You'll be older too

С тех самых пор как полвека или около того назад рука оставшейся неизвестной истории девушки с самодельным браслетом вокруг тонкого запястья впервые постучала в дверь его дома — тогда еще этим словом называлось муниципальное жилье в ливерпульском районе для бедных, — Пол учится жить под микроскопом. Теперь его дом — большой, просторный, светлый и неимоверно дорогой — теряется среди многих таких же, разбросанных по лондонским пригородам, и подростки с длинными волосами все реже кучкуются возле его ворот. У Пола на плечах тяжелый плащ живой легенды и национальной гордости, за спиной шлейфом тянутся слухи, домыслы и прочие произведения народного фольклора, и где-то там в хвосте еще — рыцарский титул, к которому он все никак не может привыкнуть. Все это — и громкое имя, и внимание тысяч глаз, и свет софитов в лицо, и гул голосов, сливающихся в один, ни на минуту не замолкающий вот уже половину столетия голос — Пол оставляет снаружи. Сад наполнен запахами цветов и, как это часто бывает с цветами, ночью они пахнут особенно густо и насыщенно. Пол, конечно, временами любит ворчать на грязь в прихожей и разбросанные по дому пакетики с удобрениями, которые он регулярно принимает за чипсы, но все же сад у них очаровательный, с этим не поспоришь. Где-то в настурциях, или в гортензиях, или в черт его разберет чем еще стрекочут сверчки — в их мерном рокоте Полу еще мерещится затухающее эхо последнего аккорда и овации многотысячного стадиона, но шумный Лондон и феерия церемонии открытия Олимпийских игр уже остались позади. А впереди — мощеная дорожка к дому, выращенный заботливыми руками сад и много часов здорового сна в уютных объятиях с мурлыкающими кошками под боком. По дому витают запахи эрл-грея и выпечки. В прихожей штабелями уложены мешки с землей и садовые инструменты, а рядом — резиновые галоши с налипшей грязью. Гордо задрав хвост, навстречу выходит желтоглазая Вера, принюхивается, вьется у ног и заискивающе смотрит в глаза, в то время как Чак недоверчиво выглядывает из-за угла своим единственным глазом, а Дэйв сонно щурится со шкафа, флегматично помахивая свисающим вниз пушистым хвостом. Из гостиной в коридор льется свет и глухой рокот телевизора — Пол знает, что его ждут и не только кошки, которые даже не его, если быть честными до конца. — Почему ты еще не спишь? — Пол хочет, чтобы его голос звучал строго, но выходит неважно. Они оба учатся, все еще учатся — оступаясь и падая, набивая шишки и ссадины, которые с годами заживают все неохотнее — быть семьей, заботиться друг о друге в открытую, а не подло исподтишка, будто на дворе еще шестидесятые. Будто каждый взгляд, задержавшийся на мгновение дольше, чем это допустимо между друзьями — это повод для сплетен и слухов. Будто каждое прикосновение, для которого не было никаких оснований, перед камерами — это долгий разговор с менеджером, который, конечно, все понимает, но тем не менее. Будто еще есть необходимость возвращаться под утро в свой номер, вздрагивая от каждого шороха — а если кто-то увидит, а если кто-то догадается, а если кто-то донесет куда надо, это уголовная статья, деньги и слава не помогут, Пол, неужели ты думаешь, что у вас нет недоброжелателей, зачем давать им повод? Теперь мир устроен по-другому. Теперь можно появиться на светском рауте вдвоем и не использовать корыстно ни о чем не подозревающих женщин, теперь можно держать за руку под вспышками фотокамер и смотреть друг на друга открыто, а не обмениваться украдкой полными сожаления взглядами. Теперь шумиха в прессе по поводу их того, что называется каминг-аутом, уже давно утихла. Теперь они уже давно живут вместе в просторном солнечном доме с большими окнами, где по праздникам становится тесно от съезжающихся со всего света друзей и родственников, а на Рождество Мэри и Стелла, расцеловав в щеки обоих, всучивают им в руки один подарок. Сейчас в гостиной по углам еще валяются оставшиеся с его отгремевшего месяц назад юбилея воздушные шары, а на столе дожидается своего часа ваза с цветами. Здесь же Пол находит невербальный ответ на свой вопрос: пульт от телевизора, выпавший из расслабившейся руки, возле ножки дивана, мерное сопение и съехавшие на кончик носа круглые очки, которые уже давно их общие внуки называют «как у Гарри Поттера» (другое поколение, что поделать). Пол знает, что Джону до сих пор иногда снится грохот выстрелов и свист пуль. Они никогда не разговаривали о том, что произошло, не считая того раза в восемьдесят первом, когда они сидели вдвоем на заднем сиденье в такси, и за окном был серый нью-йоркский январь, и рука Джона впервые за двенадцать лет была в руке Пола, и Полу пришлось разбить его сердце сразу же после того, как Джон сказал, что это его голос из радио отговорил его умирать. Но сейчас сон Джона спокойный и безмятежный — хочется сказать, как у младенца, но у Пола меньше года назад родился восьмой внук, и он знает, что младенцы спят не так. Джон теперь снова отращивает волосы — хотя правильнее было бы сказать, что ему просто лень их стричь — и бреется тоже неохотно. Он оправдывает себя тем, что уже давно не любит мелькать на экранах и передовицах — в отличие от некоторых — так что пусть люди воспринимают его таким какой он есть — ушедшим на покой хиппи. Он редко выходит на сцену — и никогда за деньги, — а в остальное время развлекает себя тем, что рисует картины, выращивает цветы, тащит в дом бездомных кошек и пишет романы о выдуманном им идеальном мире. Иногда он читает Полу вслух отрывки из своих черновиков и временами чертовски ими интригует, но никогда не раскрывает всего сюжета — даже когда Пол начинает просить и хныкать как мальчишка. Несмотря на весь этот абсурд — цветущий сад и легион кошек — Джон остается верен себе: его язык по-прежнему острый, а характер — упрямый, он, конечно, соглашается жить в Англии, но Пол половиной своих седых волос обязан этому его решению. Джон остается таким же — своенравным, под стать своим любимым кошкам, местами нахальным, но во сне черты его лица разглаживаются и теплеют. Пол не хочет его будить, но сонная улыбка Джона, когда Пол запускает пальцы в его волосы, стоит всего на свете.  — Макка, ты в своем уме? — бормочет Джон. — Без пятнадцати три.  — На выезде из города были пробки, — отвечает Пол. — Почему ты еще не в постели?  — Потому что в ней нет тебя. Я смотрел твое выступление.  — И как оно тебе?  — Не знаю, я проспал, — вскользь бросает Джон. — Но мне снилось, что ты облажался по полной.  — Напомни, почему я тебя терплю?  — Потому что я любовь всей твоей жизни, — Джон шкодливо хихикает и тянется за поцелуем. Когда он улыбается, у него в уголках глаз появляются трогательные лучики, которые с годами становятся все глубже, и от этого его взгляд с годами становится все добрее, и поэтому на него все труднее обижаться, хотя Пол и так не помнит, когда делал это в последний раз.  — Устал? — спрашивает Джон, когда Пол приземляется рядом с ним и утыкается носом в его воротник. Пол только и может что глухо угукнуть. Джон пахнет травой — той, что растет на газоне (с другой травой у них обоих уже давно нет никаких отношений) — растворителем для красок и корицей. Полу кажется, что он может провести так целую вечность.  — Макка-Макка, — вздыхает Джон, стискивая его в объятиях. — Когда же ты уже угомонишься? Допрыгаешься ведь. В мои планы не входит хоронить тебя, знаешь ли. По крайней мере, пока я не могу рассчитывать на наследство. О, эта история Полу хорошо знакома. Джон периодически впадает в какое-то странное состояние, в котором начинает фантазировать об их свадьбе. Пол обычно предлагает ему провериться на деменцию, но Джон остается донельзя серьезным. Вот увидишь, Макка, говорит он, через пару лет это станет возможно. Интересно, продолжает потом Джон, если жену рыцаря называют «леди», то как станут называть его мужа, станет ли он после этого тоже «сэром»? От собственного титула Джон, конечно, отказывается — демонстративно сжигает в сковородке письмо из королевской канцелярии, да и кто ожидал бы от него другого? Пол не стал бы церемониться и отправил его проверяться на вменяемость принудительно, надумай Джон нанести визит в Букингемский дворец. Впрочем, если Джон все же прав и однажды у них появится шанс надеть кольца друг другу на пальцы, Пол согласится на это не раздумывая. В его памяти еще свежи воспоминания о том, как приходилось платить медсестрам, чтобы пустили его в реанимацию, где они с Йоко дежурили посменно в том проклятом декабре. Наверное, именно тогда она все поняла и именно поэтому настолько беспрекословно подписала все связанные с разводом бумаги, когда Джона отпустили из больницы.  — На кухне, кстати, твои любимые булочки, — говорит вдруг Джон. — По рецепту твоей жены. Он всегда так говорит о Линде — «твоя жена», — он говорит это без обиды и без ревности, просто констатирует факт. На самом деле Джон неожиданно легко смирился с тем решением, которое Пол принял в такси в январе восемьдесят первого, и действительно старался сохранять дистанцию, но Полу все равно временами невыносимо больно от мысли, что несмотря на все усилия Джона, Линда провела последние восемнадцать лет своей жизни в негласной борьбе с молчаливо присутствующим на периферии поля зрения соперником. Она, конечно же, так же, как и Йоко, обо всем догадалась и даже сказала, что не будет сопротивляться, если Пол тоже захочет развестись. Пол знает, что эти ее слова были ультиматумом — и он его выполнил, потому что изменять с Джоном всегда было невозможно. Можно быть с Джоном и изменять ему, но быть с кем-то другим и изменять с Джоном — значит на самом деле быть с ним. На чай с булочками Пол, конечно же, соглашается, хоть и знает, что пара лишних фунтов не заставят себя ждать. В конце концов, думает он, после всего, через что им с Джоном пришлось пройти — после того, как их юность прошла за закрытыми дверьми, а зрелость — по разные стороны океана — они заслуживают чуть больше свободы на восьмом десятке.  — Похоже, Макка, — отчаянно зевая, говорит Джон, когда они наконец добираются до кровати, — что времена, когда мы могли по нескольку дней не вылезать из постели, снова вернулись. Нельзя сказать, что Полу совсем не нравится эта идея.