Погода в доме

Капли застучали быстрее, резче, и Тёма прибавил шагу, перебирая босыми ногами по пыли, прибитой дождём, почти срываясь на бег. Ступни скользили, норовили въехать в лужу. Что-то кольнуло прям в пятку — может, потом придётся выковыривать, но это потом. Сейчас бы до дому добраться. Ветер то подпихивал в спину, то толкал куда-то вбок. Тёма плотнее прижимал к плечам махровое полотенце, дважды мокрое — сначала после речки, теперь вот от дождя. Светло-синий треугольник крыши, деревянный свежепокрашенный забор уже были видны в конце улочки, и тут припустило по-настоящему. Тёма побежал, полотенце развевалось за его спиной, как флаг, а пакет в руке яростно шуршал. Волосы, слипшиеся, мокрые, падали на глаза, и он зло боднул головой, пытаясь их стряхнуть. Ухватился за скользкую ручку калитки, рванул на себя. Нырнул под яблоневые ветки, задрожавшие, стряхнувшие на него ещё одну убойную порцию холодной воды. Добравшись, наконец, до ступенек, Тёма взбежал на крыльцо, и дверь распахнулась, впуская его в пропахшее яблоками и чем-то горько-травянистым тепло. Тёма привалился голой спиной к дверному косяку. Рёбра ходили ходуном, полотенце съехало, тяжело шлёпнулось на пол. Наклониться и подобрать было свыше всяких сил, и Валентин помогать тоже не торопился. Просто стоял и рассматривал Тёму, сложив руки на груди — рукава клетчатой рубахи закатаны, кожа в распахнутом вороте чуть красноватая от солнца. Странно, что ещё минут двадцать назад солнце жарило вовсю. — Говорил я, — спокойно сказал Валентин, — дождь будет. Тёма мелко закивал, зубы выбивали дробь. — З-зато искупался, там хорошо, народу почти не было… — Сейчас уж точно всех сдуло, — уголок тонкого рта чуть приподнялся. Валентин шагнул вперёд, тёплая сухая ладонь легла Тёме на плечо: — Замёрз? — З-з-замёрз, — Тёма потянулся, прижимаясь всем телом, промокшим, продрогшим, к Валентину, сухощавому, крепкому, тёплому. Замычал сквозь зубы, обхватывая, обнимая широкую спину, уронил голову ему на плечо, потираясь щекой. Рука Валентина спустилась от Тёминых лопаток к пояснице, медленно, равномерно поглаживая. Вторая нырнула в волосы, пальцы прошлись от макушки к затылку, почёсывая, слегка надавливая. — Плед наверху, — глуховато произнёс голос Валентина над ухом, — я принесу. И тебе лучше надеть мой шерстяной свитер. Тёплые вещи ведь не взял из города? Тёма замотал головой, не то отрицая, не то соглашаясь, цепляясь за рубашку Валентина, уже ставшую влажной от соприкосновения с Тёминым телом. — Так. Чайник вскипятим, ноги попаришь. И внутрь… Водку, вроде, Люба ещё не всю перевела на компрессы. Тёма, — Валентин легонько поддел его подбородок, заглядывая в глаза, — медлить не надо, а то простудишься и весь наш отдых насмарку. Тёма вздохнул, неохотно выпуская его. Всё оказалось под рукой быстро: и кусачий свитер, и водка, обжёгшая внутренности, и железный таз с горячей водой, куда Тёме пришлось без разговоров окунуть ноги. А потом порозовевшие, сморщившиеся ступни Валентин по одной брал в ладони и растирал — энергично, деловито, без намёка на ласку, но почему-то в паху тяжелело и лицо обдавало жаром, будто Тёма и его в таз окунул. Валентин сам натянул Тёме на ноги шерстяные носки, блекло-розовые, с жёлтой полоской. Тёма не спрашивал, кем и для кого они были связаны — его ноги в них тонули, а доходили носки ему почти до середины голени. Тёма просто перебрался на диван, поближе к Валентину, и выдохнул, когда тот затянул его боком к себе на колени. Тёма приник, обнимая за плечи, греясь. Грудь Валентина медленно приподнималась и опускалась под щекой, тяжёлая рука расслабленно лежала у Тёмы на поясе. Почти закрыв глаза, уплывая куда-то в тепло, Тёма всё думал: вот в ебле — оно понятно, там всё можно, хоть прижиматься, хоть целовать, хоть вылизывать, хоть нести сорванным голосом стрёмную романтичную чушь, которая даже тёлке в голову не придёт. Оргазм, типа, всё спишет. А чтобы вот так — обнимать тихонько, и дотронуться губами до венки на шее, и выше голову задрать, чтобы до прядок, чёрных с проседью, дотянуться… Это ж пиздец как странно. И, наверное, надо бы слезть с колен Валентина, брякнуть что-нибудь эдакое, ну чтоб понятно было, что он пацан нормальный, а не хлипкий мажорчик какой-нибудь и не тёлка, текущая от прикосновений. Но — Но он, блять, замёрз, думает Тёма, прижимаясь крепче. Греется. Имеет право.