О числах, предательстве, глупых рисунках на лбу и о том, кто всегда был рядом

      Сонхва искренне считал, что это он при первой же возможности возьмет и малодушно сбежит из их крошечной квартиры в попытке избежать дальнейших выяснений отношений. Он чертовски ошибался. Стоило только экзаменам закончиться, а летним каникулам — начаться, Хонджун собрал небольшой чемодан, сухо махнул рукой на прощание и испарился. Это была вполне нормальная практика — Хонджун, уезжающий к родителям на несколько дней во время каникул. Сонхва поступал так же.       Проблема была лишь в том, что от их былых теплых отношений остались угольки да пыль. Вплоть до самых экзаменов — около трех недель — они толком не разговаривали, старались друг с другом не оставаться вдвоем и даже на занятиях садились друг от друга в разных углах. Сонхва бегал сначала потому, что все еще злился, потом бесился из-за последних слов Джуна, после — из-за себя самого. А Хонджун как будто устал притворяться, что у него в жизни все хорошо, и позволил маске вселенской усталости навсегда отпечататься на лице. Сонхва, если честно, очень глубоко в душе его понимал — или понял в тот момент, когда перестал беситься. Наверняка, довольно тяжело врать каждый божий день на протяжении шести лет.       Всю злость Пака окончательно как рукой сняло на четвертый день пребывания в камере квартире одиночного заключения. Без Хонджуна тут стало одиноко, пусто и как-то даже печально. Никто не пел в душе, не гремел на кухне тарелками в очередной провальной попытке освоить кулинарное мастерство, не расхаживал по гостиной с важным видом, вслух заучивая какой-нибудь текст. Подобное случалось и раньше, но теперь ситуация в корне отличалась, потому что Хонджун не звонил каждый день, не забрасывал тоннами сообщений о том, что делал в тот конкретный момент. Даже злополучных цифр пин-кода на ладони не было — очевидно, дома деньги ему были не нужны.       Сонхва был растерян. Он бездумно слонялся по квартире, не имея в каникулы более адекватных дел, и сначала запрещал себе думать о словах Хонджуна, а потом целенаправленно заставлял мысли вертеться вокруг них. Потому что пора было перестать убегать и начать решать эту идиотскую проблему. Они с Хонджуном все еще были взрослыми людьми. Более того — взрослыми людьми, предназначенными друг другу.       Если очень хорошо задуматься и отбросить злость на Джуна за вранье, Сонхва был благодарен. И Хонджуну, и мирозданию. Как минимум за то, что Хонджун существовал и всегда был рядом, и за то, что именно он оказался его соулмейтом.       К концу шестого дня пребывания в камере квартире одиночного заключения Сонхва осознал, что ему не стоило действовать на эмоциях и сразу идти к Джуну с претензией. Они оба были слишком взбудоражены. Пак злился, как в последний раз, а Хонджун тогда выглядел подавленным, как никогда до этого. Сонхва же эгоистично думал только о своих чувствах и даже на секунду представить не пытался, через что прошел его друг.       На седьмой день пребывания в квартире одиночного заключения Сонхва сидел на своей кровати, держа в руках самую обычную черную ручку, и смотрел на свою чистую кожу без единой надписи. Он знал о привычке Уёна и Сана писать друг другу мелкие послания на протяжении всего дня. То были простые приветствия, пожелания удачи, глупые комплименты, нелепые подкаты или просто кривые сердечки. А они с Хонджуном потеряли до безобразия много времени, когда могли иметь все эти милые взаимодействия на протяжении стольких лет. Когда Сонхва был моложе, ему жутко хотелось всей этой глупой романтики, посланий на руках, кривых сердечек. Потом прошло, конечно, а сейчас это идиотское желание вновь жило и процветало.       Даже, наверное, несмотря на то, что Хонджун случайно оказался не девушкой, как Пак ожидал, а парнем.       Но начал он с простого и скромного «Привет» на внутренней стороне ладони. Память сразу подбросила чудесные воспоминания, как он днями и ночами в шестнадцать лет писал свои приветствия, которые оставались без ответа. На секунду стало неприятно, однако Сонхва с этим быстро справился и, чтобы не мучаться ожиданием, решил отвлечься книгой.       Бороться с желанием смотреть на руку в надежде увидеть ответ оказалось сложно. Он одергивал себя каждые пять минут, ругался на себя и возвращался к триллеру Тилье, внимание на котором фокусироваться отказывалось. Через пару часов мучительного ожидания слова, строчки слились в одно темное пятно, а Сонхва умудрился провалиться глубоко в рефлексию и пожалеть о своем идиотском «привет». Возможно, стоило начать с извинений. Возможно, не стоило писать вообще: они с Хонджуном так прекрасно игнорировали друг друга в последнее время.       Он дал Хонджуну еще полчаса на ответ, снова заставил себя увлечься книгой, а потом собирался стереть со своих рук все и больше не пытаться. Ответное «Привет» угловатым узким почерком появилось спустя двадцать минут после его решения. Сонхва резко швырнул книгу на прикроватную тумбочку, сел, свесил ноги с кровати и взялся за ручку. Ладонь вспотела и чуть дрожала, как будто ему снова было шестнадцать, и он томительно ждал встречи со своим соулмейтом, которой так и не произошло.       Со второй репликой вышло сложнее: Паку, если задуматься, нечего было больше сказать в таком ограниченном формате. Он просто цеплялся за то, что ему не хватало Хонджуна в доме, а уж в каком смысле — неважно. Для начала им нужно встретиться, а уж после Сонхва подумает обо всем.       «Когда ты вернешься?» — написал он на руке спустя пару минут и взволнованно прикусил губу. Старался не думать о том, что Хонджун мог не захотеть возвращаться в принципе.       Ответ, последовавший через минуту, заставил расслабленно выдохнуть: «Хотел завтра, а что?»       Через мгновение рядом появилось: «Я думал, ты не хочешь меня видеть». Сонхва, прочитав это наглое заявление, усмехнулся: у него создалось ровно обратное впечатление.       «Хочу», — написал он, с силой сжимая вспотевшими пальцами ручку. На ладони почти не оставалось места для письма, — «я думал, ты не хочешь видеть меня».       Ответа снова не было довольно долго. Не несколько часов, конечно, но за пятнадцать минут Сонхва успел вновь всякого себе надумать, уверил себя в том, что оказался прав и Хонджун больше знать его не хотел. Он ждал простого ответного «хочу», но получил: «Увидимся завтра». Может, Сонхва себе придумал, но Хонджун как будто поставил жирную точку в их переписке: слишком категоричный был его ответ.       Удовлетворен Пак не был от слова совсем. Если Джун пытался взять его измором игнором, то его план работал отлично. Сонхва слишком явно ощущал его отсутствие, откровенно скучал и просто хотел назад своего лучшего друга, хоть и понимал, что как прежде не получится. Хонджуну он нравился. Сам же Сонхва до сих пор ни черта не понял по поводу своих чувств, а осознавал только одно: без Хонджуна ему тяжело. Что бы это ни значило.       Хонджун вернулся на следующий же день и подоспел как раз к обеду, и дело было совсем не в том, что Сонхва снова наготовил кучу всего и тысячу раз подогрел, а потом, используя максимум своих актерских способностей, притворился, что только садится за стол.       Было странно. Сонхва зачем-то делал вид, что ни того разговора, ни ссоры, ни затишья после бури у них не было, и вел себя как обычно, а Хонджун умело подхватил его игру. Обедали в итоге в тишине и неловкости, а позднее, когда Джун убрал тарелки в раковину и собрался к себе в комнату, Пак перехватил его уже в коридоре и развернул к себе за плечо.       — Я хотел извиниться, — выпалил он и взволнованно сжал губы.       Хонджун мягко убрал его ладонь со своего плеча и помотал головой. Выглядел он до сих пор уставшим, откровенно замученным даже после отдыха у родителей. Будь они в прежних отношениях, Сонхва бы утащил его на диван, завернул в плед, сунул в руки кружку с какао с зефирками и насильно заставил отдыхать. Теперь любой контакт, казалось, имел подтекст, а Сонхва все еще был не уверен, что думал по этому поводу.       — Ты не должен, — Хонджун изобразил блеклую улыбку, — это мне стоит извиниться за то, что скрывал от тебя правду. И за то что вспылил и наговорил тебе всякого. Ну, знаешь, про чувства и природу. Я потом сразу пожалел, — затараторил он, глядя куда-то за Пака, — может, это и правда, что ты ничего ко мне не испытываешь. Это нормально. Все в порядке, правда. Мы оба вели себя, как идиоты, так что давай просто забудем об этом, ладно? Если, конечно, ты больше не злишься на меня. И если ты вдруг… Неважно.       Хонджун вообще сам себя слышал? Сам себе верил?       Сонхва еще в начале этого бессмысленного, произнесенного на одном дыхании монолога испытал желание заткнуть Джуна любым способом, чтобы спасти их обоих от жуткой неловкости. Потом, слыша его пропитанный отчаянием и усталостью голос, захотел обнять и спрятать от этого мира. Чтобы Хонджун, этот маленький яркий человечек, перестал походить на грозовую тучу.       Все свои порывы нежности Паку удалось сдержать. Возможно, зря.       — Хорошо, — выдохнул он, вымученно улыбнулся, — я не злюсь. Все в порядке.       Они не вели себя, как идиоты. Прошедшее время не подходило к ситуации, зато настоящее точно описывало суть. Сонхва готов был набить себе на лбу красочное “придурок”, потому что его собственное поведение невозможно было объяснить логически. Сначала придавал огромное значение их связи, волновался, а потом вдруг резко махнул рукой и сделал вид, что плевать. И Хонджун вел себя не лучше: после того его неловкого признания он ни разу не заикался ни о каких чувствах, словно ничего и не было.       С одной стороны, жизнь налаживалась хотя бы отчасти: они перестали друг друга избегать и учились заново общаться и проводить время вместе. Вернулись совместные посиделки в гостиной на диване, поздние ужины после подработок Джуна, совместный сон на задних партах во время пар.       С другой — Сонхва конкретно себя загрузил, и сделать ему это, конечно же, было необходимо после того, как они сообща решили забыть о том вечере. Посиделки на диване превратились в бесконечное наблюдение за Хонджуном в попытке понять самого себя.       Сонхва определенно считал Хонджуна одним из самых привлекательных парней, которых он видел. Он и раньше так думал, просто никогда об этом вслух не говорил и не рефлексировал по этому поводу, но это же ведь совсем ничего не значит, так? Хонджун объективно был красив. Яркие точеные черты лица, широкая улыбка, отличная фигура — последнее для Пака также не было откровением: они жили вместе не первый год и видели друг друга в самых разных состояниях. Шоком для Сонхва стало то, что он всерьез задумался, нравился ли ему Хонджун в сексуальном плане, хотел ли он Хонджуна в том самом смысле. Природа ведь не ошибается и все такое.       Проблема лишь в том, что он не решался взять Джуна даже за руку, пока они в очередной раз зависали на диване, смотря новый сериал от Нетфликс. Вполне нормально для них обоих было сидеть максимально близко друг к другу, засыпать друг у друга на плече. Паку нравилось, когда Хонджун вдруг укладывался у него на коленях, нравилось перебирать его волосы, что происходило на автомате, и это определенно было более интимно, чем просто взять его за руку. Просто попробовать. Понять, какие чувства это вызовет.       Ему точно нравились маленькие ладони Хонджуна. Джун вообще весь был трогательно мелкий, и из этого факта произрастало желание Пака засунуть его себе в кармашек и защитить от мира, хотя защищать следовало от себя самого.       Но ладони Хонджуна! Сонхва смотрел на них, смотрел на Хонджуна в общем, пока на экране ноутбука шла уже третья серия сериала. Академия Амбрелла, кажется, но он не был уверен, так как совершенно не следил за происходящим. Хонджун сидел рядом, почти вплотную к Паку, и его рука как назло была в поле зрения — на его бедре. Сонхва чувствовал себя старшеклассницей, которая не решалась взять своего парня за руку в кино. С разницей в том, что Хонджун не был его парнем. Зато был его лучшим другом и по счастливой случайности соулмейтом. Один-один, Пак Сонхва.       Утомленный мысленными терзаниями и своей нерешительностью, он протяжно вздохнул и тем самым привлек внимание Джуна. Тот повернул к нему голову, глянул вопросительно, мол, все в порядке? Пак помотал головой: все нормально.       Почему это было так сложно? Почему Хонджун не мог сделать это сам? Из них двоих именно Сонхва вроде никогда не отличался особой решительностью. И собственная нерешительность его ужасно бесила — раздражительностью вот он зато всегда был известен. А в его случае злость — главный двигатель прогресса.       Он просто выждал, когда на экране начнется какой-то экшен, протяжно зевнул, под шумок положил голову Хонджуну на плечо и решительно взял его за руку. Прошла секунда. Сонхва почувствовал, как Джун хотел повернуться к нему, но сдержался, а потом сам переплел их пальцы и положил ладони себе на бедро. Вот так просто. Как что-то само собой разумеющееся.       Ладонь Хонджуна оказалась холодной, но Паку при этом стало странно тепло и еще более уютно, чем обычно. Всего лишь один крошечный жест, а просмотр сериала, за которым Сонхва совсем не следил, вдруг приобрел какой-то интимный характер. Хонджун держался за него крепко, словно не собирался выпускать, и… поглаживал руку большим пальцем. Сонхва прислушался — дышал Джун чаще обычного и вообще казался напряженным. Сонхва чуть приподнял голову, глянул вбок — Хонджун взволнованно кусал нижнюю губу, а по стеклянному взгляду казалось, что он тоже понятия не имел, что происходило в этом сериале. И тут он вдруг повернул голову, замер, сильнее закусил губу.       Не растерявшись, Сонхва смотрел в ответ и взглядом пытался донести: «Прости, что лишал тебя этого раньше».       Хонджун, казалось, пытался передать свое коронное: «Прости, что скрывал».       Отвернулись они синхронно, но в тот же момент на экране начались титры. Чертовски вовремя. Сонхва не сдвинулся с места, не пошевелился и Хонджун, только крепче вцепился в чужую ладонь. Повисла уже привычная неловкая тишина, которая, однако, гнетущей совсем не была. Так и сидели, пока Хонджун ради приличия не спросил:       — Еще серию посмотрим?       Сонхва чуть было не выпалил, что ему плевать: он все равно ни черта не понял и не запомнил. Вместо этого вякнул тихое: «Не хочу», подвинулся ближе, поудобнее уложил голову на остром плече и прикрыл глаза. С Хонджуном было тепло и хорошо. Всегда. Хотелось просто сидеть рядом, даже говорить ничего не нужно было. Или так считал только Сонхва, потому что Джун все еще был напряженным.       — Сонхва?       — М?       — Ты же знаешь, что ты не обязан делать это?       Снова здравствуйте, так сказать. Сонхва вздохнул, поднял голову и повернулся с выражением тотальной усталости на лице.       — Я не делаю ничего такого. Просто держу тебя за руку.       — Просто… если ты делаешь это из-за того, что я тогда сказал, то не нужно, я в порядке, — голос у Хонджуна чуть подрагивал, и он вдруг попытался высвободить руку, хотя сам еще секунду назад держался крепко-крепко. Пак ему этого не позволил. Откуда в нем вдруг взялось столько уверенности и решительности, он не знал. Видимо, самый сложный этап был преодолен, а дальше хоть бы что.       — Я делаю это, потому что хочу, — спокойно заверил его Сонхва.       И ведь не врал. Возможно, тогда он не был достаточно честен с Хонджуном. Да и с самим собой тоже. Потому что если копнуть чуть глубже, можно было обнаружить неисчерпаемую тягу к Хонджуну и желание быть к нему ближе, быть с ним рядом всю жизнь. С этим Сонхва справлялся с начальной школы.       Пытаясь понять себя, Сонхва прочитал в интернете несколько статей про виды влечения. Насчет физического он пока не мог ничего сказать, потому что не пробовал и откровенно стеснялся даже представить, но вот эмоционально и душевно его тянуло к Хонджуну всегда, что вполне объяснимо: они, в конце концов, кармически друг другу предназначены. Оставалось разобраться только с физической составляющей, и на этом моменте Сонхва сдавал позиции.       — Если мы собираемся, — выдохнул Хонджун, прерывая бесконечный поток его мыслей, — и дальше сидеть, держась за руки, я включу еще серию, чтобы мы не умерли от смущения в тишине.       Сонхва про себя решил ввести это в привычку. Сцепленные ладони, мимолетные касания, долгие объятия. Почти так же, как и раньше, только теперь со слишком явным подтекстом, которого он прежде не замечал. Хонджун его решению нисколько не сопротивлялся, но больно уж явно краснел с ним за компанию, чего точно не случалось в прошлом.       Пару раз они умудрились, как и до того злополучного разговора, заснуть вместе на диване. Точнее Хонджун, уставший после работы, просто вырубился у Пака на плече и натурально засопел, хотя обычно держался до последнего. Сонхва пришлось отложить учебник по стилистике, который он читал, чтобы уложить друга головой на подушку и накрыть покрывалом. Тут он и завис, разглядывая спящего Хонджуна и испытывая жуткие угрызения совести.       У них как-то само собой получилось, что Джун зарабатывал деньги на их пропитание и частенько пропадал на бесконечных подработках, а Сонхва, если было необходимо, делал за них обоих домашку, готовил, убирался, как примерная жена. Так исторически сложилось. В последнее время Хонджун, правда, пропадал все чаще, и усталость не просто отпечаталась на лице, а окончательно там прописалась. Сонхва уже не помнил его без мешков под глазами, но даже эти мешки не сильно Джуна портили. Сонхва все еще считал его самым красивым парнем. И милым к тому же. Совсем без подтекста.       Во сне Хонджун выглядел еще более очаровательно, казался моложе — совсем юным и маленьким. Паку становилось безумно стыдно, что он неосознанно взвалил все на его плечи. Ему стоило начать лучше заботиться о своем друге. Или правильнее сказать — соулмейте?       Он укрыл Хонджуна получше, спрятав под покрывалом по самый подбородок, а после подумал и решил: спать на их жестком диване всю ночь не самая лучшая идея. С утра Хонджун точно проснется разбитым и с болью в затекших конечностях. Потому Сонхва, сильно не думая о том, как это может выглядеть, поднял его вместе с покрывалом и понес в комнату. Любой человек бы проснулся, но Хонджун продолжал сопеть, даже когда его опустили на кровать и накрыли одеялом.       Сонхва должен был сразу уйти, но остался — просто захотелось. Он присел на краю кровати и снова уставился на спящего Хонджуна, хотя в комнате, освещаемой только убывающим месяцем за окном, мало что можно было разглядеть.       Судьба, наверное, все-таки не ошиблась, когда создала их родственными душами. Паку, наверное, все-таки нравился Хонджун. Черт знает, в каком именно смысле — может, во всех сразу. Ему искренне хотелось быть рядом с Хонджуном, дарить ему всю имеющуюся заботу, хотелось прикасаться к нему и быть причиной его улыбки. Даже сейчас Сонхва хотел просто лечь рядом с ним, обнять и уснуть прямо так, потому что, если честно, сон рядом с Хонджуном всегда был самый крепкий. Решимости ему хватило только на то, чтобы придвинуться чуть ближе и наклониться над умиротворенным лицом Кима.       — Я делаю тебе больно, Хонджун? — внезапно прошептал Сонхва то, что давно было на уме. Едва заметное шевеление пушистых темных ресниц осталось им незамеченным. — Тем, что не даю тебе никакой определенности? Не подпускаю ближе? — он говорил совсем тихо, на грани слышимости и остановиться не мог. Смелости спросить Хонджуна о том же самом при свете дня катастрофически не хватало. — Иногда думаю: может, мне все это вообще не нужно. Отношения и все такое… — он замолчал на пару секунд, подумал, стоит ли продолжать выговариваться спящему другу, но язык уже развязался. — Я же уже люблю тебя достаточно сильно. Как друга… Наверное. И я с тобой, всегда с тобой и никуда не собираюсь: не хочу. Ты уже мой самый близкий человек. Не знаю… Может, я просто асексуален и мне реально не нужно большего? Я знаю, что это нечестно по отношению к тебе, и мне больно от того, что мне нечего тебе предложить.       Вот так Сонхва ловко ушел от боли предательства к боли иного характера. Ничего, наверное, не изменилось бы, узнай он раньше: что сейчас, что шесть лет назад ему нечего было предложить Хонджуну. И это было самое отвратительное осознание в его жизни. Теперь он чувствовал себя предателем.       Поборов желание уткнуться Хонджуну в грудь и завыть от необъяснимой тоски, сжирающей изнутри, Сонхва выпрямился, влепил себе мысленную пощечину, постарался прийти в себя. Что-то не позволяло ему уйти так просто, и предчувствие не подвело: Хонджун уже через несколько секунд открыл глаза. Он не двигался, даже позы не поменял, а просто смотрел. Пак же надеялся, что это он свою тоску проецировал на друга, а не видел в его глазах его собственную.       — Ты заметил, как я больше ни разу не заговорил об этом и пытался убедить тебя, что все в порядке? Потому что это правда, — заговорил Хонджун совсем тихо. Сонхва приходилось прислушиваться, чтобы разобрать слова. — Ты не делаешь мне больно: я ничего от тебя не жду и не требую. Мне хватает того, что ты рядом. Все хорошо, Сонхва, — губы Хонджуна шевельнулись, растянулись в слабой улыбке, из-под одеяла выбралась холодная ладонь и ободряюще сжала ладонь Пака.       Только вот почему в голосе Джуна так явно слышались отчаянные нотки?       Ответить Сонхва оказалось нечего. Он не поверил Хонджуну ни на йоту: слишком хорошо знал его, так же как себя. Они, в общем-то, были похожи до абсурдных деталей в этом плане. Оба страдали от самопожертвенности последней степени. Хонджун был готов до конца своих дней страдать и нести бремя человека, которого не принимал до конца его соулмейт. Ту же самую роль играл Сонхва на протяжении последних лет.       — Только у меня один вопрос, — прочистив горло, добавил Ким уже более уверенным голосом, приподнялся до полулежачего состояния, — и я хочу, чтобы ты ответил мне на него честно.       Или Сонхва ошибался. Или просто забыл о том, как они оба из состояния отчаяния переходили в… нечто другое. Это не назвать было агрессией — просто вдруг гордость возрождалась из пепла, прикопав под ближайшим кустом эту пресловутую жертвенность, и говорить вдруг начинала именно она.       Пак кивнул, мол, спрашивай. Он был готов почти ко всему.       — Я приму любой твой ответ, предупреждаю. Но только в том случае, если он окажется правдивым. Учти, что я знаю, когда ты врешь.       Он снова кивнул, но уже не так уверенно.       — Я хочу, чтобы ты посмотрел на меня, — Хонджун резким движением сбросил одеяло на пол, — посмотри на меня внимательно и ответь: ты в самом деле совершенно ничего не испытываешь ко мне или просто боишься признаться в этом сам себе?       Вместо того, чтобы начать оправдываться, убеждать и Хонджуна, и себя самого, Сонхва правда посмотрел. Окинул Хонджуна взглядом от взъерошенной макушки до желтых носков с рисунками маленьких арбузов. Потом поднял взгляд настолько, видимо, испуганный, что Хонджун первым сформулировал это категоричное:       — Боишься.       У Пака на спине выступил противный холодный пот, ладони неприятно вспотели, и ему пришлось вытащить из захвата ту, что сжимал Хонджун.       — Я вижу тебя насквозь, Пак Сонхва, — произнес Ким с неожиданной строгостью. — Я бы принял любую правду. И твою асексуальность, в которую не верю, и твою неспособность полюбить меня именно в том плане, в котором я хочу. Но ведь это не так.       Он вздохнул, помотал головой и подполз ближе к одеревеневшему Паку. Вновь взял за руку, заглянул в глаза.       — Ты самый закрытый человек, которого я знаю, даже для самого себя, но я-то тебя вижу. Я вижу, когда ты напуган, и прямо сейчас ты до ужаса боишься признаться самому себе, что тоже можешь хотеть меня во всех смыслах. Я не говорю только про физическое влечение — да, я внимательно изучал твою историю поиска, — я говорю… вообще, — договорив, Хонджун вздохнул тяжело, будто бежал кросс, и нервно сжал губы. Сонхва на них зачем-то целенаправленно посмотрел, что не осталось незамеченным — Хонджун их расслабил, пробежался языком.       С одной стороны, Паку хотелось взбунтоваться, ядовито выплюнуть Джуну в лицо тысячу и одно обвинение, упрямо доказать, что он не прав, разозлиться, вывести его из себя. С другой стороны, он понимал, что в нем говорил тот самый страх, о котором Хонджун вел речь.       — Можешь молчать, сколько хочешь, — он расслабленно пожал плечами, — я уверен в том, что говорю, потому что сам через это прошел шесть лет назад. Это идиотское осознание, что влюбляешься в человека своего пола, понимание, что твой соулмейт — парень, а не девушка, которая может родить твоим консервативным родителям внуков. Я помню все это, и мне жаль, что тебе тоже приходится через это проходить.       В какой-то момент Сонхва внутренне сдался, внутри что-то переломилось, и появилась благодарность Хонджуну за то, что он все понимал без слов. Потому что Пак буквально не произнес ни слова, а в голове не пронеслось ни единой здравой мысли, зато все, что говорил Хонджун, отзывалось в сознании.       — И именно поэтому я буду ждать, пока ты не будешь готов принять меня всего целиком, любить меня во всех возможных смыслах этого слова, быть моим полностью. Точнее, я уже знаю, что ты меня любишь, но я подожду, пока до тебя самого это дойдет, хоть ждать мне уже чудовищно надоело. Но ничего, — упорно храбрящийся Хонджун сверкнул в полутьме яркой белозубой улыбкой и решил окончательно добить Пака: — я знаю, что настанет день, когда ты захочешь меня всего без остатка себе в вечное пользование. По-другому быть не может. Чтоб ты понимал, я домой уезжал тогда, чтобы поплакать маме в жилетку, что мой соулмейт меня не любит, а потом вдруг резко мозги назад встали. Я ведь чуть не сдался, но вовремя одумался: не бывает такого, Сонхва, и ты меня поймешь, и Сана с Уёном, которые друг от друга отлипнуть не могут, поймешь. Просто никто не виноват, что из нас двоих именно я соображаю быстро, а ты — туго и со скрипом.       В этом был весь Ким Хонджун — главный адепт позитивного мышления и упорства, даже если до оптимизма и веры в светлое будущее ему приходилось добираться вплавь брассом через Северный-Ледовитый или банально лезть через тернии к звездам.       Только вот Сонхва был ни жив, ни мертв еще после «…захочешь меня всего без остатка в вечное пользование…». Ему сделалось физически нехорошо, дышать стало труднее, а липкий холодный пот успел впитаться в футболку. Голова была готова взорваться от слишком ярких картинок того, как они с Хонджуном делали друг друга… своими. Именно в том самом физическом плане, которого Сонхва боялся, потому что и в эмоциональном, и в душевном, и в кармическом он давно признал, что Хонджун — целиком и полностью его человек.       В комнате было практически темно, в окно тускло светил убывающий месяц, и Сонхва был благодарен судьбе не только за понимающего Хонджуна, но и за то, что Хонджун сейчас не видел его пылающего лица. Тот, казалось, вообще на него не смотрел, а изучал их все еще сцепленные ладони, о которых Пак как-то позабыл, придавленный тяжелым грузом собственных нахлынувших мыслей и потоков воображения.       Хонджуну, наверное, все эти годы было чудовищно мало их «дружеских» объятий. Он здоровый парень, и, боже, они оба были в курсе, чем можно было заниматься целый час в ванной или зачем с многозначительным хлопком запирались двери в комнату, словно намекая, что лучше бы не входить в ближайшее время. В принципе понятно, почему Хонджун не верил в асексуальность Пака. Он и сам в нее так-то не верил, ляпнул просто на эмоциях.       — Если ты не скажешь что-нибудь сейчас же, я подумаю, что все мои слова пролетели мимо твоих ушей, смертельно обижусь, соберу вещи и уеду к родителям, — шутливо грозным тоном Хонджун прервал затянувшуюся паузу и тихо засмеялся. Смех у него был такой… бархатистый.       — А мы уже женаты, чтобы ты мне так угрожал? — С претензией спросил Сонхва, повернул голову и глянул исподлобья как будто бы мрачно. В уголках губ была надежно спрятана дурацкая ухмылка. — Прости, я просто… — Он замолк, судорожно облизнул пересохшие от волнения губы и виновато улыбнулся.       Хонджун, мотнув головой, скользнул ладонью по его руке вверх к плечу, крепко его сжал и подарил ответную улыбку.       — Все нормально. И, кстати, в моей голове мы женимся каждый раз, когда ты меня обнимаешь — понимаешь степень моего отчаяния, да? — Он ощутимо похлопал Пака по плечу, засмеялся. — Потом понимаю, что мы бы с тобой вряд ли поженились раньше тридцати. Потом снова думаю и понимаю: а почему бы и нет? Я вряд ли когда-нибудь слезу с твоей шеи, а ты сам говоришь, что никуда от меня не уйдешь, так что…       — Ким Хонджун, — угрожающе процедил Сонхва, за угрозой пытаясь спрятать вновь нахлынувшее смущение. В ответ ему засмеялись звонче прежнего, но смех тот был слегка неловкий, словно смущение одолевало не только Пака.       А через мгновение смех утих, и Хонджун, преодолев последние разделявшие их сантиметры, порывисто обнял его за плечи, практически на колени залез и уткнулся носом в шею. Отчаянно так, с чувством. Это был тот самый человек, который не любил, когда к нему прикасались без дела (что совершенно не касалось его лучшего друга). Он же теперь цеплялся узловатыми пальцами за футболку Пака и горячо и часто дышал ему в шею.       — Чтоб ты понимал, ты не один все это время был готов умереть от смущения, — вся бравада с Хонджуна спала, как будто не было, и перед Сонхва предстал тот самый уязвимый крошечный Хонджун, которого хотелось спрятать и защищать.       Обнимать его было делом привычным, но теперь, когда каждое касание виделось в другом свете, Пак делал это крайне нерешительно: медленно скользнул ладонями по бокам, спустил их чуть ниже талии и остановил на пояснице. Хонджун был теплый и казался теперь еще более уютным и родным.       — Посидим так немного, а потом я отпущу тебя спать, ладно? — И снова этот уязвимый голос расчувствовавшегося Хонджуна. Таким его, Сонхва был уверен, никто не видел, кроме, может, родителей.       — Я могу лечь здесь, — Сонхва и сам не понял до конца, каким образом слова слетели с его губ и какой частью мозга он думал, когда их произносил, а потом вдруг пожал плечами и кивнул, подтверждая сказанное, — если хочешь. Мы же так уже делали.       Словно в замедленной съемке, Хонджун отстранился от него, вцепился ладонями в плечи и посмотрел, широко открыв глаза. Одна рука спустилась вниз с плеча и слепо шарила в воздухе, пока он бормотал глухое:       — Подожди… Где мой телефон? Нужно проверить, какое сегодня число. Вдруг я забыл, что у меня день рождения? Или Рождество?       — Хонджун, — позвал Сонхва, привлекая к себе внимание. Он подождал, пока во взгляде Кима появится хоть капля осознанности, ободряюще ему улыбнулся и мотнул головой в сторону подушки, — ложись спать. Я разрешаю нам с тобой завтра не ходить в универ и весь день лежать и восстанавливать нервы, а то у меня с тобой их не осталось ни капли.       — И это он мне про нервы что-то говорит, — фыркнул Хонджун, но с коленей слез, — Паку резко стало прохладно и как-то пусто, — после чего заполз под одеяло и подвинулся.       Сонхва спустя секунду колебаний лег рядом, неловко перевернулся на спину и уткнулся взглядом в потолок. Кожей чувствовал теплого Хонджуна рядом, и вновь ощущение было почему-то новое, хотя они лежали вместе сто раз прежде. Наверное, тогда Джун просто не намекал своему лучшему другу, что хочет его во всех возможных проявлениях, и уж точно не говорил об этом прямым текстом. Сонхва пришлось сглотнуть подкативший к горлу ком.       — Сонхва? — Раздалось сбоку и заставило Пака повернуть голову на тихий голос. — Я правильно понимаю, что ты меня не отвергаешь, принимаешь все мои «хочу» в твою сторону и даешь мне шанс?       Сонхва вполне мог бы загрузиться по полной программе, пасть обратно в рефлексию, но выбрал путь более простой, тем более что он в тайне от всех был согласен когда-нибудь в будущем признать правоту Хонджуна. Он еле-еле выдавил из себя тихое: «Допустим».       — И тогда мне можно сейчас обнять тебя так, как я хочу? — С надеждой продолжил воодушевленный Хонджун, и одному Будде было известно, что дало Сонхва смелости кивнуть в ответ на этот вопрос. — Тогда повернись ко мне.       Невольно напрягшись, Пак столь скромную просьбу все же выполнил, и Хонджун неожиданно оказался опасно близко. Его лицо было в нескольких сантиметрах, теплое дыхание на выдохах щекотало кожу. На талию легла маленькая, но бойкая ладонь, спустилась к пояснице и вынудила Сонхва придвинуться еще ближе. Воздух в легких резко закончился.       — Не бойся меня, — это был все еще тот уязвимый, однако по-прежнему более решительный, чем Сонхва, Хонджун, продолжающий читать мысли. — Просто посмотри на меня. Видишь? — Пак нерешительно кивнул, и ему тут же лучезарно улыбнулись. — Привет, Сонхва, — вот это прозвучало максимально неожиданно. Он открыл было рот, но чужая рука, исчезнув с поясницы, вдруг оказалась возле его лица, и палец коснулся губ, заставляя замолчать. — Меня зовут Хонджун, и я твой человек.       До Пака доходило медленно, что именно так мог бы начаться их первый диалог в качестве соулмейтов.       — Я знаю, что поступил паршиво по отношению к тебе, — продолжил тем временем Хонджун, и голос у него отчего-то дрогнул, — я никогда не должен был врать, потому что ты это все, что у меня есть.       Сонхва не мог перестать думать о том, как все могло бы быть тогда, шесть лет назад: он бы показал Хонджуну свои исписанные руки, а Хонджун бы закатал рукава рубашки и показал свои. И это неловкое «привет, я Хонджун, твой соулмейт» точно бы прозвучало, несмотря на то, что они уже были знакомы.       Сонхва вновь было нехорошо. Одновременно и жарко, и холодно, и в животе — то странное щекочущее чувство, как будто от касаний хрупких крыльев пресловутых бабочек.       — Это уже случилось, да, но моя ложь никогда не отменяла того, что я твой, что я… — договорить Хонджуну было не суждено: Сонхва подался вперед, преодолел последние сантиметры, положил ладонь на щеку Джуна и, вмиг растеряв храбрость, робко коснулся его губ своими. Хонджун рвано выдохнул, словно ему воздух из легких выбило, замялся, но спустя пару секунд запустил ладонь в волосы Пака, рванул его на себя и утянул в поцелуй.       Губы у Хонджуна были обветренные, чуть потрескавшиеся, но оттого не менее чувственные. Дыхание — теплое и неровное, ладонь в волосах — требовательная. Сонхва целовал его так, словно целовался в последний раз в жизни, а для себя понимал, что последний поцелуй у них случится только на смертном одре. Он давал Хонджуну шанс, давал шанс самому себе, им обоим, предназначенным друг для друга. И это было так до безумия дико и так правильно, что становилось больно под ребрами от выплескивающегося через края счастья.       Сонхва, который искренне полагал, что ему никогда не хватит смелости первым поцеловать Хонджуна, теперь целовал его и не мог оторваться, внезапно ощутив, что ему было недостаточно.       Успокоить порыв чувств удалось, только когда за окном забрезжил мрачный туманный рассвет. Хонджун лежал, обняв его за талию и уткнувшись носом в изгиб шеи, а Сонхва расслабляюще гладил его по спине, испытывая небывалую легкость. Он убаюкивал Хонджуна, который из-за своих убедительных монологов перенервничал и, пока они целовались, потерял контроль над собой, и начал дрожать.       Джун казался ему самым невозможным человеком в его жизни: бойкий, энергичный, решительный с виду, а внутри — самое уязвимое создание, отчаянно нуждающееся в защите.       Возможно, они оба придавали слишком много значения своей связи, но… Хотя нет, невозможно. Сонхва, когда-то убедивший себя в том, что не так уж ему нужен соулмейт, в пух и прах разнес собственные убеждения, испытав невозможное чувство единения и близости с самым родным человеком. Хонджун был ему нужен, жизненно необходим рядом, под боком.       Просто Паку не сразу удалось перестать пугаться мысли, что Хонджуна он себе хотел всего полностью и без остатка во всех возможных смыслах.