Опия

Дверь за вами захлопывается с грохотом, а затем вы слышите, как Хосок закрывает ее еще и массивной балкой. В первое мгновение ты хочешь рвануться к ней, хочешь выломать ее, спасти Хосока, но тебе мешают его же чувства, что сейчас завладели всем твоим телом. Ты буквально сгибаешься, чувствуя физическую боль Чона, которого прямо сейчас рвут на куски, но в то же время странным образом радуешься за него. Еще тогда, уверяя его в том, что все будет хорошо, ты чувствовала, ты знала, что Хосок жаждет своей смерти. Он был из тех вампиров, что пресытился вечной жизнью, был тем, в ком страдания не оставили ни одного живого места и бессмертие даже после смерти Чимина будет ему в тягость, будет ему вечным крестом. Даже чувствуя всю боль и то, как его медленно покидает жизнь, ты знала, что он по-своему счастлив: счастлив уйти из этого мира, счастлив, что его убивают те, кто страдал от его собственных рук, счастлив пусть так, найдя для себя какое-то подобие искупления. Когда за дверьми все стихло, Джин нервно сглотнул и опустил свой взгляд на тебя, боясь задать вопрос, царапающий ему горло. – Он… Хосок… – Он ушел… – выдыхаешь ты, чувствуя и скорбь от потери Хосока, который успел стать тебе близок, и искреннюю радость за него, – Его жертва не будет напрасной… Ты решительно выпрямляешься и оглядываешь пустую залу, в которой любой шорох эхом по стенам раскатывается. Воспоминания о том, что происходило в ней, возвращаются к тебе постепенно, и вот ты снова переживаешь встречу с Сокджином, снова видишь взволнованные глаза Юнги, снова кружишься в танце с Хосоком. – Джин, куда нам? – спрашиваешь вампира, который, кажется, смог отбросить страх и теперь смотрит решительно на широкую лестницу, ведущую на второй этаж. Для тебя этот взгляд становится почти руководством к действию, и ты делаешь первые шаги. Поднявшись, ты внимательно следишь за действиями Джина, так как сейчас только он может знать, куда вам идти. Вампир, сосредоточенный в собственных мыслях, заходит в одну из комнат и аккуратно, стараясь не наделать шума, закрывает дверь. – Джин? – спрашиваешь ты вампира, который привел тебя явно не в покои Пака, – Что мы здесь делаем? – Это комната Хосока, хочу кое-что одолжить у него… – дальше он начинает бормотать себе под нос фразы вроде «да где же?» и «куда он дел их?». Спустя несколько минут Сокджин находит в одном из комодов черные кожаные перчатки почти до локтя и надевает их, а затем достает оттуда же массивную серебряную цепь. – Хосок всегда был ближе с серебром, чем кто-либо из вампиров особняка… – поясняет он, поймав твой удивленный взгляд, – Послушай, Чимин силён. Он сильнее меня хотя бы потому, что я был обращён его кровью, так что серебро – единственный способ хоть на время замедлить его… Ты киваешь, одобряя действия Кима, и продолжаешь следовать за ним в лабиринт коридоров особняка. Пока Джин бесшумно крадется, ты опускаешь взгляд вниз, на ковер, но рассматриваешь вовсе не замысловатый узор. Ты, словно фильм, пересматриваешь свою жизнь. В этих воспоминаниях и чувствах ты ищешь ответы, ищешь подсказки, ищешь силы для главного сражения своей жизни. Наконец, Сокджин бесшумно открывает массивные двери и замирает, инстинктивно рукой пряча тебя за своей спиной. Ты аккуратно выглядываешь из-за широкого плеча. В прежние времена они казались тебе нерушимой стеной, за которой только безопасность и спокойствие. Чимин стоит у открытого окна, сцепив руки за спиной. Он определенно слышал вас, возможно, ждал, но его самоуверенность не позволяет ему даже шелохнуться от вашего появления. – Джинни, – ты слышишь улыбку в сладком голосе вампира, – Я скучал по тебе… Кто это там прячется за тобой? Чимин принюхивается, подобно волку, напавшему на след, и наконец-то оборачивается. Джин, тело которого все это время было напряжено, как струна, поддается рефлексу и, уловив движения бессмертного, бросается на него, обвивая хрупкое на вид тело массивной серебряной цепью. Чимин, кажется, даже не удивлен. Он лишь тихо шипит от серебряных ожогов. – Ты серьезно считаешь, что сможешь убить меня? Ты? Тот, в ком течет моя же кровь? – Тебя убью я… – вдруг подаешь голос ты. Сейчас ты немного удивлена собственным чувствам и ощущениям, ведь раньше Пак был для тебя чем-то недостигаемым, чем-то, что везде настигало тебя кошмарным сном, но сейчас ты не боишься его совсем. Ловишь взгляд Чимина своим и замираешь, дышишь ровно, изучаешь вампира изнутри. В нем ты не чувствуешь ровным счетом ничего: ни ненависти, ни любви. Он пуст. – Ч-что происходит? – давится словами некогда спокойный Пак, – Как ты… Это делаешь? – Не медли! Убей его! – в мольбе кричит тебе Джин, не переставая натягивать цепь, которая, на самом деле уже ни к чему, ты с небывалой легкостью смогла сковать тело вампира. – Ты причинил столько боли… – шепчешь ты, игнорируя вопросы Пака и слова Джина. На твоих глазах выступают слезы, в которых ты находишь умиротворение, находишь свой баланс между яростью и смирением, ненавистью и любовью. Не разрывая зрительный контакт с бессмертным, ты подходишь почти вплотную. Внутри себя ты все еще чувствуешь свою человеческую и вампирскую сущность, и сейчас борозды правления уверенно передаешь второй. Освободив мысли, ты медленно разрушаешь сознание Чимина, щедро отдавая ему всю боль, которую испытала. Ты вспоминаешь, как умирал Юнги и чувствуешь, как страдания переходят Паку, ты вспоминаешь, как касаткой ревела над трупом Тэхена и также передаешь эти мучения Чимину. Медленно, тщательно ты словно вычищаешь свою душу от того, что разрывало тебя изнутри. Глаза Чимина закатываются, в радужках гаснет кроваво-красное пламя бессмертной жизни и Джин, к собственному удивлению перестает чувствовать напряжение цепи. Он отпускает её, и тело Пака тут же падает на пол. – Это… – Джин неуверенно подходит ближе к вам, – Это конец? – Я смогла лишить его сознания, но не жизни, – признаешься ты, – Не знаю, что будет, если он очнется, так что… Это решение приходит к тебе спонтанно, и ты медленно опускаешься на колени у тела Чимина, расстегивая его шелковую рубашку и оголяя шею. – Ты сейчас серьезно? – спрашивает Джин, не веря собственным глазам. - Да. Думаю, мы сможем быть уверены, что он больше не вернется, лишь осушив его. Ты уверенно вонзаешь клыки в мягкую, но холодную кожу и позволяешь почти ледяной густой крови наполнить твой рот. Глоток за глотком ты пьешь Чимина и не можешь не заметить, насколько разнится вкус его крови с человеческой, теплой, сладковатой. Джин, промедлив, также опускается на колени и, прокусив другую сторону шеи, начинает пить Чимина вместе с тобой. Закончив, вы поднимаетесь на ноги, но говорить не торопитесь, каждый из вас, в тайне полагал, что кровь Пака должна оказать на вас какое-то воздействие, но нет. – Ничего не изменилось, – выдыхает Сокджин почти расстроенно. Ты же все еще не торопишься с выводами. За окном начинает светать, и комната начинает наполняться теплым солнечным светом, от которого Джин отпрыгивает, прячась в тень массивных штор. Ты же не двигаешься и только наблюдаешь за тем, как лучи света медленно приближаются к твоей руке. Еще несколько секунд и твои пальцы впервые за долгое время чувствуют не боль от ожога, а приятное тепло. Ты улыбаешься и уверенно шагаешь на свет, словно приветствуя солнце, смеешься, дышишь им, впитываешь тепло. Ты не знаешь, кто ты: вампир, человек или нечто совсем иное; не знаешь, что тебя ждет дальше, как долго ты еще будешь существовать, и сколько боли еще придется пережить, но сейчас ты чувствуешь лишь счастье и благодарность. Ты благодарна Юнги, который смог научить твое замерзшее сердце любить. Благодарна Джину, за то, что вспомнил тебя и буквально возродил твои лучшие воспоминания. Благодарна Хосоку за верность себе и самопожертвование. Благодарна Намджуну, который научил тебя отваге и безмерно благодарна Чонгуку и Тэхену, которые оставались людьми до конца, которые не боялись своих чувств, и теперь обрели покой.