Дрянной мальчишка

Расписанная ровными чёрными буквами бумага, ещё пахнущая новой книгой, едва помещалась под большим пальцем. До конца книги оставалось семь страниц, а Стрелецкий продолжал держать её одной рукой, второй накрыв в задумчивости губы. Кабинет залит был рыжеватым светом заката, заката чистого, когда небо не затянуто тучами и свету не за что зацепиться — остаётся только проникать сквозь стекло и ложиться на пол, на книгу, путаться в длинных ресницах. Стрелецкий перевернул страницу и прочитал верхнюю строчку, когда услышал голос Матвея — и ещё один голос. Очень постарался не придавать этому значения. А потом открылась дверь в кабинет. — Привет, — поздоровался Стрелецкий, не отрывая взгляда от книги. — Hi. — Чего хотел? — Ты забыл на мне свою толстовку. Стрелецкий поднял взгляд. Его толстовка действительно была на Кинастоне, который подошёл к стеклянной стене, чтобы опустить жалюзи. — Что ты делаешь? — Любишь, когда на тебя смотрят? — бросив взгляд через плечо, спросил Кинастон. — Эдвард... А тот продолжал, оставляя в кабинете только бледнеющий с каждой минутой свет заката. Когда закончил, обошёл кресло Стрелецкого, встал перед ним и неспешно стянул толстовку. Надетая под неё чёрная футболка поднялась на животе, и взгляд Стрелецкого невольно скользнул по его рельефу, даже на вид такому твёрдому. Когда Кинастон снова мог увидеть его, Стрелецкий отвёл взгляд. В него прилетела толстовка. — Я должен заплатить за приватное шоу? — спросил Стрелецкий, отбросив пахнущую Кинастоном толстовку на столик. — Можешь устроить ответное. Хочешь, я ещё что-нибудь сниму? — Нет, не хочу. Стрелецкий положил книгу на столик. Улыбнувшись, Кинастон шагнул к нему, наклонился над креслом, в глаза глядя, а его нога скользнула между расставленных ног Стрелецкого, которые тот не успел свести. Коленом по бедру, а кончиками длинных пальцев по предплечью; по телу бежали мурашки, а в кабинете вдруг стало слишком жарко. Стрелецкий не разрывал взгляда — Кинастон тоже, и он сказал: — Может, всё-таки хочешь? Скажи мне, чего ты хочешь, папочка. Глаза Стрелецкого мгновенно расширились, он сглотнул и вскочил с кресла — Кинастону пришлось резко отстраниться с хитрой улыбкой на лице. Схватив Кинастона, словно нашкодившего котёнка, за ворот футболки сзади, Стрелецкий вытолкнул его из кабинета со словами: — Пошёл вон отсюда, дрянной мальчишка! И закрыл дверь, прижавшись к ней спиной и тяжело дыша. Бросил взгляд вниз — ему бы не помешал холодный душ. Ледяной душ, совсем не такой, как голова его сейчас; Стрелецкий выждал пару минут, надеясь, что Кинастон исчезнет из приёмной, и, схватив полотенце, спустился вниз. Душевая была пуста. Дрожа, Стрелецкий разделся, путаясь в штанинах, не с первого раза стянув носки, и встал под поток прохладной воды. Вдохнул глубоко, голову опустил, позволяя воде стекать с затылка по плечам и спине. Провёл ладонями по лицу. Всё ещё было невыносимо жарко, его всё ещё трясло, а в голове стучало, пугающе заполоняя сознание, почти болезненное возбуждение. Стрелецкий руку одну убрал от лица и опустил её вниз. Он привык мастурбировать молча. И уж точно не привык мастурбировать, представляя, как двадцатилетний мальчишка снимает его толстовку, а футболка его оголяет бледную кожу, рельеф мышц под которой заставляет нервно сглотнуть и невыносимо захотеть рукой по нему провести, поднять футболку ещё выше, чтобы увидеть крепкую грудь, почувствовать, как парень дрожит от смыкающихся на твёрдом соске зубов. Стрелецкий сжал зубы и кончил, не сдержав стон, показавшийся в пустой душевой очень громким. Он уткнулся лбом в стену, пытаясь восстановить дыхание. Сделал воду ещё прохладнее. Закончив принимать душ быстро, оделся и, оставив полотенце в душевой, рванул на улицу. Телефон и наушники удачно нашлись в кармане — похоже, он не успел выложить их после того, как вернулся из магазина с печеньем, целую пачку которого съел, пока читал, забыв поделиться с Матвеем. Заткнул уши и включил музыку. Она прервалась в прошлый раз на удачной ноте, и Стрелецкий успел ускориться достаточно до момента, когда мелодия позволила перейти на бег. Он и забыл совсем, каково это — чувствовать, как тебя сбивает машина, а после — наконец-то — не чувствовать ничего.

***

Тело ломило — не больно, но до невыносимости тупо, будто его изнутри в кандалы заковали, а цепи не звенят совсем, но не дают как следует пошевелиться. Он ощущал, как лежит, ощущал руки свои, вытянутые вдоль тела — и ощущал, что мышцам надоело так лежать, а двинуть ими слишком тяжело. Но он двинул: протянул руку к лицу, почесал глаз и открыл оба. — О, Дэн. Стрелецкий пытался произнести это оживлённым тоном, но не вышло, и Денис, который до этого момента прогуливался вдоль палаты, остановился и взглянул на друга. — А он здесь что делает? — спросил Стрелецкий, бросив взгляд на спящего на кушетке у стены Кинастона. Он лежал, поджав свои длинные ноги и подложив под голову рюкзак. Ещё раз взглядом его окинув, Стрелецкий повернул голову к Денису — тот стоял, опираясь руками о металлическую спинку кровати. — Спит, — ответил раздражённо. — Стрелецкий, ты совсем с катушек съехал? — Почему? — Что случилось? — Попал под машину, с кем не бывает. Стрелецкий прямо в глаза Денису смотрел, выдерживая его взгляд, в котором бесконечное тепло боролось со злостью и беспокойством. — Кто ему позвонил? — кивнув на Кинастона, спросил Стрелецкий. — Ты реально не вдупляешь? Это он позвонил мне. Точнее, сначала Моте. — То есть? — Вроде сказали, что нет сотрясения, что ерунда, пара ушибов, а загружаешься, как твой компьютер древний. Эдя скорую вызвал и Мотьке позвонил. — Эдя, — Стрелецкий усмехнулся. — Тём, ну прекрати ты себя вести, как клоун в цирке, и послушай: ты ему нужен. И он тебе нужен, Тём. Он тут сидит... сколько ты в отключке? Часов шесть? Вот это тебя накачали. Ну вот, он тут всё время сидел, уснул только минут двадцать назад. Поплакать даже успел. Нет, — Денис поднял руку, когда Стрелецкий попытался возразить, — не спорь, это все, кроме тебя, видят. Даже он сам. А ты — полудурок. — Спасибо, — Стрелецкий усмехнулся снова. — И что, прикажешь упасть в его объятья? — Хотя бы головой подумай, а не твори ерунду. Всё, я пошёл, спать хочу, — Денис двинулся к двери и, уже приблизившись к ней, добавил: — Буду благодарен, если ты мне когда-нибудь расскажешь, как ты оказался на дороге. Выздоравливай. — Спасибо, Дэн. — Пошёл ты. И Денис вышел. Вздохнув, Стрелецкий опять повернул голову к Кинастону — наблюдал, как он спит, пока снова не упал в дрёму сам. Проснувшись, обнаружил, что Кинастон сидит на кушетке, покусывая кончик безымянного пальца, — такой непривычный и совсем не присущий ему жест заставил Стрелецкого улыбнуться. — Hi. Стрелецкий улыбнулся ещё шире и заметил, как Кинастон напрягся. — Как ты? — Немного под кайфом. Не знаю, правда, как выглядит кайф, под которым обычно бывают, но, может быть, у меня свой, особенный. Губы Кинастона дрогнули в улыбке, а Стрелецкий продолжил: — Иди сюда. — Really high. — Эд. Кинастон рассмеялся, но с кушетки не слез. Приподнял одну ногу так, что колено оказалось на уровне груди и, положив на него подбородок, спросил: — И часто ты на меня дрочишь? Если бы мимика не тормозила от избытка обезболивающих средств, Стрелецкий вскинул бы удивлённо брови. — Ты откуда...? — Я случайно, честное слово. Я спустился, но уходить не хотел, а потом увидел, как ты идёшь в душ. Я собирался застать тебя врасплох, зайти, пока ты моешься, а потом услышал стоны. Стрелецкий ухмыльнулся. — А на дороге ты откуда взялся? — Пошёл за тобой. — Маньяк ты малолетний. Теперь ухмыльнулся Кинастон. Он опустил ногу, руками уперевшись в кушетку по обе стороны от бёдер, сведя кокетливо плечи, и смотрел на Стрелецкого. Тот смотрел в ответ, и было тепло, хотя тошнотворно-белая простыня совсем не грела.

***

Когда Кинастон спросил, отвезти ли Стрелецкого из больницы в офис, тот удивился наличию у Кинастона машины, но отказываться не стал. По дороге они почти не говорили. Они и те четыре дня, что Стрелецкий провёл в больнице, разговаривали мало, хотя Кинастон приходил каждый день — принёс апельсины и наизусть читал Стрелецкому Шекспира. А тот ощущал трепетное оцепенение от его неспешно-мягкого голоса — и, наверное, не только голоса, а может, не только оцепенение. — Хочешь подняться? — спросил Стрелецкий, уже собираясь выходить из машины. — Хочу, — с улыбкой глаза опустив, ответил Кинастон. — Только сначала покурю. Иди. Кивнув, Стрелецкий вышел из машины, поднялся в офис и поздоровался с Матвеем. Тот поинтересовался о его самочувствии — когда приходил на второй день пребывания Стрелецкого в больнице, спросил то же самое и таким же тоном, поэтому Стрелецкий усмехнулся. Ответил, что чувствует себя неплохо, и добавил: — Моть, а закажи-ка пиццы на троих. Вегетарианские. — Кинастон придёт? — Он внизу. Откуда ты знаешь? — Ну, он вегетарианец. — Откуда ты знаешь? — Мы общаемся, шеф. — А. Я вчера узнал... — Ну, раньше вы не хотели знать. Стрелецкий махнул на Матвея рукой, снова напомнив про пиццу, и тот взял в руки телефон. Исчезнув за дверью кабинета и оставив её открытой, Стрелецкий попытался стянуть джемпер — но внезапная боль в руке и в боку, на котором красовался огромный синяк, не дали ему этого сделать. Стрелецкий с тяжёлым стоном опустил руки. — Помочь? Стрелецкий обернулся — Кинастон стоял в дверях, скрестив на груди руки и улыбаясь. Стрелецкий кивнул. Кинастон подошёл ближе. Попросил Стрелецкого поднять руки и аккуратно стянул с него джемпер; его прохладные пальцы касались тёплой кожи, от рёбер вверх по рукам, неспешно, чтобы Стрелецкому больно не было. Бросив джемпер на кресло, Кинастон осторожно провёл ладонью по синяку и едва ощутимо коснулся плеча Стрелецкого губами, а тот пальцы его накрыл своими. Повернул голову, взглянул на Кинастона через плечо, а тот подмигнул ему и, убрав руку, спросил: — Помочь надеть? Стрелецкий кивнул снова, и Кинастон, найдя белую футболку, помог Стрелецкому её надеть. Расправил неспешным движением ладони складки на спине и отошёл, приземлившись в кресло. Стрелецкий сел напротив. Устремил взгляд в светлые глаза — они так тщательно что-то прятали от Стрелецкого, а тому безумно хотелось узнать, что именно. Кинастон закинул ногу на ногу и положил руки на подлокотники кресла. Они просидели так, глядя друг на друга, пока Матвей не занёс в кабинет две пиццы — уйти хотел, но Стрелецкий предложил присоединиться и усмехнулся расширившимся от удивления глазам. Кинастон поднялся с кресла, уступая место Матвею, а сам присел на подлокотник кресла Стрелецкого, совсем того не касаясь. Стрелецкий взгляд на него бросил. От шеи изящной взглядом до скрещенных бёдер — снова эти ужасно узкие джинсы — и снова жар этот в груди, от которого дрожали кончики пальцев. Они ели пиццу и разговаривали; Стрелецкий и правда не замечал, что Кинастон и Матвей друзьями стали. Кинастон рассказывал что-то Матвею, держа в руке кусочек пиццы, — Стрелецкий наклонился и носом уткнулся в его плечо; Кинастон встал с кресла. — Дрянной мальчишка, — едва слышно шепнул Стрелецкий. — Что? — отвлёкшись от Матвея, переспросил Кинастон. — Ничего, — Стрелецкий улыбнулся. Глаза Кинастона сузились, он смотрел в глаза Стрелецкого ещё несколько секунд, а потом вновь обратил внимание на Матвея. Когда они доели пиццу, Матвей собрался выйти из кабинета, а Кинастон произнёс: — Я тоже пойду. Стрелецкий усмехнулся. Он двинулся к выходу следом за Кинастоном; уже у дверей в коридор тот повернулся, окинул Стрелецкого взглядом. Стрелецкий подался вперёд. Кинастон увернулся от поцелуя и, чмокнув Стрелецкого в щёку, вышел из приёмной. — Я ничего не понимаю, — растерянно произнёс стоящий за спиной Стрелецкого Матвей. — А? — Стрелецкий повернулся. — Он ведь вас добивался, а теперь так себя ведёт. Почему? Стрелецкий ухмыльнулся и проследил за тем, как Кинастон, не обернувшись, заходит в лифт. Перевёл взгляд на Матвея. — Он добился. Теперь моя очередь.