Remedy

— Подъём, промокашка, — требует голос как-то слишком близко, и он слишком высокий, чтобы принадлежать Тэхёну. Юнги вздыхает, даже не разлепливая глаз, заранее зная: Инсё снова здесь. Он ожидал, что она не ушла, что осталась здесь, высиживать, пока Мин не даст слабину и не выпустит её, не даст посеять семена сомнения среди своей прекрасной пелены восхищения Тэхёном. Она не спадает, зато его состояние даёт трещину само по себе, в которую и просачивается настырная Инсё, желающая, видимо, его гибели. — Как оно? Разочаровать того, кто в тебя верил? Блять, боже, просто заткнись уже. Проваливай, и никогда не возвращайся. — Ты игнорируешь меня? — не дожидаясь ответа, пробует Инсё. — Хорошо. Ты можешь делать вид, что меня здесь нет, но мы оба знаем, что ты прекрасно меня слышишь. Что отлично осознаёшь, что всё произошло так, как я тебе и предсказывала. Конечно, блять, слышит, но только её угрызений тут не хватает. Ему хочется сбежать отсюда, поджав хвост, и, не живи он здесь, обязательно бы так и поступил, но ему некуда идти. Как и Тэхёну, который так не вовремя заходит на кухню, когда Юнги застревает между намерениями выпить воды и втыкать в раны на метке. Он, в общем, занимается последним, ведь размотанная только недавно рука содержит на себе засохшую корочку поверх некогда аккуратной лилии, и некоторые её частички, кажется, то ли деформировались, то ли Юнги их напрочь вычесал в порыве отчаяния, сковырял короткими ногтями. Он не помнит точно, что делал со своей несчастной меткой, но отчётливо вспоминает, что произошло вчера, и самым ярким напоминанием ему становятся красные глаза Тэхёна. Тот, очевидно, проснулся уже давно, успев куда-то смотаться (к Хосоку, вероятно) и зачем-то вернуться, чтобы снова раздражаться, глядя на Юнги. Иного объяснения нет, ведь он так и поступает, когда Мин заговаривает: — Тэхён… Он пытается взять того за руку, хотя бы коснуться его на жалкую секунду, но Ким стоит слишком далеко, сам будто не здесь душой, лишь разумом оставаясь в этой квартире: он чётко осознаёт, что сейчас ему необходимо отойти ещё дальше, одёрнуть конечности как можно более резко, чтобы не дать Юнги зацепиться никогда больше. — Ты зол и расстроен, я понимаю это, — Мин методично старается поумерить Кимов пыл, но, кажется, тот на это не настроен, так как прерывает его ещё раньше, чем Юнги успевает продолжить, и глядит на него озлобленно: — Понимаешь и всё равно поступаешь так. Я тебе больше не нужен? Я помог тебе оправиться и теперь могу ступать своей дорогой? Или я успел разонравиться тебе? Слова Тэхёна сочатся невообразимой злобой и таким очевидным отчаянием, что Юнги становится не по себе. Ещё больше его сотрясает только то, что парень чётко осознаёт, что является объектом симпатии Мина. Он знал это с самого начала? Воспользовался ли он этим, чтобы заполучить эту несчастную квартиру? Или же Ким просто решил использовать это, чтобы манипулировать Мином? Откуда он узнал? Неужели это было так очевидно? Хотя да. Вероятно, это было более чем очевидно. Неважно. Он никогда не узнает, что Тэхён идёт ва банк. Что Ким не подозревает, что правда может ему нравиться, что лишь блефует, неловко пробуя. Потому как не имеет никакого подтверждения тому. Тэхён — просто парень, уставший оттого, что Мин никогда не делает первый шаг. Что всегда остаётся стоять на месте, неловко наблюдать со стороны, подходя только однажды, чтобы украсть у Тэхёна один из поцелуев. А затем отстраниться, оттолкнуть, заставив думать, что отныне их прогресс не только потерян, — он уходит в минус. — Нет, я просто не уверен,.. — В чём? — Юнги, право, впервые видит настолько разъяренного Тэхёна. Это можно понять, но всё же сбивает с толку каждый раз, когда он перебивает Мина. — Ты был, когда соглашался на сделку со мной, ведь был уверен в моей поддержке, был, когда приходил сюда едва живой и потом клялся, что пришёл только чтобы увидеть меня, ты был уверен, когда целовал меня впервые, когда возбуждался от моих поцелуев и выстанывал моё имя по ночам, когда, наверняка, был уверен, что я сплю. Так что пошло не так сейчас? Возбуждался и выстанывал его имя… Так, погодите, что? Тэхён выглядит более чем озлобленным, потому он не может спросить этого прямо, но Юнги никогда не делал этого в сознании. Он, на деле, даже дрочил на него всего пару раз, и те были в ванной и точно не ночью, так что за новости? Неужто Мин снова обзавёлся амнезией? Или просто стал… очень шумным во сне, не удосужившись даже запомнить те сны, что его приводили в восторг такой, от которого он даже сотрясал ночную тишину? Он уже собирается всё объяснить, хоть и понятия не имеет, с чего начать, но, видимо, молчит непозволительно долго, потому как Тэхён не выдерживает: — В таком случае, — он выплёвывает, — разберись сначала с собой, а потом уже лезь ко мне. Если ты не знаешь, чего от меня хочешь, то я уж тем более. Я-то чётко знаю, ради чего прошёл через всё это, ради чего горбатился столько времени, гробя своё здоровье, но если окажется, что мы с тобой смотрим в разные стороны, будет весьма прискорбно. Он ловко подхватывает Ёнтана, который радостно прибежал на голос своего хозяина, и разворачивается к выходу, резко дёргаясь, когда Юнги снова пытается дотянуться до него: — Я ухожу. — Говорит он холодно, так, будто они не знакомы вовсе, будто ничего друг другу не стоят, и от этого мгновенно холодеет на душе. Он продолжает плестись за Тэхёном до двери, надеясь, что, ещё секунда, и он наконец откроет свой жалкий рот, объяснит всё как есть, но этого не случается, и Ким снова опережает его: — Пожалуйста, не иди за мной. Дверь закрывается, и так Мин Юнги снова остаётся один. Так он испытывает всё терпение Ким Тэхёна, разочаровывает его и вынуждает уйти. Если бы кто-то спросил, как это чувствуется, он бы без промедлений ответил — отвратительно. Самым мерзким и ужасающим способом, так, будто Тэхён больше не вернётся, а потому вместе с ним уходит Минова частичка души и большая часть его жизненного света. Это ощущается как смерть духовная, и Юнги едва сдерживается от мыслей о том, чтобы загубить впридачу ещё и своё тело. Перестать существовать ровно в тот момент, когда из Миновой жизни уходит её смысл. Он, в конце концов, виноват в этом сам. Как и абсолютно во всём, что случилось с ним за всё время, и он чувствует себя настолько жалко, столь отвратительного оттого, что действительно предаёт доверие тех, кто в него поверил, что он просто захлебывается. В слезах, сожалениях и боли, и, к его ужасу, снова уходит в тот образ жизни, в котором теряет счёт времени. Даже за вещами Тэхёна к Юнги приходит не он: Чонгук неловко стучит в дверной косяк, неуверенно прося собрать Кимовы вещи. Мин лишь приказывает забирать всё, что тот видит. Но Чон видит только груды мусора и неопознанных вещей, да Юнги среди них впридачу, и, не будь ситуация столь напряжённой, он бы вынес Мина к Киму в первую очередь. Он не решается озвучить эту шутку, потому только небрежно закидывает к себе всё, что в теории могло бы принадлежать Тэхёну. Наблюдая за этим, Юнги только вздыхает: конечно Ким ушёл к Чонгуку. Это не мудрено, и, если его параноидальные мысли во время ломки окажутся верными, он даже не удивится, лишь пожелает им удачи и успешно убьётся. Но спрашивать напрямую у Чонгука он не желает, — гордость та ещё сука, но делами Тэхёна всё же интересуется, надеясь в ответах Чона услышать какие-то зацепки. Но их нет, ведь парень отвечает: — Нормально, — он снизывает плечами, стараясь не смотреть Мину в глаза, — ходит на работу, гуляет с Ёнтаном, жалуется на то, что ему нечего надеть. «Грустит, злится ещё иногда», — хочется добавить, но Тэхён настрого запрещает, потому младший только поджимает губы. Юнги делает то же самое в ответ. — Он живёт у тебя? — Да. — Хорошо. Ничего, блять, хорошего. Вот ни капли. Кроме того, что ему есть где жить, но, если бы местечко нашлось у другого Кимового друга, Юнги на душе было бы куда спокойней. Хотя какое он право имеет претендовать на знания о местонахождении Тэхёна, о том, что он делает. Тот наверняка не захочет с ним даже разговаривать до конца его бренной жизни, что уже не кажется столь длинной, потому как мысли о том, чтобы завершить всё это, влезают в голову с каждым часом всё настойчивей. Ему тяжело, больно и непривычно. Он не привык переживать за кого-то, думать о сохранении хороших отношений с кем-то, а ещё ему безумно обидно за то, каким неудачником Мин оказался, предав доверие Тэхёна. Это всё давит на него, не даёт даже взяться за главную задачу, что ему дал Ким — разобраться с собой. Потому что, кажется, Тэхён говорит это просто для галочки, и на самом деле ему глубоко наплевать, что там и когда Мин придумает. К какому решению придёт. Он уже достаточно налажал перед Кимом, испытал слишком много его терпения, так что, кажется, выслушать Юнги ещё раз у него не станет сил. Как и у Мина посоветоваться с кем-то. Все его знакомые — общие с Тэхёном, потому ему слишком стыдно говорить с ними. Ему кажется, что, заведи он разговор о Киме, как те самые друзья, знающие правду, тут же осудят его, скажут не донимать парня больше. Потому он просто лежит здесь и ноет. Ни на что больше сил нет, их, на деле, едва хватает на то, чтобы открыть письмо, которое с собой Мину принёс Чонгук. — Оно лежало в вашем почтовом ящике, — бросает он, потирая от неловкости шею, — Тэ-хён просил проверить почту на наличие писем ему, перед тем, как я вернусь домой. И убегает. Так же быстро, как и приходит, утащив почти всё, что напоминало о Тэхёне. Всё, на чем был его запах, что хранило его мелкий хаотичный почерк, что могло нести в себе ещё хоть каплю того мягкого солнца, коим был Ким. Теперь этого всего нет. Остаётся только мрак. Снова. Единственное светлое пятно — белый лист бумаги в потрепанном конверте, и имя на конверте не заставляет его улыбнуться. Оно всё равно не принадлежит Тэхёну. Как и каллиграфический почерк на белом листе. Он принадлежит Хонгилю, тому самому, что любил ему промывать голову (действенно, на деле), и в мыслях Юнги закрадывается подлая идея о том, что он, кажется, нашёл, кому поплакаться. И дожил ведь. Несмотря на, казалось бы, гениальную идею, Мин открывает письмо нехотя. Его содержание оказывается довольно неоднозначным: с одной стороны вполне ожидаемый рассказ о том, куда же устроился его старый друг по лечебнице, как себя чувствует его семья, но есть в нём кое-что ещё. Помимо аккуратно выведенного номера там также есть… приглашение? Юнги не может сказать точно, но, кажется, это оно и есть. Откуда-то Хонгиль, как и все его друзья, проведывает, что Мин занимался музыкой (может, просто кто-то выдаёт им всем досье на него?), а потому предлагает попробовать себя в роли преподавателя там же, где работает сам. Хонгиль работает в городской исправительной колонии для несовершеннолетних, как и планировал, которому, из-за предстоящих выборов, предоставили финансирование на развитие от одного из кандидатов. И Хонгиль, гордясь собой, подкидывает идею открыть музыкальный филиал, чтобы прививать юным преступникам любовь к музыке, с чем соглашаются практически все. Разногласия приходятся скорее на направленность: некоторые считают, что им просто нужен музыкант, который играл бы местным заключённым, а вторые — что им нужен настоящий преподаватель. К одному решению они так и не приходят, но все соглашаются на «как дело пойдёт»: если дети заинтересуются этим, их можно будет обучать, но если нет, — просто играть для них по определённым дням. В любом случае, Хонгиль пишет, что замолвил за Юнги словечко, потому, если тот желает, может прийти и попробоваться туда. Деньги не такие больше, но ему, в общем-то, много и не надо (если они Мину с его намерениями вообще нужны). Потому Юнги соглашается. Не сразу, конечно. Он звонит Хонгилю спустя два дня после того, как получает письмо, но мужчина не звучит оттого расстроенным, наоборот — радостно приветствует старого друга, попутно расспрашивает о жизни и приводит детали его работы. На «собеседование» он выходит ровно через неделю после того, как Тэхён уходит от него. Выглядит при этом, откровенно говоря, паршиво, надеясь только, что снова не смахивает на наркомана. Но его кожа теперь чище (это ему говорил сам Ким), имеет ровный тон, а сам Мин немного набирает в весе, дотягивая до вполне приемлемых пятидесяти шести килограмм. Всё хорошо, внешне он выглядит неплохо, и даже его волосы кажутся теперь гуще и крепче, так что ему остаётся лишь не вырвать их все. Потому что ему, на деле, не хочется ничего совсем. Не хочется без Тэхёна, без его мягкого взгляда и аккуратной улыбки, пальцев, что выглядят изящно, совершая самые будничные действия, за которыми он наблюдал бы всё время. Он хотел бы отведённое ему время провести с Кимом. Только бы он это позволил. Но он не готов. Не привык прыгать выше себя, Мин всё тот же жалкий трус, которого хватает только на забиться у себя в квартире и рефлексировать, пожирать себя, жалеть и плакать. Он не привык испытывать подобное, потому кажется ещё более слабым к этому, Юнги не знает, как справляться с этим, не знает, должен ли идти дальше. Он делал это ради Тэхёна (они всегда говорили, что делают это вместе, ради будущего Мина, только вот он своего будущего без Кима не видит вовсе). И теперь Юнги — снова потерянный, брошенный и отчаявшийся, сходящий с ума от гнетущих мыслей и одиночества. Это так, блять, жестоко со стороны Тэхёна — привязать его к себе, выбросить на сушу и раздражённо сбежать, но он не винит его. Невозможно терпеть такого, как Мин, и нет ничего удивительного, что в итоге и Ким сдаётся. Юнги не знает, стоит ли ему бороться дальше или просто остановиться, прервать жизнь, что кажется такой бессмысленной. Он не боится смерти. Боится лишь умереть от недосказанности, от того, что неверно поняли друг друга, и такая надежда, хоть и слабая, но всё же таится в его сердце. Её пугающе мало, и хватит лишь на некоторое время, и Мин не может сказать точно: на несколько дней или недель. Это зависит от того, будет ли ломаться он так же стремительно, сгибаясь от каждой мысли пополам, едва удерживая в себе желание вывернуть свои внутренности наружу. Так, наверное, ощущается волнение, но ему незачем, ведь работа не такая уж и желанная, да и деньги ему нужны не так сильно. Он не знает на деле, зачем делает это, кроме как для того, чтобы увидеться с Хонгилем. Парень надеется, что тот поможет ему хоть чем-то, подскажет, как действовать, скажет, что всё не безнадёжно потеряно. Но он лишь обманывает себя: для того, чтобы увидеться с Хонгилем, не обязательно соглашаться на предложение о работе. Достаточно лишь позвонить ему, попросить встретиться и выговориться. Так что он просто поправляет рубашку (на деле, она Тэхёнова, и уже от этого хочется разреветься, как девчонка) и старается не думать о всём том, что гнетёт его сейчас. Это как продолжать жить, потеряв важный орган. Став слепым или потеряв слух. Он же теряет куда больше. То, к чему слишком сильно привязывается за непозволительно короткое время. — Ты всё-таки пришёл, — Хонгиль едва улыбается, но этого хватает, чтобы вокруг его глаз собрались морщинки. Они обмениваются неловкими далёкими объятиями с похлопыванием по спине. — Знаете, а я ведь ненавижу пересекаться с людьми, — криво улыбается Юнги, не фильтруя речь. Мужчину это не смущает ни капли. — Потому ты здесь? — Хонгилева улыбка же напротив лукава, и он даже на секунду приподнимает брови, когда младший, недолго думая, кивает. — Как дела с твоим прекрасным спутником? Он правда старается не заплакать в этот момент. Но это становится слишком тяжело. Глаза уже начинает неприятно стягивать, а в переносице противно зудеть, но Мин усердно моргает, чтобы отогнать накатившие слёзы. — Он, кажется, больше не мой спутник теперь, — слова выходят тяжело, сухо, скрипя душой. — Тэ… Тэхён ушёл. — Что послужило причиной? — совершенно бестактно, как на его особь, интересуется Хонгиль. Не интересуется даже: настойчиво выпытывает. — Не смотри на меня так, Юнги-щи, по тебе видно, что ты, на деле, сейчас заплачешь. Мне просто любопытно, что же могло отторгнуть того самого парня, который с завидной регулярностью приходил к тебе и опустошал все библиотеки в округе. Я ожидал, что ваш совместный путь будет куда длиннее. Мин отводит глаза, и только сейчас ему бросается в глаза, что, встреть он Хонгиля, никогда бы не подумал, что тот был на лечении. Он выглядит столь нормально, что даже не заставляет усомниться в том, что мужчина ни секунды не врал в своей истории. Не то чтобы Юнги делал это. Всё это сейчас бьёт набатом не по голове, так по сердцу точно, и Мин в жизни не подумал бы, что окажется в такой ситуации. Ему всегда чудилось, что он умрёт, не селя никого в своё сердце. Но ошибся. Теперь его жилец царапается, рвёт и ноет, но уходить не собирается. И от этого, блять, не легче. Ни на секунду. — Он признался мне в том, что у него ко мне есть чувства, а я… — ему приходится сильно закусить губу и сжать пальцы по побеления. Видимо, открываться перед Хонгилем становится традицией. — Я струсил. Я сбежал в тот самый момент, бросил его одного. Он имеет все права злиться на меня. Хонгиль не осуждает его, но с нечитаемым лицом кивает. — Чего ты боишься? — он поправляет очки, и на секунду Юнги видит своё отражение в них. Блять, что за выродок. Облик самого настоящего труса. — Что я недостоин его, — сглатывает он нервно, и, кажется, скоро совсем потеряет самообладание: кончики его пальцев начинают подёргиваться, а губы — мелко дрожать. Мин не может поднять взгляда на Хонгиля, чувствуя себя так, будто говорит с отцом, которому признаётся, почему он дёрнул за косички девчонку, которая ему нравится. — Потому, что он — самый хороший человек, которого я встречал, с устоявшимися взглядами на жизнь и желаниями, а я… У меня ведь даже семьи нет. Ни семьи, ни работы, даже одежды своей толком нет, не говоря уже о том, чего я хочу от жизни. Кажется, я утяну его на дно. Ещё я абсолютно не знаю, что делать дальше, потому что я никогда не был в отношениях, я боюсь его ранить, но это именно то, чем я занимаюсь сейчас. Отсутствуя и убегая от ответов и решений. Я не могу быть хорошим человеком для него, поступая так с ним. Он помог мне во всём, а я что? Я трус и беспризорник. Он лишь плюхается задницей на холодный пол, выглядя, наверное, как пафосно страдающая малолетка, но с предательской дрожью в конечностях Юнги бы долго не простоял. Он не ожидает, что Хонгиль сядет рядом с ним, опираясь спиной о каменную стену. — Я могу прозвучать скучно, — Хонгиль начинает, глядя куда-то перед собой, обхватывая колени руками, так, что, не будь они в похожей ситуации, Мину эта позиция показалась бы довольно забавной — мужчины за сорок в костюмах-двойках так на земле не восседают. — Но то, что ты считаешь себя недостойным его — твоя необъективная оценка себя. Тэхён выглядит уважающим себя молодым человеком, и то, что он позволил своим чувствам к тебе взять верх над ним, значит, что он не считает тебя «недостойным». Он верит в тебя и считает, что готов двигаться с тобой вперёд. Юнги на это элементарно не находит, что ответить. Ему это кажется какой-то совсем неубедительной детской сказкой. Потому он только тихо хмыкает, начиная ковырять заусенцы. — Даже если ты считаешь себя недостойным его. Ты ведь веришь ему? — Хонгилю, на деле, даже не нужен ответ, так как он продолжает раньше, чем Юнги кивает: — Тогда развивайтесь вместе. Он проделал долгий путь, чтобы иметь тебя рядом, вы уже прошли через самое сложное. Просто следуй за ним дальше, прислушивайся к нему, и тогда точно станешь тем, кто ему нужен. Но не теряй при этом уважения к себе, — он впервые смотрит Мину в глаза. — Очень важно остаться собой. Это снова заставляет стушеваться Юнги, и он спешит спрятать взгляд, возвращаясь к своим несчастным ногтям. Хонгилю приходится продолжить свой монолог. — Вы вместе прошли долгий путь. Вы тяжело работали для этого. И ты никогда не узнаешь, сколько сил в это вложил Тэхён, как много он натерпелся для этого, так что… Не теряйте друг друга. Возможно, он и есть твоя судьба. Попробуй. Поверь мне, пройдут года, и ты будешь корить себя за то, чего не сделал, а не за то, что было тобой совершено. Что же. Если бы когда-нибудь Юнги сказали, что тот будет страдать от парня, который помог ему лишиться зависимости, он бы громко рассмеялся этому человеку в лицо. Но сейчас это происходит вполне реально, осязаемо даже, и то, что ему говорит Хонгиль… Может ли он поверить этим словам? Может ли принять то, что, возможно, всё, что происходит с ним, нужно для того, чтобы обрести наконец покой в том смысле, на который он не рассчитывал уже очень, очень давно? Размышления об этом быстро смещают все остальные мысли на задний план, и даже «собеседование» остаётся проблемой довольно посредственной, которая решается, практически не требуя от Мина вмешательства. Все просто спихивают его рассеянность на волнение, а очевидную незаинтересованность — на отсутствие опыта, и с лёгкостью принимают на должность музыканта-преподавателя-уборщика-класса-музыки, что бы то ни значило. Работа кажется не пыльной, тем более, дело с отпетыми придурками он имел уже достаточное количество раз, чтобы перестать возмущаться и удивляться их проделкам. «Настоящий профессионал», — подбадривает его Хонгиль после того, как узнаёт результаты встречи, прекрасно осознавая, что мысли Мина на деле заняты далеко не этим. Его мысли, вообще-то, уже давно абстрагировались от чего-либо, что не имеет рост под метр восемьдесят и не зовётся «Ким Тэхён», так что удивляться нечему. Так что, принимая новую пищу для размышлений о парне, Юнги принимается активно анализировать снова, внося некоторые коррективы в его сформировавшееся насчёт ситуации мнение. Скорректированное мнение звучит как «Я могу поговорить с ним, он точно выслушает меня», и это уже хоть что-то. Это уже прогресс, с которым он берёт телефон в руки, как только добирается домой. В пустую квартиру, в которой уже давно не пахнет Тэхёном. Но Мин может постараться его вернуть. Никто не осудит его за то, что он снова попытается поговорить с Тэхёном, прийти к общему решению. Ким, возможно, и сам ждёт, когда Юнги наконец образумится и поймёт, чего желает от них двоих. Хонгиль помогает ему чётко понять, что от них двоих Мин хочет долгого общего будущего, взаимопонимания и совместного развития, что достигаются в большинстве случаев в отношениях. Ему ещё сложно осознавать, что, возможно, у Юнги будет парень, тем более такой, как Тэхён, но об тревогу от этого можно отложить подальше, выставляя на передний план только волнение от предстоящего разговора. Он должен решить всё, расставить по местам, но ирония в том, что Мин совершенно не знает, о чём говорить, с чего начинать. Он пытался сделать какие-то наброски в голове, пока добирался домой, но все они улетучились, стоило набрать номер Тэхёна. «Ему не будет важно, насколько поэтично звучат твои слова, — мысли в его голове звучат, как Хонгиль, и он впервые не сопротивляется чужому гласу, — ведь если он поймёт, что вы хотите одного и того же, то примет тебя обратно. Не думай об этом слишком сильно, ведь в ином случае будешь звучать заученно и неискренне». Довольно исчерпывающе, потому, покусав губы ещё немного, Юнги всё же решается совершить звонок, который окажется судьбоносным для них двоих. Но то, чего Мин точно не ожидает — что роботический голос по ту сторону сообщит ему, что Тэхён добавляет его номер в чёрный список. Что он просто блокирует Юнги, что не ожидает его звонка, что не ждёт его вовсе… Не дожидается, что Мин опомнится, вернётся. Ким Тэхён не хочет тебя слышать. «Возможно, он желает увидеть тебя лично», — звучит, как последняя надежда в его голове, потому парень дёргается ещё раз, чтобы узнать ёбаный адрес Тэхёна. О том, что это звучит, как глупое оправдание, думать как-то не хочется. Ведь мысли, подобные этим, легко могут спугнуть его настрой. Потому, учтиво обходя факт, блять, того, что парень действительно заблокировал его, Юнги находит в списке контактов номер Чонгука, который, очевидно, на разговор с ним не настроен. Потому как не берёт трубку вовсе. Мин пытается снова и снова, до тех пор, пока у него не садится телефон, который он тотчас швыряет куда-то в сторону. Неужели это действительно происходит? Неужели… Тэхён правда поступает так с ним? Он заслужил. Это ему говорит даже не Инсё и далеко не Хонгиль. Это — его собственное, никем не навязанное, но легче от этого не становится совсем ни капли. Потому что, блять, Тэхён не хочет иметь с ним дела больше. Обрывает все связи, запрещает даже ёбаному Чонгуку давать хоть какие-то намёки на его существование, так зачем вообще… Он попытается ещё раз. Один, блять, последний раз, и, если это не сработает, исход останется единственный. Тот, от которого его удерживали надежды на то, что Ким ждёт его, что он всё ещё верит в него, что… Мин Юнги хоть кому-то, блять, нужен. Он не помнит, как добирается до квартиры Хосока — да и нечего помнить, в общем. Один этаж, два лестничных пролёта, такая же дверь в квартиру по клетке налево. Он не просит много — просто, блять, адрес твоего миленького Чонгука, но и это оказывается Чону не под силу. Тот, видимо, тоже решает, что нечего помнить, в общем. Только смотрит растерянно на лицо Юнги, что наверняка просело и теперь снова выглядит отвратно, но какое это имеет дело? Совсем скоро будет неважно, как он будет выглядеть. Ни медикам, ни патологоанатомам, ни тому, блять, кто найдёт его. Остаётся только отмахнуться от назойливых обеспокоенных вопросов Хосока, дойти до квартиры, а там уже… Будь как будет. Какая разница как, главное, чтобы эффективно. Он, в конце концов, не вынесет просыпаться в больничной палате ещё раз. Не встанет, если рядом не будет Тэхёна, и вообще позорно быть столь привязанным к человеку, но… Кого это ебёт вообще. Правильно, никого, как и то, что когда-то в их жизни существовал какой-то там Юнги. Как жил — не знаю, как помер — не знаю, но что-то такое было. Да. Это, пожалуй, максимум, на который он претендует. Мин надеется ещё только, что найдут его не слишком поздно, чтобы его лицо не успело разложиться до неузнаваемости, чтобы Тэхён… Всё снова упирается в него. Тэхён, Тэхён, Тэхён. Тэхён. Он перекатывает имя последний раз на языке перед тем, как отодрать хлипко прибитую дощечку на полу, так явственно выпирающую на фоне остальных, что аж смешно становится. Как Тэхён мог не заметить этого? Может, и заметил. Возможно, открывал даже, но не стал ничего с находкой делать. Она, — находка эта, — простроченная, и её дозировка куда выше той, что может выдержать организм Юнги, но разве не этого он добивается? Это как раз то, что ему нужно. Шприц, кажется, туповат немного, но кому какое дело. Рукав закатывается с позорной отточенностью движений, и это так больно и иронично одновременно, — умереть от того, от чего бежишь. Умереть от этого осознанно, сдаваясь, прямо говоря: «Я не справился. Блять, Тэхён, я не смог. Ты прости, что потратил на меня так много времени, что вообще боролся за меня и мою жизнь. Посмотри, как я её гроблю. Посмотри, как твой взрослый мальчик прекрасно справляется без тебя, совсем как распсиховавшийся ребёнок, куда его оставлять-то. Но ты оставил. Я не виню». Было бы хорошо оставить Тэхёну записку. Оставить после себя хоть что-то, кроме вонючего тела, но что он может дать? Как обычно, ничего. Ничего, напоминающего о существовании Мин Юнги не останется. Тогда Тэхён и заживёт полноценной спокойной жизнью. Потому обкусанный ноготь звонко бьётся о прозрачный пластик, и первые капли его смерти выступают на притупившемся кончике. На руке Юнги, прямо на сгибе локтя, располагается какой-то нелепый узорчик, найденный только сейчас и больше напоминающий пластырь, но ему плевать на это. Не первый раз на нём появляются неизвестные ему рисунки, шрамы и тату, и умереть с несуразным пластырем (хоть и с ироничным проколом в нём) на руке лучше, чем с жирной надписью «Шлюха» на пояснице. Сводить её, кстати, было больно, но нахуя тут рефлексировать уже. Вена проглядывается отлично, потому он не мешкает, когда подносит шприц. Сейчас должно стать хорошо. Умереть в блаженстве, адских муках, неведении — какая разница, как ты проведёшь последние секунды жизни? Ты не узнаешь ни о её боли, ни о досаде, ни о чём-либо ещё, потому как не проснёшься больше. Ты не вспомнишь, потому что вспоминать будет некому. Возможно, эти секунды окажутся самыми длинными жизни. Юнги лишь закрывает глаза. Лучше подумать о чем-то хорошем перед смертью. Почему нет? Время, проведённое рядом с Тэхёном, Юнги навсегда запомнил, как лучшее. Тэхёна он отметил, как самого лучшего человека из всех существовавших. Ради таких и умереть не страшно. Да вот только не происходит ничего. Ему на секунду кажется, что он уже умер, потому Мин растерянно смотрит вниз. Там — только согнувшаяся игла, что заставляет сильно нахмуриться. Неужели он настолько отвык? Разучился? Совсем из ума выжил, что не может проткнуть свою несчастную кожу ёбаной иглой? Он бегло осматривает шприц, а потом вены. Ничего нет. Кроме несуразного пластырька, нет даже намёка на какое-то вторжение. Ни единой дырочки, ни царапины, ни раны. Ничерта. Тихий, лукавый выдох покидает лёгкие. Его точно прокляли. Плестись за ножом на кухню — какой-то удел лохов, но ничего не остаётся. Он решает не церемониться, потому оседает прямо тут, на месте, где когда-то готовил свои завтраки Тэхён. Где выглядел таким очаровательно сонным, лохматым и тёплым, но теперь это кажется лишь призраком не существовавшего. Существовал ли Тэхён вообще? Был ли он рядом всё это время? Это всё кончено. Он не вернётся сюда и не станет здесь готовить, и Юнги уж точно не будет на это смотреть. Блять. А он ведь надеялся: что-нибудь получится. Не идиот ли? Ножом наверняка больнее. Он узнает это только когда проведёт прямо по пластырю, тому самому, что не дал ему умереть иначе, погубив себя так, как привык. Только вот… Юнги проводит острым лезвием по несуразному узору раз, а затем второй. Но слышит лишь противный звук, и кожа, покрытая узором из пластыря, не ранится ни разу, в то время, как кожа вокруг начинает пощипывать. Он опять как идиот смотрит сначала на нож, а затем на рисунок тупого пластырька, и снова хмыкает. Что за игры, блять, такие. Его не обыграть в любом случае. Потому как несколько линий криво полосуют кожу, и, конечно, это куда больнее. Его тело начинает дрожать, и мысли о том, правильно ли Юнги поступил даже заставляют дёрнуться в сторону двери, но он валится на пол, не делая и шага. Всё правильно. Всё так, как и должно быть. Он лежит здесь, на полу обшарпанной квартирки, в которой ещё недавно сладко пахло уютом, а отовсюду лился свет и лай счастливой собачки, а теперь что? Ничего нет. После Тэхёнового ухода не остаётся ничего. Это как раз то, чего он так боялся. Юнги надеется, что, после смерти не существует ничего. В противном случае, куда ни попади, он бы так чертовски скучал по Тэхёну. И самое страшное там было бы то, что от этой тоски он никуда бы не скрылся. Ведь не бывает смерти после смерти. Он почти жалеет. Его руку жжёт той болью, от которой тело начинает сводить мучительной судорогой, и невыносимая боль начинает переноситься по всему телу. Юнги не трус, но смотреть в сторону левой руки не решается: он не готов увидеть, сколько крови теряет. Он нихера не знает о том, как умирают от её потери, но, кажется, всё продвигается правильно. Несмотря на то, что у него ещё есть время подумать. Но это быстро уступает сонливости, и ему начинают чудиться какие-то голоса, и он не знает точно, кому они принадлежат. Мин видит, кажется, Инсё, видит Тэхёна, а затем — своего маленького, противного Джихонга. Он снова протягивает к нему свои ручки, но в этот раз это действительно происходит, и Юнги почти тянется в ответ. Он перестаёт в тот же момент, когда болезненные судороги снова молниеносно пролетают по телу, и его накрывает неописуемый страх. Мин не может понять, чем он вызван, чего он боится — всего и ничего одновременно, и это состояние преследует его до тех пор, пока он, не вздохнув последний раз, не закрывает глаза окончательно. Так хочется спать. В ушах шумит: не то кровь, не то смерть в затылок дышит, но он не обращает на это внимания. Юнги не откроет глаза никогда вновь. Он останется там, в тёмном мире с ненавистными братом и матерью, обвиняющих его во всём. Юнги, по крайней мере, постарался стать счастливым. Он чувствует давление на своей руке, не придаёт значения. Возможно, так должно быть. От этого ещё больнее, но, Мин уверен, это скоро закончится, и Юнги практически слышит чей-то голос, зовущий обратно, но он не станет на него отзываться. Даже если бы он принадлежал Ким Тэхёну. Он падает в бездну. Теперь из неё не выбраться.