху. — Тогда ты можешь сделать со мной, что захочешь, папочка. — Малыш, ты даже не представляешь, чего я хочу. — Тогда покажи. Сделай. Стрелецкий сделает — сделает с этим дрянным мальчишкой то, что захочет, зная, что Кинастон этого хочет тоже. Он хочет: в свои восемнадцать хочет так много — кажется, больше, чем Стрелецкий за всю свою жизнь. Он хочет знать, кто предал Стрелецкого и готов рассказать, кто предал его самого; он хочет Стрелецкого и хочет быть с ним. И Стрелецкий — как бы ни дрался с самим собой — этого хочет тоже.