Phalaenopsis amabilis: дикий цветок.

х х х 12.

«I believe that your soul and my soul are very old friends» <…> эта река бежала и бежала, бежала не останавливаясь и все-таки оставалась тут, на месте, всегда и во все времена была та же и все-таки каждую секунду другая, новая. — Сиддхарта, Герман Гессе

Яншо, уезд городского округа Гуйлинь Гуанси-Чжуанского автономного района Сяо Чжань, прискорбным образом, проспал вид на серию холмов, которые изображены на двадцати юанях. Зрелище должно было быть стоящее: те были бы омыты лучами заката, окутаны дымкой тумана, который стелился бы над водами (хоть Чжань и не уверен, но воображение рисовало именно так), вся эта таинственность и величие уникального, древнейшего места, когда-то бывшего карстовым плато, рельефом дна океана, в его могучей и мглистой тишине. Казалось бы. Вопреки всему, особого горя по этому поводу он не ощутил, зато прохладу из-за отсутствия теплого тела рядом — вполне. Ибо настоял на том, чтобы они добирались от Гуйлинь до Яншо вплавь. Это четыре часа на корабле, они арендовали его вместе с командой, куда бодро впихнулась и вся «гвардия» их охраны. Складывалось впечатление, что с момента их посадки в Пекине количество боевиков вокруг только увеличивалось в геометрической прогрессии. Сяо Чжань старался не размышлять на эту тему, учитывая, что это была еще одна скользкая тема между ними. Иногда Чжаню казалось, что семья Ван — это чуть ли не про торговлю оружием. Потом он вспоминал, что информация и контроль медиа и есть оружие их века, так что он недалек от истины. Покушение от имени Ричарда добавляло масла в огонь, все невозможно было бы сделать настолько просто, если бы убрать Ибо не было бы выгодно и кому-то еще, кроме скучающего психопата. Это, негласно, понимали все. И от этого было не менее паршиво. Но если во время их жизни на Западе или в Европе охрана имела чувство такта и некое понятие о дистанции, в Китае на такие мелочи не разменивались. Чжань вёл себя достаточно скованно, ведь всю поездку им буквально дышали в спину и брали в кольцо. Так что эта близость в каюте, не считая простых поглаживаний по пальцам во время поездок на машине, была чуть ли не первой за все это время. Да, они в Китае буквально пару дней, но Чжань уже ощутимо страдает от отсутствия того, к чему Ибо, как оказалось, его приучил: телесный комфорт. Когда ты знаешь, что всегда можешь коснуться, уткнуться, обнять и коротко поцеловать. Маленькие жесты, которые выражают нечто важное. Чжань открыл в себе чудеса «бытовой тактильности», когда грань между вашими телами практически не ощущается. Они вышли на какой-то новый уровень, ощущая эту свободу между собой, после того, как не осталось никаких секретов или попыток подумать за другого и, что страшнее, прийти к каким-то там выводам. Оказалось, что проговаривать все словами через рот и не убегать друг от друга хоть и страшно поначалу, но существенно облегчает жизнь, более того — делает их немыслимо ближе, но без дискомфорта. Это симбиоз, а не попытка друг друга сожрать, грань тут тонкая, но ощутимая. Про синхронность он и вовсе молчит, впору записываться в бассейн и пробовать отточить навыки под водой. Чжань немного ерзает по постели, она достаточна в ширину, но его длинные ноги все же свисают. Он утыкается носом в чужую подушку, глубоко вдыхая. Цитрусовый шампунь, мята, кедр, что-то древесное поверх, едва уловимый жасмин. Дивное сочетание запаха Ибо и его извечного chanel de bleu. Чжань вскидывает руку, проводит по дисплею iwatch. С момента прибытия в КНР его техника умолкла, ведь у Чжаня нет ни одного китайского приложения и соцсети, которую он бы активно вел, а вездесущего wechat нет и подавно. Его пугает нахождение абсолютно всей персональной информации о нем в одном приложении, и пока есть возможность обходиться без этого — он будет. Десять вечера. Еще два часа в пути. Чжань все еще волновался, что они объявятся так поздно, но задержки рейсов, какие-то накладки и суммарные пробки скорректировали всю логистику их пути. Очень неловко. Чжань садится, коротко трет лицо и шею, затем глубоко выдыхает. Задумчиво потирает кольцо на пальце, ощущая россыпь мелких камней. Семь черных агатов. Самая редкая разновидность, «черные ониксы», скованные белым золотом. Ибо нарисовал его сам, хоть раньше не проявлял тяги к ювелирному искусству. Чжань подарил ему кольцо в ответ, в тот же день. Оказалось, что то почти что идентично, только вместо черных агатов Сяо Чжань расположил семь мелких танзанитов — камни-хамелеоны, которые меняют свой окрас в зависимости от освещения и окружающей среды. Иронично. Черные агаты — как самые бездонные в своей чернильно-матовой красоте камни, и танзаниты, способные стать чем угодно. Они неплохо друг друга знают. Нашарив в полутьме джинсы и толстовку, он босиком втыкается в свои кроссовки и выходит из каюты, мягко прикрыв за собой дверь. Ибо стоит на палубе. И, что довольно-таки выбивает из колеи, курит нечто мерзостное, судя по аромату. Чжань тихо хмыкает, пристроившись рядом. — Поделишься? Судя по запаху, ты стрельнул ее у какого-нибудь бугая из охраны. Ибо упирается одной рукой в перила, другую протягивает к чужому рту, тихо хрипя «ты выплюнешь свои легкие сейчас, но я докурю из принципа». Чжань вскидывает брови и аккуратно затягивается, мягко коснувшись пальцев губами. Табак жжет дыхательные пути, очень хочется откашляться, Чжань выдыхает и качает головой, морщась. — Кажется, мы только что сократили себе жизнь на пару лет. Ибо хрипло смеется, затем тушит окурок прямо о железо перил, пристраивает бычок в жестяной банке, которую прикрутили проволокой. — Я правда стрельнул ее у одного из охраны… он сказал, что ему это подарил русский друг. И мне нравится? — Эта дрянь? Серьезно? — Нет. Что ты сказал «жизнь». В единственном числе. Уже не разделяешь, где моя, а где твоя. Чжань усмехается, покачав головой. Во рту просто отвратный привкус, доза никотина дает в голову, заставляя ее немного кружиться. Он наклоняется, опираясь о перила локтями. Мимо все еще плывут холмы, большие и маленькие, освещенные жизнью Яншо, а местами — утопающие во тьме. Плеск воды и мягкий гул мотора. — М-м, вау. Бо-ди делает успехи в анализе поведения, легко находит микрожесты и оговорки. Зря я тебе те книги подарил. Но да. Не разделяю. Это почему-то кажется естественным. А тебе? Ибо тепло улыбается, приобнимает за плечи и целует Чжаня куда-то в волосы. Прикрыв глаза, он утыкается носом ближе к шее, бурчит туда: — Самое естественное на свете. Чжань поглаживает его по руке, затем выпрямляется, чтобы обнять нормально, Ибо улыбается в его губы, коротко их целует, прежде чем снова, глубоко вздохнув, уткнуться в его шею, позволяя медленно гладить себя по спине и шептать что-то про геологические сдвиги, выветривания известняка и кислотные дожди, из-за которых красоты Яншо такие красоты. Они не обсуждают то, почему Ибо не может уснуть и зачем тот решил выкурить какую-то хрень, любуясь видами вдоль реки Лицзян. Еда была пресной. Чжань остался с ней наедине, потому что госпожа Вэй начала ссориться с отцом Ибо, в следствии чего было разбито либо треснуло: три чашки, две тарелки, один чайник, и одна пиала. Посреди какой-то из фраз о том, что господин Ван старый индюк, село из которого так и не вышло, госпожа Вэй феерично взмахнула волосами и, извинишись с достоинством, прошествовала по просторной кухне к лестнице, чтобы в итоге спуститься и хлопнуть дверью, а затем сесть на свой велосипед. Посреди ночи. В сельской местности. Господин Ван спокойным тоном сказал, чтобы Ибо шел за ней, на что тот огрызнулся «сам знаю», не забыл поцеловать Чжаня в волосы, не взирая на собственную взвинченность, и рысью кинулся за матерью. Сам же господин Ван, дожевывая какую-то фасоль, молча вышел из стола и ушел, никак не прокомментировав ситуацию. Сяо Чжань хочет спать. Сяо Чжань очень лишний на этом празднике жизни. Но он же является той причиной, по которой этот «праздник» набирает обороты. От фундаментального, фонового чувства вины никуда не деться, надо себя отвлечь. Чжань отставляет пиалу, в которой сиротской горсткой остался рис, и начинает изучать кухню на наличие предметов для уборки. Понятное дело, что уже совсем скоро должна прийти домработница, наверняка с рассветом, или что там обычно происходит в семье подобного статуса и любовью к технологиям (это гребанный «умный дом» посреди задницы Яншо), но веник и совок сейчас были бы очень кстати. Уборка как медитация. Сяо Чжаню не хватает последнего с момента прибытия в Китай. Веник нашелся, как и несчастный совок. Чжань подтаскивает мусорное ведро из угла на середину кухни-столовой и принимается за дело. Сложно понять, когда именно все закрутилось и дошло до точки кипения. Вот они нейтрально обсуждали историю Гуйлинь, плавно перешли на тему еды в разных провинциях, а вот Сяолун скептично смотрит на мужа и предлагает ему удавиться прямо сейчас либо же заткнуться. Сяо Чжань явно что-то пропустил. Наверное, там был какой-то двусмысленный намек в его сторону? Чжань потерял прыткость и сноровку в извечных лавированиях псевдо-вежливых дискуссий. Ибо сделал все не так с самого начала, но Чжань и не думал ему мешать, это гиблая затея. Ибо заявил с порога, что они собираются узаконить свои отношения, затем сказал, что очень хочет есть. Поцеловал мать, кивнул отцу, дождался, когда Чжань поклонится обоим и утащил его наверх за руку. Вот и всё. Выпалил, отстрелялся и пошел жрать. Классика. Узнав, что все готовил отец — Ибо ел только баоцзы. Видимо, догадываясь, что все остальное начисто лишено специй и даже соли. Дело было не в диете господина Вана, он действительно питался именно так всю свою сознательную жизнь, исключением были лишь сладости. Его философия заключалась в том, что любая добавка портит истинный вкус пищи, и что-то, возможно, в этом было. А ещё это было полным антонимом к тому, чем является родная для Чжаня кухня — сычуаньская. Разнообразие, насыщенность, острота, терпкость и пряность. Целая симфония в одном укусе, будь то курица гунбао или отварная острая рыба. Да даже огурцы в соответствующем соусе с кунжутом уже можно назвать гастрономическим приключением. Чжань еще раз подметает пол, теперь берется за тряпку, намочив её. Он скурпулезно проходится по всему паркету, собирая мельчайшую крошку стекла, и выбрасывает тряпку. Собрав посуду и устроив остатки еды по контейнерам, он снова изучает холодильник. Сказать, что он остался голодным — не сказать ничего. Более того, он прекрасно слышал, как урчал желудок Ибо. И хоть с его гастритом такая еда была лучшим выбором, можно было придумать и что-то ещё. Семейные драмы — естественная часть жизни, но еда — её основа. Чжань перестал испытывать неловкость окончательно, вытаскивая корни лотоса из нижнего ящика холодильника. А уж когда он находит свиные ребрышки в морозилке… ну, это судьба. Ван Хань приходит на запах. Близится рассвет, в окно спальни видно, как сын и Сяолун устроились в широком гамаке во внутреннем дворике, кутаясь в плед, спят, после долгого разговора. Хань наблюдал за ними все время, иногда отвлекаясь на неспешное чтение. Они с женой дремали весь день, чтобы «встретить мальчиков бодрыми», но план сработал только для него, судя по всему, сна — ни в одном глазу. И вот сейчас появился этот аромат. Нечто пряное и мясное. Предательски засосало в желудке. В конце концов, он действительно должен каким-то образом наладить общение с тем, кого выбрал его сын. Ван Хань открывает планшет, затем заходит в избранное своей личной почты. Он скользит взглядом по письму, которое когда-то отправил ему этот человек. Ван Хань помнит свои смешанные эмоции после прочтения и то, что он сделал после. В каком-то смысле Ван Хань испытал страх, что было для него абсолютно чуждо. Страх, который был завязан на беспокойстве и раздражении. Ведь совершенно незнакомый ему человек, вопиюще низкий во всех смыслах, начиная, банально, с того, что тот вовсе не из того круга, заканчивая «ремеслом писаки», так легко и просто считал его, более того — увидел глубже, чем сам Ван Хань. Это задело. Сильно. Но вместе с тем — достойно уважения. Ван Хань медленно поднимается на кухню, останавливается на последей ступеньке, наблюдая за гостем. Тот стоит перед кастрюлей, методично помешивает в ней что-то, иногда свободной рукой почесывая шею. Запах густой, ощущается более терпким, но определенно — приятный. Ван Хань обращает внимание на пальцы Чжаня: на безымянном левой руки полоска белого золота с вкраплением черных камней. Ван Хань говорит спокойно, не придавая словам никакого оттенка: — Не стоило. Завтрак приготовят. Сяо Чжань коротко оборачивается и чуть улыбается, тут же возвращаясь к своему помешиванию. Ван Хань проходит вглубь кухни, затем и вовсе встает рядом. Движение деревянной ложки в каком-то смысле завораживает, либо же это все из-за такой смены режима. Ван Хань различает неровные круги корня лотоса, морковь, кукурузу, мясо. Чжань говорит тихо, немного смущенно: — Мне захотелось приготовить что-то. Помогает думать. Если вы не будете, то такой суп в любом случае полезен для Ибо. Он насыщенный, но без тех приправ и специй, которые могут навредить его желудку. — Навредить желудку? — У вашего сына легкий гастрит. Ничего серьезного, все поправимо, если корректировать питание. М-м. Попробуете? Тут совсем немного приправ. Порой… порой они помогают подчеркнуть истинный вкус. Не находите? Чжань чуть сдвигается, поднимая взгляд на отца Ибо, и кивает на кастрюлю, оставляя в ней ложку. Ван Хань изучает его лицо где-то с минуту, и это становится все более неловким, но Чжань не отводит взгляда. Ван Хань смотрит на суп. Берет ложку, осторожно черпает немного наваристой жижи и пробует на вкус. На пятьдесят шестом году жизни Ван Хань влюбляется в суп со свиными ребрышками и корнем лотоса, но никогда не признается в этом вслух. Мама пахнет цветами, и всегда особенно ярко — жасмином. Так пахнет Huile de jasmin. Масло для лица от Chanel. Про себя Ван Ибо называл свою маму «неуловимой женщиной», потому что собирал ее по крупицам со всего мира, бесконечно тоскуя. Иногда он думал, что, быть может, постоянные попытки Чжаня убежать - тоже немаловажная причина, по которой он так сильно влюбился в него в свое время. Фрейд бы одобрил его теорию, наверняка. Но сейчас это уже не так важно. Ван Ибо «поймал» всех, выиграл джекпот, удерживая крепко. Осталось понять, как заставить все это работать между собой. Голова тяжелая, сонная. Но почему-то именно сейчас Ибо наконец-то решается задать вопрос, который даже в голове звучит как-то по-детски. Но от него никуда не деться. — Мам… я знаю, что ты всегда меня любила и любишь, просто знаю…, но почему тебя было так мало? Глупый вопрос… — Нет, А-Бо… глупый вовсе не вопрос, а я. Я глупая, А-Бо. Всегда была. Сяолун гладит сына по волосам. Тот выслушал ее длинную тираду на тему извечного холода Ван Ханя, его тупых принципов и упертости, всё это снова перешло в горечь о потерянном времени, непроходимой взаимной тупости. Они ломали жизни друг друга слишком много раз, и кажется, что пытаться выстроить что-то на этих обломках - наивное желание. Сяолун целует Ибо у виска. Слышатся предрассветные трели птиц. Она прикрывает глаза. — Почему-то мне казалось, что так будет легче. И что я всегда буду для тебя праздником. В тот период я ненавидела твоего отца сильнее всего… и боялась, что если буду рядом, ты увидишь эту ненависть во мне и она ошпарит тебя. Разочарует во мне и отце. То, что было между нами, никак не должно было влиять на то, какие мы для тебя по отдельности. Видеть тебя… как ты растешь… каждый раз старше, с каждой новой встречей все выше… Разбивало мне сердце. И я отчаянно хотела стать кем-то, ты знаешь. Не только наследницей, не только матерью. Это все было… не моим. Это то, что было дано мне при рождении, и то, что я должна была сделать. Моя функция. Не думаю, что я вообще была создана для того, чтобы стать мамой, А-Бо… но я правда люблю тебя. Всем своим сердцем. И я рада… слышишь? Рада, что ты нашел своего человека. Твоего старика вовсе не то, что он мужчина пугает. Он знает, как вести себя с такими, как я. И всегда стремился стать одним из. Это комплекс бедности… а твой Чжань-Чжань, он ближе к нему, чем все его окружение, но в то же время — он его выше, это ощущается. Он его боится. Думает, что он может тебя испортить. И тогда все, что он так долго строил и чего добился, ты обесценишь. И да, есть… твой брат. Но ты все равно его первенец. Ты — другое. Твое мнение важно. Это ведь смысл всей его жизни. Чтобы ты жил именно так, как живешь. Свободнее, чем мы. Богаче, чем мы. Имея весь выбор, какой только возможно сделать. М-м. Спишь, А-Бо? Ибо отрицательно качает головой. Он засыпает через пару минут, когда Сяолун перестает говорить, тихо напевая себе под нос мотив какой-то старой песни. Ибо думает, что имея весь выбор, какой только возможно сделать, он определенно выбирал правильно. И будет поступать так всегда. Это то, чему его действительно научил отец, сам того не осознавая.