Phalaenopsis amabilis: дикий цветок.

х х х

Четыре года и восемьдесят пять дней спустя

1.

Heaven only knows how much I love you Heaven only knows how much I care And even if the sky fell from above you You know that I'll always be there For you

3 Greenwich Ave, NY 10014-3543 Сяо Чжань не может понять мотивацию нахождения маленького горшочка с орхидеей на столике. Эта деталь дизайна никак не вписывалась в атмосферу ресторана, да и на других столиках «вражеского» эстетическому вкусу объекта не наблюдалось. Чжань тянется к лепесткам кончиками пальцев. Мелкий, дикий цветок, чья родина — Китай. Они отличаются от тех, что можно купить в любом цветочном на углу. Расцветкой, структурой, даже формой. У этой орхидеи киноварь от сердцевины переходит к нежному оттенку персикового. В Китае продажа диких орхидей — табу, правда, как и во всём, никто не отметал нелегальных путей сбыта. Запретные рынки пестрели цветами, которые прибывали не только со всех уголков страны, но и из Лаоса, Бирмы и Вьетнама. Достать такой горшочек и иметь возможность разместить его на столике в Нью-Йоркском ресторане итальянской кухни стоит немало. Но Сяо Чжань предпочёл бы этим тратам нечто другое. Ван Ибо опаздывает. Сяо Чжань отрывает от орхидеи самый маленький из лепестков. Они не виделись где-то три месяца? Ладно, кого он обманывает. Они не виделись восемьдесят пять дней. Красивая цифра. Чжаню нравится. Он тянется к своей поясной сумке, которую неизменно носит через плечо, выуживает смартфон и бездумно листает входящие сообщения. Издательство, университет, студенты. Ничего от Ибо. Наверняка потому что он отослал машину и уселся на байк, лавирует через пробки Манхэттена. Чжань успевает представить себе это. Особенно извечную привычку стягивать кожаные перчатки зубами с пальцев. Ван Ибо входит в ресторан. На нём костюм. Ничего сверх, casual вариант от Prada: двубортный крой, кидмохер, акцент на талии, элегантность подчеркивается классикой лацканов, но весь официоз смазывается за счёт насмешливой черной футболки под низ, с излюбленными побрякушками поверх. Чжань знает это, потому что сам покупал этот костюм и каждую «побрякушку» для Ибо. Как и ролекс на его левой руке. И обувь. Теорию с байком приходится отмести, Ибо не настолько пафосен, чтобы катать на нём в костюме, хоть кто-то мог бы и поспорить. Значит, просто стоял в пробке. Ван Ибо находит Чжаня взглядом сразу же, ему не приходится блуждать по залу и приглядываться. Улыбка едва заметна, но она есть. Чжань отвечает тем же и вопросительно вскидывает бровь, когда Ибо, прежде чем подойти наконец, перехватывает под локоть официанта и шепчет что-то ему на ухо. Первым делом Ибо расстегивает пиджак, перекидывает его через спинку стула, при этом не отводя от Чжаня взгляда, рассматривая его сверху вниз. Ибо плюхается напротив совершенно не в джентльменской манере и шумно вздыхает, комментируя это коротким «наконец-то». Интересно, что именно из всего: в масштабе одной поездки из Манхэттена в Гринвич или ожидания встречи в течение этих месяцев? Чжань не уточняет. Он складывает руки на груди. — Ты решил не предупреждать меня о том, что задержишься? — М-м. У меня нет денег на счету, гэгэ. Пополнишь? — Ха-ха. Очень смешно. Не думал пойти в стендап? Ибо улыбается на это саркастичное «ха-ха» куда искреннее. Смотрит, склонив голову набок. Чжань думает, что готов к любому выпаду, но когда Ибо спокойно констатирует «гэгэ все такой же красивый», тот все равно чувствует это щекочущее чувство по телу. Господи, как он жалок, а. — Чудеса правильного питания и шести часов сна в сутки. — Прогресс. Им приносят меню, но вместе с ним — бутылку розового вина. Ах, вот, что Ибо шептал на ухо официанту, ну конечно. Сяо Чжань закатывает глаза. Бокал наполняют, Чжань наблюдает за этим мрачно и тихо просит налить больше половины, добавляя вежливое «большое спасибо, вот так хорошо». Ибо отказывается от вина вовсе, предпочитая воду. Он озвучивает заказ за обоих, ведь прекрасно помнит, что предпочитает Чжань из итальянской кухни во время ужина посреди недели. Чжань потирает шею, затем складывает руки в замок перед собой, устроив локти на столике, и поднимает на него взгляд с легким прищуром: — Ты хочешь напоить меня и развести на секс? Не стоит, я и так на него согласен. — Я уже научился не обижаться на то, что ты думаешь за меня и приписываешь мне коварные планы, гэгэ. Отпустил тебя из Шанхая, согласившись с тем, что мы постоянно ссоримся и моя ревность приобретает опасные очертания для нас обоих, а ты задыхаешься в Поднебесной, не имея за углом свой Бродвей и бранчи-ланчи с де ла Рентой и Демной. М-м. Хожу к психологу, как и ты. Все ещё считаю это лишним, но с Деборой весело, особенно по скайпу, она один раз тупо уснула под мое нытье. Я уже даже перестал злиться на то, что ты подозревал меня в измене. О, и моё любимое. «Давай попробуем свободные отношения». Только вот мы убьём друг друга, если на самом деле попробуем быть с кем-то ещё, тут мы же не врём себе, правда? Мне и не хочется. Тебе, как я понимаю, тоже не хочется, ты делал это «ради меня». Такое великодушие. Сплошной блядский прогресс. — И именно поэтому ты решил утопить меня в пассивной агрессии сейчас, да? Так мило, диди. Я польщен. Вау. Ван Ибо улыбается и наклоняется к нему ближе, шепча на полтона ниже: — Ты ведь скучал. Чжань не отвечает, только делает пару глотков вина, обводит губы языком, когда ставит бокал на темную скатерть, откидывается на спинку стула. Château d’Esclans. Послевкусие кажется немного маслянистым, Чжань улавливает нотки засахаренного имбиря и что-то от ананаса. Ровно так, как он любит. И Ван Ибо прекрасно об этом знает. Когда они успели стать настолько отвратительными и куда делось всё то светлое и нежное, что всегда скользило между ними, словно шелк по постели? В какой момент всё начало спускаться по спирали на дно? До Шанхая? Во время Шанхая? С того момента, как взгляды пересеклись на озере в проклятой Миннесоте? Что они друг с другом сделали, и разве это можно исправить? Или они всегда такими были, просто в начале захотелось прикинуться чем-то великим, с тех самых страниц романов и кинолент жанра мелодрамы, где всё и всегда заканчивается поцелуем посреди толпы? Столько банальных вопросов. И нет сил ни на один ответ. А нужны ли они? — Давай поговорим не о нас. Ибо кивает, наливает себе воду в бокал и чокается с бокалом Чжаня, за что награждается очередной усмешкой. Ван Ибо делает пару глотков, вооружается хлебной палочкой. Он подносит её ко рту, изображая микрофон, и задает вопрос: — Как твоя книга? Чжань морщится вместо ответа и снова пьет. Ибо поджимает губы, Чжань следует его примеру, берет хлебную палочку с прованскими травами, но просто зажевывает ею вино. Ещё одна попытка, только Ибо сует гриссини обратно в высокий стакан, не подавляя вздоха: уже и подурачиться нельзя. — Как дела с показом? Я прилечу на него, все ещё считаю эту затею замечательной. И нет, я не считаю, что это «всего лишь пройтись», даже не начинай эту волынку. Сяо Чжань вздыхает и фокусируется на нём. Наконец-то никто не отводит взгляд первым, они просто смотрят друг на друга. Тяжело и жадно одновременно. Ибо вскидывает брови, словно ожидая от Чжаня чего-то ещё. Это «чего-то» виснет в воздухе незаданными вопросами, притяжением сильнее гравитационного, и какой-то беспомощностью. Бессилием. Это часто называют «любовью». Беспощадной, упрямой, бескомпромиссной тварью, которая не учитывает эго другого, а просто хочет его сожрать, чтобы этот другой стал частью тебя на веки веков. Аминь. Её нужно воспитывать. Укрощать. Объединиться против, чтобы выжить. Говорят, она бывает и другой, но непонятно: это как кому повезет или её возможно трансформировать именно вот в то, светлое и долговечное? Нет? Да? Сяо Чжань без понятия. Он так мало об этом знает, знает это и не раз убеждался. Способный только размышлять, но никогда не делать. Официант приносит тушеные артишоки. Ибо решает сменить вектор своего вечера, он планировал оставаться холодным, взрослым и ответственным, а значит — не пить. Но так было до того, как он увидел Чжань-гэ спустя столько месяцев их «профилактического перерыва». Теперь, чтобы держаться, ему нужно выпить. Точка. — … я был бы счастлив, если бы в Гуанчжоу, Чунцине и Шанхае, и особенно в Нью-Йорке, били бы палкой за то, что люди мусорят. Ну если не доходит до людей, а? Ну или хотя бы штрафы повысить в два раза. Да, сейчас ситуация куда лучше, чем была, но нужно, чтобы так было не только в центре, а в каждом районе! И чтобы люди сами, сознательно так поступали! — Да-да, я понял, что ты фанат Ли Куан Ю. Тебя когда-то били палкой, а? Меня вот били. Телесные наказания в двадцать первом веке и смертная казнь… Ну, не знаю, Бо-ди. Хотелось бы верить, что люди уже достаточно эволюционировали для того, чтобы не прибегать к этим методам, нет? Подумай о более примитивной аллегории. Грубый учитель, который наказывает своих учеников телесно и унижает их, разве так он не взращивает ещё больше жестокости и ненависти? И приплюсуй ощущение никчемности. К чему это может привести, darling? Меня пугает твое рассуждение о людях, как о неразумных существах, которых нужно тыкать носом, как щенков. — А меня всегда пугает твоя способность упорно видеть мир и людей в нем лучше, чем они есть, вопреки тому, что ты из раза в раз лично сталкиваешься с их говном и пытаешься выкорчевать собственное, страдая на тему того, что оно вообще в тебе есть, но алло, ты не святой агнец. Прекрати, я тебя прошу. Тебе подлить? — А ты не неси хрень. Вопреки всем этим высоким экономическим показателям, о которых ты с упоением мне тут заливаешь, Сингапур в жопе по коэффициенту счастья и удовлетворения от жизни, окей? И если бы не прошлое бытие Британской колонией, не военные базы… Это уже я тебя прошу. Да, пожалуйста. — М-м. Ну, Чжань-гэ сам рассказывал об эксперименте с крысами. Когда им давали все условия для шикарной жизни, им не приходилось ни о чем заботиться и стресс был сведен к минимуму, а они сначала перестали плодиться, а потом, за каким-то хреном, упали в каннибализм. Люди нуждаются в том, чтобы бороться за что-то или против чего-то, постоянное преодоление делает их куда счастливее, разве нет? — Так, тебя надо переключить с этой темы, я понял, и больше не наливать. О, так диди действительно слушал мои лекции? — Да. Перед тем как трахаться с тобой в комнатке кампуса. Это было такой прелюдией, помнишь? Ты говоришь что-то вроде «отойдя от темы фотоискусства, хочу заметить кое-что об истории, чтобы вы точно осознали значимость этих снимков и то, как они были сделаны». Сяо Чжань бьет его под столом, кроссовок с выразительным Gucci проходится по лодыжке и Ибо наигранно ойкает, чтобы расплыться в улыбке после. Он влюблен, он снова в тысячный раз влюблен в человека напротив. В его шалый, подернутый пеленой алкоголя взгляд, порозовевшие по той же причине щеки, то, как он оттягивает воротник рубашки сейчас, прочищает горло, затем глупо смеётся, когда Ибо продолжает цитировать что-то про объективы, и закатывает глаза. О-о. Как он закатывает глаза и отводит взгляд, покачивая головой и выговаривая это укоризненное и нежное (спасибо, вино) «Бо-ди». Что там? Микеланджело? Да Винчи? Рембрандт? Не, хрень это всё. Замедленная съемка таких моментов: вот, где обитает искусство. Ван Ибо хотел бы проговорить всё это вслух, но только закусывает губу и смотрит. Они только что закончили с осьминогами, это было второе блюдо. Впереди десерт. Крем-брюле. Можно будет от души побить карамельную корку десертной ложкой. Ибо облизывает губы и опускает взгляд, обхватывая бокал пальцами. — Напомни… почему мы расстались? Чжань выдает хриплый смешок и допивает вино одним махом. Ибо тянется к бутылке, чтобы разлить им по новой. Это уже вторая. «Шепчущий ангел», 2012 год. Ибо невольно бьет воспоминанием, как один из чиновников назвал Чжаня «ангелом Шанхая» и это прозвище крепко к нему прикипело, унесенное радостной волной китайского СМИ. Ван Ибо немного переливает через край, шикает сам на себя, и наклоняется к бокалу, чтобы отпить. Он слышит короткий смешок, затем долгий выдох. Чжань тоже пьет своё вино. Самое бледное из всех бледных розе, почти что вода. Вкус свежести и лета. — Любви оказалось недостаточно. Ибо выпрямляется. Пытается уловить взгляд Чжаня, но тот только играет с бокалом: катает вино по стенкам стекла, наблюдает за ним, словно не он сам виновник этих колыханий. — Разве? Чжань смотрит на него через призму бокала, подняв его на уровень глаз, улыбается лишь уголками губ, как умеет только он, и кивает, прежде чем снова пригубить вино, а в итоге допивая его всего за пару больших глотков. Пустой бокал ставится рядом с горшочком дикой и нелегальной орхидеи. Чжань бросает оторванный лепесток в бокал. — Хочу выйти покурить. Ты со мной? Глупый вопрос. Очередной глупый вопрос. Ибо кивает, встаёт, подхватывая пиджак со стула, перекидывает его через руку и кивает на выход. У него есть множество своих вопросов, но он просто не решается их задавать. Курить Чжань стал в Шанхае. Как-то так случилось, Ибо не спрашивал. Он знал, что по молодости Чжань немного этим страдал, да и впоследствии иногда покуривал травяные сигаретки — что-то про шалфей и какие-то там сборы? Это было почти что ингаляцией, обманывало мозг, а если верить этикетке — даже улучшало там кровообращение. Хрен знает как. В какой-то момент Китай довел Чжаня и он купил пачку премиум-класса. Затем ещё одну и ещё. Ибо вообще не мог понять, что происходит. Ему в принципе было немного не до этого: отец отошёл от дел. Вот так просто. Официальная версия не была связана с болезнью, что хорошо, конечно, но лишь добавляла вопросов. Он просто заявил на пресс-конференции, что устал, а закончил её и вовсе изречениями Конфуция. Ибо долго этому не верил, так что с упрямством пытался докопаться до правды. И она, всё же, оказалась непоправимой. Аневризма. Маленькая хреновина где-то в мозгу его отца, которая могла лопнуть в любой момент, заставляющая думать о том, на что действительно стоит потратить остаток жизни. Ибо не имел ничего против, так что спокойно взвалил на свои плечи управление компанией, конечно же разделяя многое с Брайтом. Это был переломный момент полтора года назад, когда всё начало катиться, мягко говоря, в окончательную жопу. Чжань старался его поддерживать и казалось, что вроде всё и хорошо. Они справляются. Особенно на снимках вездесущих папарацци. На деле получался фарс и маразм. Разбитые о стену бутылки, отвратительные ссоры, бесконечный цикл ругани с моментами перемирия в виде секса и долгих объятий посреди разъебанной спальни. От этого устаёшь. От этого, не друг от друга. Вот в чём странный парадокс. Ван Ибо не курит, но у него с собой зажигалка zippo. Он клацает ею, впитывает, как Чжань наклоняется к огоньку и затягивается. Красивое зрелище. Но хреновое в своей сути. Ибо тихо говорит, подменяя «надеялся» другим глаголом: — Я думал, что ты откажешься от этого, когда вернешься в Нью-Йорк. Чжань пьяно и легко фыркает, обнимая себя одной рукой, выдыхает дым в прохладу третьей авеню. Надо было бы накинуть на себя куртку, всё же, сентябрь уже не такой нежный, как был в начале. Они отошли от входа ресторана, как раз к вытянутой мусорке, рассчитанной на тех, кто все ещё является пленником пагубной привычки. На другой стороне улицы несколько фотографов. Чжань не знает, подарят ли они им сенсационные снимки или нет, учитывая, что их встреча и без того «событие» — весь интернет был уверен, что их сказка закончилась провалом. Чжань как-то натыкался на статью, где их историю каким-то образом притянули к красивой легенде о Уоллис Симпсон и Эдуарде VIII. Возможно, что-то и было. Чжань — предавший КНР прохвост запада со своими сомнительными талантами и книжонками, Ибо — наследник уважаемой корпорации, выходец из семьи, чья репутация равна эталону. Только вот Ван Ибо не придурок, чтобы отрекаться от всего ради Чжаня, учитывая, что тот скорее его самолично придушит, чем позволит такую нелепость. Уже плавали, знаем. Чжань затягивается ещё раз, чуть прищурившись. — Я отказался и так от слишком многих удовольствий в жизни, так что оставь мне мои жалкие сигареты. Я курю всего одну в день. А когда ты рядом, то это вообще святой ритуал. Ибо хмыкает и молчит какое-то время. Подметив, что Чжань явно не наслаждается порывами ветра, он снимает с руки пиджак и кивает пару раз, переходя на свой лоянский акцент, повторяя «давай-давай». Чжань сдаётся и накидывает Prada на плечи. Клишированная нелепость, вызывающая усмешку. Щелк-щелк-щелк. Ибо зачесывает волосы назад, затем сует руки в карманы брюк и смотрит на Чжаня, склонив голову набок. — Я провоцирую в тебе тягу к саморазрушению? Чжань улыбается и переводит на Ибо взгляд. Тот чуть вскинул голову, смотрит уже прямо, в этом улавливается легкий вызов. Усмешка на губах, ещё один шаг, чтобы встать ближе. В идеале — закрыть вид камерам собой, как и всегда. Чжань протягивает руку, взъерошивает его волосы, и Ибо этому не противится. Взгляд Чжаня зависает на чужих губах. Алкоголь заставляет окунуться в мягкий шум мыслей, они не причиняют ни боли, ни радости. Анестезия. Без неё сейчас было бы куда хуже. Когда Ибо прижимает его к стене, сигарета выпадает из пальцев, докуренная лишь наполовину. Ибо не останавливает их привкус, смешанный с розе, ему нравится даже это. Такой вот он извращенец, ничего не поделаешь. Чжань обнимает его за шею и совсем скоро в поцелуй вплетается вибрация от его стона. Десерт они решают забрать с собой. Щелк-щелк-щелк.