Phalaenopsis amabilis: дикий цветок.

x x x 13.

There was a time, there was a life, I was inside my head Then finally I rested in your bed I'd swallow the moon and the stars To follow the beat of your heart

Chóngqìng Если бы Сяо Чжаня попросили объяснить, он бы не смог. Попытался бы, он все же писатель, и это его работа. Но ничего бы не вышло. Было что-то трогательное в сочетании кромки носков и золотистых волосков на кремовой коже. Всегда на пару тонов бледнее, чем у него. Не критично, скорее в корейский тип, чем в прозрачность японцев. Было что-то трогательное и в границе резинки белья. Кляйны. Белые. Резинку хорошо подцеплять пальцем и отпускать ради едва слышного «шлеп». Ибо очень удачно лежит задницей кверху, мотыляет ногами в носках. Такие же белые, как и белье, только левая пятка чуть темнее правой. В конце дня эти носки будут истерты внутренностями кроссовок, а затем и вовсе никогда не вернутся к прежней белизне. Чжань садится на край кровати, склонив голову набок, наблюдает за чужими ногами. Ибо играет в овервотч по сети с Сынёном. Сейчас только восемь утра, к полудню нужно быть у бабушки. Она готовит для них рисовую лапшу, свинину в кисло-сладком соусе и шаобин в большом количестве. Наверняка для того, чтобы они забрали часть с собой. Ибо шипит «где, блять, хиллеры?», затем удовлетворенно вздыхает: «Сынён, ты самый хуевый Маккри, но лучше поздно, чем никогда». Ибо мычит одобрительно, снова шипит, болтает ногами все быстрее. Сяо Чжань ловит его правую ногу, Ибо оборачивается, коротко усмехаясь, и снова возвращается к игре, нагло продолжая мотылять свободной ногой. Но уже не так быстро. — Гэгэ вернулся из душа и голодный? Скоро принесут в номер, я заказал только французские тосты, пару баоцзы и кофе, нас же ждет довольно обширный обед, ты говорил, ба готовит свинину, я так жду… м-м. Боже, почему ты такой придурок, Сынён, а… Сяо Чжань не знает, почему Сынён такой придурок. Ему вообще сейчас не до риторических вопросов о друзьях Ибо. Он отпускает его ногу, задумчиво перевязывает халат поплотнее, но все ещё наблюдает за белыми носками. Почему это… отзывается чем-то теплым и немного беспокойным по телу? Почему белые носки на этих ногах, на полном серьезе, волнующее зрелище? Чжань скользит взглядом по ногам к заднице, выше, мысленно соединяет линиями родинки по лопаткам, зависает на той, что ближе к шее. Ван Ибо издает стон. И стон этот связан с какой-то «непроходимой хренью» и «ебанными танками». Чжань закусывает щеку изнутри. Сколько раз он целовал все эти родинки, соединял их в созвездия языком, сосал эти пальцы, которые сейчас так заняты управлением каким-то Хандзо, и сколько раз он слышал подобные стоны, только с совершенно иным посылом и по другой причине? Чжань забирается в постель поближе, вытягивается рядом, подперев голову рукой. Его не особо замечают, зато сам Чжань подмечает всё. У Ибо очень живое лицо. На нём отображается всё, если тот не контролирует свои эмоции. Его легко читать, если ты внутри его круга доверия и ему не нужно закрываться. Чжань протягивает руку, ведет кончиком пальца по чужому носу. Ибо, не отвлекаясь от своего nintendo switch*, пытается обхватить «вражеский» палец губами, но Чжань не дается. Потом слышится возня, тот куда-то ушел. Сейчас, Ибо доведёт этот бой и окунется в реальность, просто он так долго не играл… теплые ладони поглаживают его по бедрам, губы Чжаня оказываются у уха и он шепчет «не отвлекайся», целует у шейного позвонка и ведет губами ниже, смещаясь к правой лопатке. Ибо чуть хмурится. Ему и правда сейчас не стоит отвлекаться, но этот тон намекает лишь на то, что Ибо будет очень и очень сложно. Интересно, на сколько его хватит? Это испытание, вернее — вызов. Ибо продолжает играть, но уже не матерится, а только издает звуки. Раздраженные вздохи из-за того, как тупит Сынён, и хриплые выдохи, когда Чжань поглаживает его спину так, словно собирается делать массаж. Тантрический, блять. Да-да, путать его с эротическим нельзя, но ей-богу… Чжань начинает плавно стягивать белые боксеры и Ибо, на абсолютном рефлексе, приподнимает бедра, встав на колени. Он слышит выразительный смешок, но не позволяет себе обернуться, чтобы посмотреть на этого засранца-будущего-мужа. Хочет играться — пусть. Ибо просто дает ему фору, точно. Он снова устраивается на животе, немного трется о простынь, выдыхая что-то среднее между довольным «ох» и «нуепттвоюмать»: турбосвин зашел со спины и хренакнул его, раунд ликвидации проигран, но они снова идут в бой, конечно же. Конечно же. Да. Ладони Чжаня, теплые и наверняка пахнущее кремом для рук с каким-то там волшебным женьшенем, развели его ягодицы, сминая их пару раз, так, на пробу. Из любопытства. Ибо заставляет себя медленно и размеренно выдохнуть. Надо вести Хандзо дальше, впереди много танков, надо... Ладони Чжаня, ощутимо нажимая, ведут лаской к пояснице, оттуда по спине, выше, к лопаткам, мнут его плечи, спускаются и… возвращаются к ягодицам, чтобы снова развести и смять. Смять и развести. Ван Ибо поджимает губы, Ван Ибо обводит их языком, Ван Ибо зажевывает обе щеки изнутри, Ван Ибо выдыхает бесполезное и какое-то откровенно просящее «гэ», но затем шумно вздыхает снова, пытаясь не просрать очередной раунд. В этот раз тупит вовсе не Сынён. Чжань целует его плечи. Спокойно и медленно. Ведет губами вниз, вдоль позвоночника. Ибо прикрывает глаза всего на секунду и чуть было не «сдыхает» снова. Сосредоточиться, точно. Чжань ведет языком, горячим и влажным языком, под его лопаткой. Спускается поцелуями ниже. Методично оставляет теплые касания слева направо по пояснице, продолжая поглаживать ладонями по бедрам, бокам, то выше, то ниже. Ниже. Снова разводит ягодицы, сминая их пальцами. Прихватывает губами местечко на правой, там тоже есть родинка, он ему говорил, затем покусывает, зализывает, снова кусает. Зализывает. Лижет. Он же не будет сейчас… Язык проходит по ложбинке между. Широким, горячим мазком. А затем кончик языка начинает кружить по дырке, чтобы в итоге толкнуться глубже, совсем немного, пока ладони все ещё удерживают ягодицы разведенными. Ван Ибо смачно выдыхает «блять» и отбрасывает консоль куда-то в подушки, приподнимаясь на локтях и отставляя задницу профессиональнее любой элитной бляди. Одобрительное мычание Чжаня отзывается приятной дрожью по телу, учитывая, что язык его никуда не делся. Кто сказал, что минет — это классика утра? Ибо зарывается пальцами в свои волосы, все еще влажные после душа, немного тянет, пытаясь себя отрезвить, но… в общем-то. А зачем? Локти упираются в постель снова, задница отставлена для взаимного удобства. Пальцы Чжаня поглаживают от ягодицы к бедру, язык продолжает вылизывать, пока те спускаются к мошонке, мягко сжимая. Правая рука всё мнет и оттягивает, а Ибо остается только приглушенно постанывать. Негласное правило последних месяцев: ты не имеешь права себя трогать, когда другой старается сделать так, чтобы ты вообще забыл о существовании чего-то, кроме удовольствия и вас двоих. Это он сам придумал. Сейчас очень жалеет, рука так и тянется, но принципы. Чжань продолжает лизать, целовать, посасывать, покусывать, всё это звучит безмерно пошло и характерно влажно. На ягодицах будут следы, от очередного смачного мазка по промежности, который заканчивается нежным посасыванием яичка, Ибо коротко стонет громче, скатываясь в хныканье. В этом звуке тоже есть нечто очень трогательное. Сяо Чжань, наконец, вспоминает слово, которым можно описать это странное чувство при виде голых ног Ибо в белых носках. Фетиш. У Сяо Чжаня на это фетиш. Новое открытие на тридцать втором году жизни. Вау. х х х Описать масштабы Чунцина довольно сложно. Задача со звездочкой. Так как в Поднебесной нет понятия «населенный пункт», а есть лишь муниципалитеты, которые объединяют в себе несколько районов, Чунцин получился крупнейшей административной единицей в мире. В общем-то, Чунцин — больше Австрии. Нидерланды могли уместиться тут дважды. Это тридцать две Москвы. Восемьдесят тысяч квадратных метров многоуровневого мегаполиса в горной местности подле соединения двух крупных рек. И здесь может быть очень тесно и очень одиноко. Когда-то так и было. Отсюда хотелось сбежать, и у Чжаня получилось. Мир оказался ещё больше, хоть представить это было трудно. И совсем другим. А еще оказалось, что в нем может быть очень хорошо. Особенно, когда в этом мире тебя берут за руку. Какое клише… Сяо Чжань усмехается. Ибо переплетает с ним пальцы, показывая на очередной небоскреб своим стаканчиком с латте. Ореховый сироп и какие-то там уникальные зерна арабики темной обжарки, что оказалось «просто гадостью», но пьется с довольной лыбой уже второй квартал. — После всего этого Нью-Йорк кажется маленьким и уютным. Сяо Чжань пожимает плечами и ловит на себе беспокойный взгляд. Сегодня тот день, когда Чжань не настроен говорить много, но вовсе не по какой-то загадочной причине. Просто бывают такие дни, и всё. Ибо только-только научился не воспринимать это на свой счет, не пытаться «заболтать» эту тишину между, а просто слушать её. Чунцин старается ворваться в этот теплый вакуум между ними, но ему не удается. Нельзя. Это только двоих. Потому что когда Ибо снова ловит чужой взгляд и видит улыбку, собственная расцветает на губах, чтобы быть поцелованной. Посреди одной из самых оживленных улиц этого гиганта. И всем, сотне и сотне прохожих по обе стороны, абсолютно плевать. х х х

Год и два месяца спустя, Summer Миннесота

Ибо не знает, как подступиться к этой книге. Мягкий переплет, песочные страницы, лаконичное оформление. «Дикие цветы» авторства Сяо Чжаня. Первая книга, выпущенная без псевдонима, под реальным именем. Таймс пишет, что это искренняя, безмерно трогательная, сложная, глубокая работа с автобиографической подоплекой. Критики ставят ей высокую оценку, не было ни одной статьи-разгрома. Даже от «друзей» в Китае. Может, конечно, скоро и появятся, но явно на заказ. Ибо аккуратно открывает ее на странице с посвящением. «Моей семье, и человеку, без которого меня бы сейчас не было: моему мужу». Ван Ибо закрывает книгу. У него слишком много вопросов и совсем нет уверенности. Он проходит к холодильнику, чтобы вытащить канистру апельсинового сока. Он немного льет мимо стакана, тихо ругается себе под нос. Сначала пьет, жадными глотками, затем косится на книгу, допивает уже медленнее. Чжань сейчас на озере. Любит ходить туда ранним утром, пока сам Ибо наматывает круги вокруг, затем тренируется в подвале, где они оборудовали неплохой зал и игровую. В плане: там огромный экран и несколько консолей, а еще игровые автоматы. И бар. Такой себе камерный ночной клуб для близких друзей. Изнанка от общей строгости дизайна всей фермы: воплощения архитектурной мечты Сяо Чжаня. Массивность и легкость, большое количество стекла и света, преобразование старого в новое. Всё, как кое-кто любит, при этом не забывая об акцентах в виде каких-нибудь раритетных мелочей и предметов мебели. Ван Ибо без понятия, как это все работает в комплексе и не выглядит пошло или странно, но так оно и есть: здесь проходили съемки нескольких программ о дизайне и, естественно, Vogue. Нельзя не верить Vogue. Все работает и все сочетается. Волшебство. Единственным камнем преткновения было желание Ибо обзавестись бассейном. Чжань искренне не понимал этого и называл блажью, ведь до озера всего пятнадцать минут пешком. Оправдание в виде лени оправданием не было, так что бассейна не было тоже. Ибо методично трет тряпочкой по столешнице, вытирая остатки сока с темной древесины. Тщательно моет стакан. Книга продолжает лежать немым укором. Чего именно он боится? Что не хочет там прочесть? У них все хорошо. Даже лучше, чем просто хорошо. Ибо опирается о столешницу спиной, складывая руки на груди. Большим пальцем, неосознанно, поглаживает кольцо на безымянном. Гладкое. Гравировка есть со внутренней стороны. Им гарантировали, что та не сотрется и через пару десятков лет, разве что отполируется. Amor etiam deos tangit*. Они заказывали их в Италии, нашли совершенно изумительную ювелирную лавку в глубоком закоулке Милана. Решение было спонтанным. Как и выбор фразы. Показалось, что им очень подходит, как бы пафосно ни было. Ибо прочищает горло, снова смотрит на книгу. Чжань писал её весь этот год. Уже как два месяца этот роман бьет все рекорды. На сентябрь назначены переговоры с двумя компаниями по поводу экранизации: Чжань согласен, только если ему дадут решить, кто будет исполнять главные роли и он сам выступит в роли сценариста. Кажется, он воспринимает эту работу — книгой всей жизни. Её нельзя не прочесть. Слышится хлопок двери, Ибо в два шага оказывается у стола и забирает с него книгу, словно пойманный на каком-то преступлении, чуть ли не прячет за спину, но вовремя себя тормозит. Жуть какая, а. Чжань входит на кухню, в его руках охапка цветов, у ног вьется Орешек. Доносится топот и лай: в кухню вбегает Джокер, их царских размеров доберман. Он игнорирует кошку, сбавляет обороты и с достоинством подходит к Ибо, обнюхивает его ноги и садится. Тот, на автомате, гладит пса по голове. — Бо-ди, достань вазу… вон ту, да. Ченги уже звонили? Я забыл, они к пяти? — Да-да, будут где-то к пяти, гостевые комнаты уже готовы, не волнуйся, для малых тоже всё готово. Я отпустил всех, кроме Магды. Она сейчас что-то там моет… Ибо приходится отложить книгу снова, он лезет за вазой, осторожно ставит этот высокий конус из тонкого стекла на стол. Чжань коротко целует Ибо в плечо, принимаясь составлять из люпинов композицию. Ибо наблюдает за его пальцами, снова берет книгу, прижимая ее к боку. Он не замечает, как взгляд Чжаня скользит по нему. Всего пара мгновений. Усмешка появляется на губах. — Не заставляй себя читать, Бо-ди. — М-м? А… нет, я прочту… Чжань говорит «тш» и качает головой. Всовывает несколько пышных люпинов в вазу, хмурится, убирает темно-красный и меняет на лиловый. Затем смотрит на Ибо, упираясь руками в стол. — Там нет ничего, чего бы ты не знал, Бо-ди. Если ты боишься этого. Ибо тихо фыркает, открывает книгу, пролистывает ее и кладет на край стола. Он подходит к Чжаню вплотную, заставляя того выпрямиться, а затем, привычно, укладывает ладони на его бедра. Чжань мог бы обнять его за шею, но пока предпочитает погладить по плечам, склонив голову набок. Ему интересно. Ибо зеркалит его, поигрывая бровями. Затем чуть смеется, заражая мужа улыбкой, но тот ждет пояснений. Ладно. — М-м. Я… не боюсь этого. Я боюсь… увидеть себя со стороны. В какие-то моменты. — Из-за слов Ричарда? Ибо морщится, словно от зубной боли, нехотя кивает, опустив взгляд. Это случилось по их возвращении из Китая, в тот раз, когда они гостили у родителей. Пришла посылка, тот самый «подарок для Ван Ибо» от Ричарда, Махт все же решил его передать, так как это воля покойного. Чжаня не было дома, чтобы перехватить и выбросить сразу же. Он планировал поступить именно так, но стечения обстоятельств оказались иными. Ибо открыл коробку. Более того: так как он был дома один, не так уж стыдно было быть придурком; Ибо нацепил на себя защитные очки и маску, был в перчатках, открыл все окна и был готов выбегать в любой момент, спрятав Орешка за пазухой (он правда нацепил на себя открытый рюкзак с этой целью), если в коробке его ожидал какой-нибудь веселый газ или типа того. Но на него смотрел плюшевый лев. На его пузе было написано «нажми меня». Ибо, взяв деревянную ложку с кухни, нажал на звуковой модуль. И посреди лофта в Нью-Йорке зазвучал низкий голос Ричарда Вуда. В той мастерской игрушек, где был заказан лев, звуковые модули могли записывать живую речь до трех минут. Ему хватило двух, чтобы сказать «мы не такие уж разные, Ибо, ты знаешь это, и я знаю. Я — это ты. Десять лет спустя». «Но. Ты встретил его вовремя». «Может, если бы и я встретил его раньше, я был бы другим человеком. Не проеби его, золотце». Золотце. Ван Ибо напился тогда. Просто потому что ничего другого в голову не пришло. Вслух было озвучено то, чего он боялся больше всего на свете. Боялся, когда Чжань стонал под ним с завязанными руками и кожаными ремнями портупеи по телу. Боялся, когда, в порыве ссоры, Ибо мог начать крушить мебель и выбивать дерьмо из стен. Боялся, когда отвратительный зверь внутри него поднимал свою косматую голову, стоило кому-то смотреть на Чжаня слишком долго, наклоняться слишком близко, и звонить позже семи вечера на личный номер. Боялся, когда, решая за Чжаня, застраховал его жизнь, машину, квартиру и даже кошку. Серьезно, да. Он застраховал Орешка еще в первый год совместной жизни, о чем признался только пару лет спустя, планомерно перечисляя, что ещё он успел сделать. В каком-то смысле, страхуя что-то, он ставил на это свое клеймо, типа того? Просто так спокойнее. Казалось бы, вопрос ведь в деньгах, да, но Ибо ощущал эту материю немного иначе. Деньги были его инструментом управления реальностью, как для скрипача его смычок. И чем-то вроде гарантии. А еще это было болезненной темой для Чжаня, если копаться глубже. Например, если бы в свое время у того был такой «смычок», может, его отца удалось спасти. Он не любит говорить об этом. У них все ещё существуют болезенные табу, о которых все ясно, и относиться к ним необходимо с уважением. Чжань гладит Ибо по щекам, проходится по подбородку костяшками пальцев. — Побрить тебя? — А чего там брить, немного совсем… может, я хочу отрастить. Чжань кривится и отрицательно качает головой. Затем почему-то шепчет: — Может, это мне стоит отрастить эспаньолку? Ибо выдает короткий смешок и целует его в уголок губ, перетекая ладонями к пояснице, заключая в объятия, прижимает к себе теснее. — М-гм… я буду любить тебя любым, гэ. — Как и я тебя. Но все же лучше бриться, да? — Определенно. Ибо фырчит это где-то у уха, берет в захват губ чужую мочку, коротко посасывая, пока Чжань гладит его по лопаткам. Ибо касается его шеи поцелуем, в итоге утыкается в изгиб носом, вдыхая запах горьких трав, озера и чего-то соленого. И чего-то, что только Чжаня. Лемонграсс? — Бо-ди… — М-м? — В книге только то, как вижу тебя я. А мне нравится тот, кого я вижу. С первой минуты. И каждый день. Ибо усмехается, чуть отстраняясь, чтобы посмотреть на своего мужа, и кивает, коротко целуя его губы несколько раз. Этого достаточно, чтобы нечто, сжимающее все внутренности с того момента, как он взял эту книгу в руки, наконец-то отпустило. Поздним вечером, когда последний бокал вина будет допит, а дети Ченгов уснут, как и их родители, Чжань заберется в постель. Он будет пахнуть гранатовым маслом и чем-то с жасмином. Ибо поцелует его в волосы, перелистывая страницу за страницей, будет читать дальше, пока Чжань, прикрыв глаза, будет слушать в одном наушнике подкаст об истории хип-хопа. В конце концов, его муж открывает сеть студий на Манхэттене и в Шанхае, надо быть в теме. И всё будет лучше, чем просто хорошо.

«Всё началось с озера. Может, конечно, всё началось и раньше, но Вэй Ин берёт точкой отсчёта именно его… <…>»

Fin