Под волчьей шкурой

Прошмыгнуть незамеченным до замка оказывается не настолько сложной задачей, как изначально думал Клэй. Может, тут сработали его навыки действовать скрытно, может, празднующим и отдыхающим людям действительно всё равно на происходящее вокруг, может, стража не столь внимательна к мелочам — кто знает. Во всяком случае Клэй снял маску и спрятал её под капюшон, привязав к шее ещё перед входом в город: это слишком заметная деталь во внешнем виде, особенно после того, как её видело как минимум полдюжины стражников, чтобы вот так оставлять на лице. Да. Клэй запоздало понял, что, грубо говоря, облажался в этом моменте. Его внешность распишут подробнейшим образом в ориентировке и будут искать как минимум неделю, потому что он, чёрт возьми, совершил преступление, и теперь маска — абсолютно бесполезная вещь, более не могущая служить своей изначальной цели. Забавная до омерзения ситуация: Клэй надевал маску, чтобы его не узнали как принца, а теперь он вынужден прятать маску, чтобы его не узнали как преступника. Хочется истерично смеяться, да только не время и не место. Максимально накинутый капюшон худа частично скрывает лицо, а сгорбленная спина и опущенная голова рисуют плотную тень, не давая рассмотреть сокрытое; на самом деле это не внушает никакого доверия и в принципе выглядит глупо, но у Клэя просто нет выбора. Не мог же он, в конце концов, оторвать себе лицо и на его месте вырастить другое. Однако это всё равно в каком-то смысле работает: пока так и никто не обратил на него внимания, и Клэй почти добрался до замка без происшествий, осталось разве что пройти минут десять. Стражники ходят небольшими группами по городу, явно не присутствуя на своих привычных постах, и это лишь доказывает факт того, что их ищут; к несчастью для Клэя, теоретически найти смогут только его, и он в намного большей опасности, чем остальные. В голову упорно лезут странные мысли, перематывающие события на час назад и заставляющие бесконечно думать о произошедшем, однако принц упорно игнорирует их, сосредотачиваясь на скрытности: это попросту сильно отвлекает, а за невнимательность Клэй может сильно поплатиться. Единственное, что он не может прогнать из своей головы, это мысли о сестре. По собственным ощущениям с момента побега прошло минут тридцать-сорок, и, зная Петру, она была на месте происшествия практически сразу. Наверняка тут же приказала слугам найти брата, потому что это достаточно интересная и необычная ситуация, требующая нескольких взглядов со стороны (во всяком случае Петра всегда интересуется мнением Клэя в таких вещах), и явно нашла странным тот факт, что никто брата обнаружить не смог. Стоило бы продумать ответы на все её потенциальные вопросы, чтобы не вызвать никаких подозрений. Господи. Во что же он вляпался. И с каким трудом он будет всё это разгребать. К счастью, Клэй доходит до башни (точнее, конюшни) без каких-либо проблем, однако это было сложно из-за того, что попадающиеся на пути стражники явно теперь более внимательно осматривали всех проходящих, по крайней мере принц чувствовал на себе взгляды чуть чаще, чем ранее. Конюшня закрыта на ключ, а значит вряд ли внутри кто-то есть; вокруг ни души, впрочем, как всегда, поэтому Клэй, глубоко вздохнув, быстро и осторожно залезает на крышу (чёрт, эта одежда всё же немного удобнее, чем обычная королевская), после цепляется за выступающие кирпичи и резкими движениями доползает до своего окна, открывает его и ловко запрыгивает внутрь, тут же закрывая стёкла шторами. Принц мельком оглядывает комнату, не замечая в ней никаких изменений, и быстрым шагом доходит до двери, чтобы закрыть её на замок. Как только раздаётся негромкий щелчок, Клэй тяжело выдыхает и прислоняется спиной к стене, медленно сползая по ней. Вот теперь можно немного расслабиться. Сердце спокойным, но болезненным ритмом бьётся о рёбра, а в голове стелется неясный туман. Отчего-то мысли в сознании появляются, но нечёткие, тусклые, будто бы их перекрывает плотная пелена, и Клэй откидывает голову назад, смотря на светло-серый потолок. Хочется просто остановить время на пару часов и прийти в себя, проанализировать произошедшее и составить план на ближайшее будущее, но уж точно не бегом переодеваться и спускаться обратно в тюрьмы, чтобы найти Петру. Во всяком случае в комнате оставаться не вариант, хоть и страшно хочется. Нужно мелькнуть хотя бы перед чьими-то глазами. Клэй ведёт рукой по лицу и с трудом встаёт, чтобы переодеться, но перед этим подходит к трюмо, хмуро оглядывая своё отражение во весь рост. Лицо абсолютно чистое (и не удивительно), сама одежда в некоторых местах пыльная и чем-то запачканная (но это явно можно просто оттереть сухой щёткой); Клэй развязывает верёвку и смотрит на маску, тоже чем-то запачканную в районе щёк. Это всё придётся чистить, причём своими руками — в конце концов, не дашь же слугам эти лохмотья, чтобы постирали их и вернули обратно. Однако после этих мыслей Клэй поднимает взгляд и долго смотрит на своё отражение, чувствуя что-то странное в нём. Как будто принц видит не себя, а незнакомого человека с его лицом. Некто с тем же цветом глаз, теми же светлыми волосами, с теми же еле заметными веснушками на носу и щеках, но всё же отличающийся от самого принца. Чем-то неуловимым. Неважно, думает Клэй и мотает головой, это просто перенапряжение, не более. Он отходит от зеркала и быстро переодевается в более привычную одежду, пряча свою предыдущую, и вновь смотрит на себя в отражении, пытаясь найти хоть какие-то странности и особенности, которые заставят Петру подозрительно щурить глаза, однако ничего такого не находит. Ну и хорошо. Так. Осталось немного, и Клэй сможет удачно пережить этот день. Он в последний раз оглядывает комнату и открывает дверь, выходя в коридор. Там пусто: нет ни слуг, ни стражников, и это, наверное, к лучшему, хотя с обеих сторон слышны глухие разговоры и совсем тихие шаги. Клэй решает пойти направо (во всяком случае так будет ближе к тюрьмам), преодолевает два поворота, проходя мимо трёх разговаривающих девушек, и уже на третьем повороте натыкается на идущего вперед стражника, тут же замершего при виде принца. — Ваше Высочество, — тут же начинает он, подходя ближе, — Вас… Вас ищет принцесса Петра. Она просит спуститься к тюрьмам. — К тюрьмам? — уточняет Клэй, добавляя в голос чуть заинтересованные нотки. — Что-то случилось? — Да. Заключённые сбежали, им кто-то помог, и… — парень (точно не мужчина, судя по голосу) в доспехах отчего-то запинается, то ли волнуясь, то ли ещё что-то, во всяком случае принц спокойно ждёт, пока тот закончит фразу, — и принцессе Петре необходимо Ваше присутствие. — Ясно, — лаконично отвечает Клэй, стараясь выглядеть удивлённым от полученной информации. — Тогда я пойду к ней. Стражник активно кивает головой и тут же удаляется восвояси, а принц быстрым шагом идёт к темнице, мысленно готовясь к встрече с сестрой и к правдивому притворству. У Клэя нет привычки болтать лишнего, но это не значит, что он может не контролировать свой язык и все выходящие изо рта слова. Чем ближе парень подходит к тюрьме, тем больше людей ему на пути встречаются; половина из них вновь передаёт слова Петры, и после пятого раза это уже начинает раздражать, поэтому Клэй как можно быстрее доходит до лестницы и спускается вниз. Он спрашивает у охранника, где Петра, и, получив ответ, уходит к тому самому служебному помещению. Когда он ступает в комнату, то замечает сестру, задумчиво смотрящую в разбитое окно. На ней нет никакого роскошного плаща или богатых одежд, только узкие штаны с кожаной жилеткой на груди и мечом на поясе — видимо, Петру оторвали от патруля или от чего-то подобного, но уж никак от светских бесед или праздника. — Ты меня звала? — осторожно спрашивает Клэй, подходя к сестре ближе. Та продолжает смотреть в окно с задумчивым выражением лица. Проходит пара секунд, прежде чем Петра с неявной претензией в голосе спрашивает: — Где ты был? — В саду, — с готовностью отвечает Клэй. — Мне сказали, что тебя нигде нет, — Петра поворачивает голову и прищуренно смотрит холодными карими глазами. — В саду тоже. — Не мои проблемы, что кто-то плохо меня искал, — пожимает плечами принц. — Я только когда вышел из сада узнал, что ты меня звала. — Я послала за тобой людей около получаса назад. Что ты делал там так долго? — Если честно, я просто задремал. Случайно. Петра на это сильнее щурится и складывает руки на груди, поворачиваясь к брату всем телом. — Я думала, ты будешь в городе на фестивале. Как минимум в окрестностях замка ходить. — Сначала так и было, но потом мне надоело. В Бомонде всё равно не празднуют толком, там ничего особенного нет. — Верно. Но я думала, что ты пройдёшь дальше. На площадь. Клэй хмурится. — Ты же знаешь, что я не могу. — Знаю, — кивает Петра, — но ты мог нарушить это правило. Во всяком случае это в твоём характере, Клэй. Принц напрягается. Он не может понять, Петра просто это говорит, или же она действительно что-то подозревает, однако с её стороны не ощущается никакой полуприкрытой агрессии или безмолвного предупреждения «я знаю». — Я бы не смог нарушить, стражники бы сразу сообщили. — Значит, ты как минимум об этом задумывался, — проговаривает Петра невпечатлённым голосом и поднимает брови вверх. — Я уверена, ты бы нашёл выход из этой ситуации. Если уже не нашёл. — К чему ты ведёшь? — хмурится Клэй. — Ни к чему, — равнодушно отвечает девушка и тут же отворачивается обратно к окну, теряя всякий интерес к разговору. Неприступная закрытость — та черта характера, которую Клэй не любит больше всего в Петре и отце. Сложно понять, о чём они думают, когда их лица — холодная глыба льда, не выражающая практически ничего. Разве что сестра иногда позволяет себе искреннюю улыбку и тёплый взгляд карих глаз, даже может потрепать по волосам младших, но вот отец — никогда. Словно бы он считает преступлением раскрыть свои эмоции, хотя более вероятно он просто считает это высшей слабостью. Петра, возможно, тоже придерживается такого мнения, но в большей степени Клэю кажется, что она просто закрытый от природы человек. Она была такой и в детстве, но после смерти матери это усилилось многократно. Петра продолжает смотреть на пейзаж из разбитого окна, оставляя в тишине всю комнату, и Клэй чувствует себя некомфортно в таком безмолвии. — Так зачем ты меня звала? Сестра глубоко вздыхает и убирает руки с груди. — Двое заключённых сбежали из тюрьмы примерно час назад, причём им помогла группа как минимум из трёх человек, — начинает Петра и поворачивает голову с цепким взглядом. — Никого не убили, но оставили без сознания пятеро людей: двух охранников и трёх стражников. Не оставили после себя никаких физических следов, всё, что у нас есть — это их примерная внешность и как они сюда попали незамеченными. И как сбежали, естественно. Клэй старается выглядеть удивлённым от слов сестры. Молчит пару секунд, будто бы обдумывает полученную информацию, и с хмурым смешком тянет: — Если это всё, то у нас и вправду мало зацепок. — Что есть. Придётся работать с этим. Петра отходит от окна и шагает к стене комнаты, точнее, к дыре в полу — тому самому проходу в катакомбы. Клэй с заинтересованным видом подходит к ней и смотрит в её глубину, пытаясь заметить хотя бы пол, но безуспешно: слишком темно внутри. — Эта дыра ведёт в катакомбы, — продолжает рассказывать девушка и указывает ногой на проход, — через неё эта группа людей зашла и вышла. Мои люди пытались найти выход из этого лабиринта, но заблудились и с трудом вышли обратно. Скорее всего, эти нарушители вышли через какой-то тайный проход, но точно не через главный, потому что главный мы отслеживали, — Петра замолкает на пару секунд и переводит испытывающий взгляд на брата. — Любопытно, правда? — Любопытно? — В самом городе не все знают о существовании катакомб, — проговаривает Петра и переносит вес на другую ногу, упираясь руками в бока, — а тут знали не только о их существовании, но и маршрут до замка через этот лабиринт. — Они явно подготовились к этой вылазке. — Верно. Клэй мельком мажет взглядом по Петре, пытаясь понять её мысли, но получается откровенно плохо; она явно о чём-то думает, но пока не проговаривает вслух, прокручивая у себя в голове, рассматривая со всех сторон, и подобное незнание… раздражает. Клэй привык иметь хоть какой-то контроль, а здесь поводья власти выскользают из его пальцев, как текучая вода, и с этим ничего нельзя поделать. — Пойдём к камерам. Клэй кивает и следует за сестрой, пытаясь унять рой мыслей и предположений в голове, но вместо произнесения всего этого вслух он молча сглатывает неуместные вопросы; Петра быстрым шагом выходит из служебного помещения и двигается в сторону камер. На пути им попадается лишь трое охранников, дежурящих у входа и лестницы, и Клэй испытывает какое-то странное дежавю. Петра подходит к одной из камер (принц и так знает, что это та камера, в которой держали Вилбура и Томми) и встаёт возле неё. — Здесь были те сбежавшие заключённые. Замок на решётке взломан, причём искусно, — рецензирует сестра и неясным взглядом смотрит на брата. — Больше тут ничего нужного нет, но, может, ты что-то подметишь? Клэй кусает губы и задумчиво осматривается вокруг. Камера как камера: железные решётки, постеленное сено на полу, мелкое окно наверху, перекрытое прутьями, — ничего не привлекает взгляд. Да Клэй и так знает, что тут не будет ничего интересного, потому что они не могли здесь оставить нечто важное, ибо не задерживались надолго. Разве что в дальней противоположной камере сидит старик, и про него уж точно надо спросить. Для вида. — А он что-нибудь видел? — любопытничает Клэй и указывает рукой на другого заключённого. — Он сказал, что спал всё время, — с сомнением отвечает Петра, — но не знаю, правда ли это. Странная отговорка. Но он и правда спал, со смешком думает Клэй, или же попросту ничего не слышал: кто знает, может, у него проблемы со слухом. И вид старика неожиданно наводит на интересный вопрос: по какой причине Вилбур и Томми сидели в тюремной камере? Разбойники так и не ответили на него, а Клэю, в конце концов, любопытно, за какие проступки те были пойманы. — А что сделали те сбежавшие? В смысле, почему они были за решёткой? — Как я поняла, — хмуро начинает Петра, продолжая буравить взглядом старика, — они не угодили страже своим поведением. Там был мальчишка, который им активно перечил, и мужчина, который за него заступился. Ничего интересного. Хм. Клэю отчего-то кажется, что эта история имеет более значительные подробности между строк, но расспрашивать об этом сестру не стоит. Она, кажется, совершенно не заинтересована в деталях, а вот Клэя гложет любопытство: Вилбур не выглядит как тот человек, который будет доводить конфликтную ситуацию до апогея, а заключение в тюрьму — как раз результат того самого апогея. Томми, конечно, выглядит, как именно такой человек, но Вилбур же взрослее, в конце концов. Оттого Клэю действительно интересно. Впрочем, неважно. По крайней мере не сейчас. — По моему, — Клэй в последний раз оглядывается вокруг, — здесь действительно ничего нет. — Я тоже так думаю. Пойдём к хранилищу, там уже есть кое-что интересное. А вот это уже напрягает. Клэй не думает, что они могли оставить после себя какие-то улики или зацепки, по крайней мере из физических следов. Может, Минкс что-то уронила, пока сражалась со стражниками? Или Джордж с Томми оставили нечто маленькое, но важное? Клэй пытается не выглядеть напряжённым. Он знает, что паникующего и встревоженного человека можно учуять за версту, а Петра чертовски хороша в чтении людей, поэтому здесь каждое движение мышцами лица — спрятанный за листьями частокол. Но, судя по всему, пока всё получается, во всяком случае Петра кажется привычно подозрительной. Хранилище выглядит… точно таким же, каким помнил его Клэй час назад. Разве что на полу нет валяющихся без сознания стражников, а в конце коридора не бегут другие, чтобы поймать разбойников и его самого. Странное ощущение появляется в груди, хотя, если быть честным, оно появилось ещё при первом разговоре с сестрой, просто сейчас начинает ощутимо расти и увеличиваться в размерах, создавая дискомфорт под рёбрами. — Зачем они сюда шли? — с сомнением спрашивает Клэй, обходя помещение по кругу. — Чтобы забрать изъятые у них вещи. Какие-то стопки бумаг, если точнее. — Бумаги? — повторяет принц и удивлённо смотрит на сестру. — Так рисковать ради каких-то бумажек? — В них не было ничего особенного, — спокойно отвечает Петра и подходит ближе, — по крайней мере для нас. Заведующий сказал, что это были письма, судя по всему, от родителей заключённых, причем бумага очень старая. Клэй на это фыркает. Так вот что за письма. Вилбур ведь упоминал, что они связаны с их прошлым, и, видимо, он имел в виду свою семью и семью Томми. — Как-то слишком сентиментально. Рисковать ради этого. — Ты сам не лучше, Клэй, — холодно отчеканивает Петра, и парень невольно вздрагивает, не ожидав столь резкой смены её тона. — Ты был готов убить отца, когда он сказал, чтобы ты выкинул кольцо матери. Клэй неосознанно тянется к аккуратному перстню на среднем пальце правой руки и хмуро смотрит на сестру, а после отворачивается. — Это другое. — А мне кажется, что то же. — О чём интересном ты тогда говорила? — отрезает Клэй, вновь поворачиваясь к сестре, но вместо ожидаемого равнодушного взгляда получает какое-то болезненное понимание в глубине карей радужки. Оно почти незаметное, сокрытое под толстыми слоями других эмоций, но всё равно проглядывается насквозь, будто бы хочет, чтобы его увидели. Петра тяжело вздыхает и закрывает глаза. Клэй чувствует себя лишним, неподходящим, словно чужой кусок пазла, который пытаются вставить в незаконченную картину. — Посмотри на ящики, — более мягко начинает Петра и подходит ближе. — Посмотри, сколько вскрыто. Парень переводит взгляд на огромный стеллаж. Вскрыты только два: под цифрами «семнадцать» и «двадцать шесть», какие Джордж, собственно, и вскрывал. Петра явно хочет, чтобы Клэй до чего-то додумался, но он тупо смотрит на деревянные дверцы с металлическими замками и выжженными цифрами, обозначающими номер камеры, и ощущает чёткую пустоту внутри головы. Что тут не так? — Ты ведь помнишь, что у нас не выбиты номера камер в самой тюрьме, верно? — таки поясняет Петра. — А они как будто знали, какие именно надо вскрывать. Неприятный холодок от осознания прокатывается по позвоночнику, и Клэй неожиданно понимает, в каком месте он оплошал. В своих знаниях. Никто из этих разбойников не знал ни маршрута до темниц, ни сами тюрьмы, ни, тем более, где находится хранилище и в каком именно ящике хранятся вещи. Не знал и не мог знать, потому что эту информацию можно получить только в самом замке, как минимум обследовав его несколько раз. Один этот факт ставит под подозрение огромное количество людей, как-либо связанных с дворцом, и это очень, очень плохо. Хотя бы потому, что в числе подозреваемых с лёгкостью может оказаться сам Клэй. Как всё забавно оказалось. Главный козырь разбойников оказался камнем преткновения для принца, и это уже никак не исправишь. Клэй моментально берёт себя в руки, пытаясь игнорировать ледяной страх в желудке, и шокированно смотрит на Петру. — Хочешь сказать… — Да, — перебивает сестра и кивает. — У них был как минимум информатор, как максимум — непосредственный участник действий, который был у них кем-то вроде проводника. — Значит, — тяжёлым голосом начинает Клэй, чувствуя, как у него болезненно бьётся сердце о грудную клетку, — среди нас есть тёмная лошадка? — Вполне вероятно. Очень многое на это указывает. Что ж. Этого следовало ожидать, да и было бы странно, если бы Петра не догадалась: слишком много совпадений, складывающихся в полную картину. Теперь Клэй видит ситуацию со стороны и понимает, как много наследил, хотя не наследить, если честно, было невозможно. Только если он бы не послушался Томми, этого сумасбродного мальчишку, из-за которого они и полезли в хранилище. Если бы не это, у Петры не было бы основательных причин так думать. Чёрт. Клэй просто надеется, что он сделал это не зря и эти письма и вправду имеют более ценное значение, чем воспоминания о семье. На самом деле сейчас страшно даже не то, что Петра догадалась о наличии информатора в стенах замка, а то, что она догадается о связи с разбойниками. Догадается, что сбежавшие заключённые и грабители повозок — одни и те же люди, и, естественно, предупредивший разбойников о нападении и их проводник по катакомбам и замку — тоже одно лицо. Никаких схожестей нет, кроме как присутствие обманщика, но Петра не глупа, чтобы ради интереса не сопоставить эти две ситуации и не посмотреть, как они будут коррелировать. Вот это и правда опасно. — Какие меры будешь предпринимать? — хмуро спрашивает Клэй, смотря на сестру. Та сжимает подбородок указательным и большим пальцами в задумчивом жесте и отвечает: — Мы примерно знаем их внешность. Дэйв со своими людьми сейчас ищет их по городу, но мне кажется, они уже далеко убежали. И у меня есть предположение, кто бы мог быть их информатором. — И кто же? — интересуется принц, чувствуя, как внутри с новой силой натягивается жгут. — Стражники никого из сбежавших не узнали по лицам, но, — начинает пояснять Петра и кидает цепкий взгляд на брата, словно бы пытается высмотреть кости сквозь кожу, — у одного из них была маска на лице. Возможно, он надел её потому, что в замке его могут узнать. Есть вероятность, что он и есть информатор. Логично. — Но мы знаем только то, что он мужчина, судя по его телосложению, — Петра пожимает плечами. — И на этом все наши знания заканчиваются. — Получается, отец был прав? — осторожно проговаривает Клэй. — Насчёт предателя. Петра делает такое лицо, будто ей самой ненавистно об этом думать, и принц понимает почему: сестра подозрительна, но она не из тех, кто привык видеть в каждом близком человеке врага. Она доверит свою жизнь таким людям, как Дэйв, а сейчас ей придётся задумываться над каждым чужим движением. — Я не знаю, — честно отвечает Петра и опускает руки. — В конце концов, этот человек мог надеть маску из-за каких-то шрамов на лице, чтобы их не запомнили. У меня недостаточно информации, чтобы делать точные выводы. И вся эта ситуация какая-то странная. — Странная? — Я не могу пока сказать точно. Мне нужно подумать над ней. — А с отцом будешь говорить на эту тему? — осторожно интересуется Клэй. Петра отвечает только спустя пару секунд, словно бы раздумья над ответом заняли у неё большее время, чем требуется. — Я обязана, — с глубоким выдохом отвечает девушка, — он в любом случае должен знать о произошедшем. И я… Петра замолкает. Клэй ждёт продолжения её фразы, но сестра лишь выпрямляется, поднимает высоко голову и продолжает молчать, хмуро глядя на парня. Клэй спокойно выдерживает её взгляд, искренне не понимая, что творится в голове у Петры; она кратко прощается и говорит, что у неё ещё есть дела, и исчезает за дверным проёмом, оставляя после себя неприятную атмосферу оборванности и незаконченности. Вот уж и правда странно. Во всяком случае Клэй уверен в одном: Петра не подозревает его. Как минимум пока, но он искренне надеется, что это «пока» никогда не наступит; создаётся такое ощущение, будто в её голове поселилась другая мысль, противно скребующаяся о черепную коробку, тоже связанная с этим побегом и поиском обманщика, но… в каком-то другом плане. Стены родной комнаты выглядят заманчиво спокойными, когда Клэй заходит в неё, и он глубоко вздыхает, мысленно скидывая со своих плеч огромное напряжение. Солнце только наполовину скрывается за неровным горизонтом, а кажется, будто бы сейчас должна быть глубокая ночь; в голову медленно, но верно начинают течь мысли о всем произошедшем, и принц падает на кровать спиной, начиная смотреть в потолок. Во-первых, какого чёрта. Во-вторых, какого… чёрта. Клэй совершенно не знает, что об этом думать. С одной стороны он не сделал ничего плохого, по крайней мере настолько, что нарушает все законы морали и человеческих норм, а с другой… сюда идеально подходит слово «предатель». Однако Клэй кто угодно, но не он. По крайней мере он не преследует никаких корыстных целей ни там, ни здесь, и не пытается получить какую-то злостную выгоду. Он скорее нашёл шанс собрать интересную информацию, ранее недоступную из-за своего социального положения, но не собирается как-либо её реализовывать. Да и вообще. Ему ничего не мешает вернуться к Петре и всё рассказать. Эта мысль даёт заметное облегчение в грудной клетке, но в глубине души Клэй знает, что он не пойдёт к сестре. И не потому, что это чревато наказанием. Просто эти разбойники не кажутся теми, кого необходимо уничтожить сразу же. Они как будто муравьи, которые начинают строить свою общину, только ты не знаешь — это обыкновенные и относительно безобидные муравьи или огненные, с ядом и наточенными на тебя жвалами, и вмешательство в их жизнь обернётся для тебя обычным неприятным укусом или мучительной смертью. Клэй словно заходит на территорию волков, будучи собакой: может, его загрызут волки, может, его вышвырнут собаки, может, его не тронут ни те, ни другие. Может, Клэй и вправду облажался. Ладно. В голову уже лезут совершенно ненужные мысли, зазря портящие и так никакое настроение, и принц слезает с кровати, намереваясь покопаться в своих книгах. Некоторые из них его собственные, найденные в библиотеке или купленные в букинистических магазинчиках, но большинство принесены Дэррилом и Лизой: они оба книжные черви, только Дэррил в основном приносит то, что так или иначе связано с медициной и ботаникой, а Элизабет же делится историческими книгами и зоологией. И, конечно, они оба довольно часто приносят какие-нибудь приключенческие романы, причём приходят в слезах и со словами, мол, прекрасная история, обязательно почитай, она мне так понравилась, что я думать ни о чём другом не могу. Клэй, кстати, всегда читает эти романы, потому что ему нравится потом обсуждать даже неинтересные для него вещи с Дэррилом и Элизабет. У них так светятся от этого лица, что в груди каждый раз становится теплее. И этот вечер был бы неплохим (относительно дня, конечно), если бы не неожиданный стук в дверь, когда солнце давным-давно зашло за горизонт и единственным освещением в комнате стали свечи. Появившийся слуга в дверях сообщает, что король хочет видеть принца у себя в кабинете, и Клэю требуются несколько секунд, чтобы осознать сказанное, а после он хочет выть. Или просто никуда не выходить, потому что… потому что отец никогда не зовёт его по пустякам, и только по очень, очень, очень плохим вещам, которые необходимо обсудить. Совсем редко — по хорошим, но Клэй сомневается, что сегодня именно тот день. Чёрт возьми. Он когда-нибудь дойдёт сегодня до кровати или нет? В голове мелькает пугающая мысль: а если отец зовёт, потому что всё узнал?.. Нет, это глупо. Бессмысленно и глупо, потому что даже Петра не поняла, а у неё уровень догадливости не меньше, чем у короля; значит, он зовёт по какой-то другой причине, но это всё равно означает нежеланную встречу. Клэй чувствует, как у него внутренности сжимаются жгутом и падают наковальней вниз, оставляя после себя неприятный мороз по позвоночнику, когда он подходит к огромным тяжёлым дверям. От них веет холодом и равнодушием; принцу требуется большое количество усилий, чтобы заставить себя открыть их и зайти в помещение. Первое, что он замечает, это Петра, стоящая возле отца и сложившая руки на груди. Она коротко кивает зашедшему в знак приветствия, и Клэй невольно хмурится, не понимая причин присутствия сестры. Отец же сидит за столом и внимательно смотрит на стопку старого пергамента в руках, однако почти сразу же поднимает голову и внимательно смотрит на сына. — Заходи, Клэй. Клэй сглатывает застрявший в горле комок и медленно подходит ближе, к длинному прямоугольному столу; ставни дверей позади тихо, но протяжно скрипят, отдаваясь неприятным гудением в ушах. Король откладывает бумаги в сторону и сцепляет пальцы в замок, положив руки на стол. — Ты здесь ненадолго, не садись, — монотонно проговаривает он. Как будто есть желание остаться, думает Клэй и ничего не отвечает, мельком посмотрев на стоящий рядом стул. Как будто он вообще хотел садиться на этот стул. — Ответь мне честно, — начинает отец, и сердце предательски вздрагивает от чужой интонации и проницательного взгляда, — если бы не мой запрет, ты бы был на сегодняшнем празднике? Это что, вопрос с подвохом? Клэй внимательно вглядывается в лица отца и сестры, но не видит в них ничего подозрительного или опасного, но… Всё равно как-то странно. И игнорировать эту возрастающую панику внутри становится всё тяжелее и тяжелее, хотя она в большей степени и бессмысленна. — Думаю, да, — осторожно отвечает принц и внимательно следит за любым изменением чужой мимики. — И когда бы узнал о происшествии в тюрьме, то вернулся бы в замок? — Да. Король на это глубоко вздыхает и закрывает глаза, явно начиная о чём-то думать. Клэй всё ещё не понимает смысла этого разговора, потому что он, кажется, ни к чему не ведёт, однако всё же явно имеет значение. Судя по тому, какой взгляд кидает на него Петра: всё ещё равнодушный, но уже с примесью какого-то волнения и неясной гордости. Молчание давит на уши, да и весь кабинет в принципе давит: абсолютно все вещи в этом помещении имеют странный негатив, чётко ощущаемый каждым участком кожи. — Мы вчера поговорили с Петрой, — рассказывает король и таки открывает глаза, смотря пронзительными глазами, — об этом происшествии, и под конец она сказала, что не думает, что на сегодняшний день твой запрет на выход за пределы Бомонда имеет хоть какой-то смысл. Эта была мера защиты, но теперь твоя сестра считает, что ты в этом больше не нуждаешься. Мера защиты. Теперь это так называется? Клэй сдерживает себя от многозначительного смешка, потому что на самом деле причина для этого запрета была одна единственная: показать, кто тут главный. Может быть, в какой-то степени это и правда была предосторожность, но в большей степени это было наказанием. Жестоким долговременным наказанием, потому что для Клэя не было ничего хуже, чем потерять возможность уходить из замка — примерно в тот период времени он и начал открыто конфликтовать с отцом из-за разных взглядов, и больше не было матери, которая обычно вразумляла обоих. Как бы не было от этого обидно и мерзко, но Клэй признаёт: это было хорошее наказание. Достаточно хорошее, чтобы заставить тринадцатилетнего мальчишку заткнуть свой рот и держать все мысли при себе рядом с отцом. Хотя и это не всегда получалось. — Как минимум сегодня ты мог бы ей помочь, если бы не запрет. По крайней мере так думает Петра. Ох. Клэй переводит взгляд на Петру, которая задумчиво смотрит на стену, и неожиданно понимает, что, кажется, именно об этом и думала сестра пару часов назад. По крайней мере это может быть одна из причин, из-за которых она выглядела такой отстранённой — неужели Петра и правда размышляла о запрете отца и о том, что он не имеет никакого смысла? Если так подумать, она и правда никогда не высказывала ни слова поддержки к этому указу, была безразличным нейтралитетом, не принимавшим ничью сторону. Клэй думал, что на самом деле она поддерживала отца в этом мнении, просто как всегда не показывала этого, но, видимо, в реальности всё не так. Это кажется неожиданным. — И на самом деле я тоже склоняюсь к этому, — рецензирует Ричард и вскидывает голову. — Тебе уже двадцать, у тебя есть голова на плечах. Думаю, мой запрет и правда более не имеет смысла. — Ты хочешь… отозвать его? — ошеломлённо переспрашивает Клэй, не веря в происходящее. — Я отзову, только если ты согласишься на два моих условия, — поясняет отец и поднимает указательный и средний пальцы, начиная по очереди их загибать, — во-первых, ты всегда должен быть на виду, во-вторых, если ты захочешь покинуть город, то ты должен предупредить меня и назвать существенную причину. Ну конечно. Не успел Клэй обрадоваться этой новости, как его тут же вернули на землю: это не снятие запрета, это просто расширение границ. Снятием были бы слова, мол, ходи куда хочешь и гуляй где хочешь, а тут всё ещё есть существенные ограничения, хотя уже можно спокойно ходить по всему городу. Принцу отчего-то кажется, что эти «существенные причины», о которых говорил отец, сказаны лишь для вида, и на деле король не собирается вот так просто отпускать своего сына за пределы стен. Это всё ещё контроль. Ограничение передвижения. Сообщение между строк о том, что Клэй до сих пор на привязи, как собака, которой для вида кинули обглоданную кость, чтобы не заскучала в своей каменной конуре. Самое обидное здесь то, что даже эту кость Клэй готов принять, потому что это уже открывает кучу новых возможностей, ранее недоступных. — Ну что? — учтиво спрашивает король. Принц невольно ловит взгляд сестры, безмолвно сообщающий: соглашайся, это большее, что ты можешь сейчас получить, это твой единственный шанс. В голове появляется приятная мысль, что, пусть Петра и с холодно-закрытым характером, она и правда заботится о дорогих людях. По-своему, как умеет, но всё же заботится, и тут она специально завела с отцом разговор на опасную тему, лишь бы дать брату желанную возможность уйти. Отказаться было бы, во-первых, странным и глупым, во-вторых, неуважительно по отношению к Петре, поэтому Клэй отвечает спустя недолгие секунды: — Я согласен. — Хорошо, — кивает отец и отворачивается. — С завтрашнего дня это всё вступит силу. А теперь можешь идти. Клэй напоследок смотрит на Петру — та еле заметно улыбается, мол, вот и всё, и благодарно кивает ей, прежде чем покинуть комнату. Что за безумный… день. Странный. Выбивающий из колеи. Клэй чувствует себя так, будто его засунули в желе и болтают в этой упругой массе. Как в тумане он добирается до своей комнаты и сразу валиться в кровать, не дожидаясь ночи, потому что в этот момент на него наконец-то наваливается дикая усталость.

***

Деревянная дверь кажется абсолютно равнодушной к чьим-либо проблемам и переживаниям, и поднесённый к ней кулак, чтобы постучать, останавливается в паре сантиметров по какой-то непонятной причине. Клэй чувствует странную неуверенность, колющейся терновым кустом в груди и кончиках пальцев, и не может решиться постучать, хотя делал это, наверное, несколько тысяч раз за всю свою жизнь; кажется, эта неуверенность прорастает из запрятанного глубоко внутрь страха быть отверженным, но Клэй понимает, что это глупо: Дэррил именно тот человек, который ни за что не отвернётся от дорогих ему людей, даже если они совершили нечто ужасное и непоправимое. Глубокий вдох немного проясняет мысли. Это просто дверь, в которую надо постучать, и не стоит бояться этого делать. В конце концов, никто за это не укусит. Хотя, если быть честным, Клэй боится не этого. Отчего-то захотелось проведать Дэррила. Первая мысль после пробуждения, заставившая максимально быстро сделать все утренние дела и прийти к его дому (точнее, дому придворного лекаря, у которого и проживает Дэррил), только вот идёт уже вторая минута безрезультатных стояния у двери и борьбы с собственными тараканами. Хочется поговорить с другом, поделиться, в конце концов, тем, что принц теперь может спокойно ходить по городу — полноценное осознание всё ещё не настигло, — хочется просто оторваться на пару часов от этой вчерашней суматохи и проветрить голову, заняв её совершенно иными мыслями, но что-то мешает. Изнутри. — Что-то хотели, Ваше Высочество? — знакомый смешливо-беззаботный голос раздаётся за спиной, и Клэй чуть ли не подскакивает от неожиданности и резко оборачивается. — Дэррил, — выдыхает он и пытается расслабить своё тело, — не пугай меня так. — Говорит маффин, который вместо приветствия вечно меня пугает, — с напускной обидой тянет Дэррил, но вопреки этому на его лице расцветает приветственная улыбка. — Что ты тут делаешь? — К тебе пришёл, — честно отвечает Клэй. — О. Здорово! Помоги, пожалуйста, открыть дверь. Принц только сейчас замечает, что в руках у друга — тяжёлое ведро с водой, а потому спохватывается и отпирает дверь. Дэррил напевает искреннее «спасибо», заходит в дом и с кряхтением ставит ведро на стол; Клэй следует за ним и с любопытством озирается по сторонам: на полу бардак, на столе свалена куча книг, по углам распиханы всякие алхимические пробирки и прочая лекарственная дребедень — всё как обычно, никаких изменений нет, и это заставляет улыбнуться. Даже запах лекарственных трав тот же, только концентрация, кажется, чуть иная, не такая сильная. Дэррил начинает черпать из ведра воду небольшими стаканами странной формы, похожей на колбочки, и Клэй подходит ближе. — Что делаешь? — Гаюс попросил разлить воду на десять пробирок, — поясняет Дэррил и звонко стучит стеклом, — они будут нужны ему для приготовления лекарств, когда он придёт. — А где он? — В городе, осматривает заболевшую девочку, но он должен скоро прийти. Иногда принц забывает, как много забот у простых людей. У того же Дэррила, например, хотя его социальный статус чуть выше, чем у обычного крестьянина: сейчас он больше служит мальчиком на побегушках у придворного лекаря, но он искренне наслаждается своей работой и тратит на неё большую часть времени. У Петры тоже множество обязанностей, но они… другие. Не по важности, но всё же другие. Воспоминания о сестре также приносят с собой воспоминания о вчерашнем дне, и это перекрывает всю ту хорошую и приятную атмосферу, которую создаёт вокруг себя Дэррил. — Ты выглядишь подавленно, — подмечает он и многозначительно поднимает брови, бросая взгляд на принца. — Не выспался, — врёт Клэй и неловко трёт шею, даже не зная, что вообще говорить другу. — Оу. Снова кошмары? — Нет, просто… не выспался. — Жаль это слышать. И правда жаль. Клэй уверен, что ему снились плохие сны, но он не вспомнил ни один их кусок после пробуждения, так что, фактически, он действительно плохо спал. В каком-то смысле. Просто после сна он почувствовал себя более собранным, но не восстановившимся полностью. — Мне потом надо будет идти в город за травами по просьбе Гаюса, поэтому, — с виноватым видом проговаривает друг и убирает огромное ведро под стол, опустошив его примерно на одну четверть, — я долж… — Я пойду с тобой, — тут же отзывается Клэй, почувствовав удачный шанс рассказать эту новость, не прерывая беседу неожиданным образом. — Мне… В общем, отец снял свой запрет. Дэррил поначалу непонимающе смотрит на друга, а потом так сильно округляет глаза, что светло-зелёная радужка полностью открывается из-под век, даже белизна склеры проглядывается; лицо у него настолько удивлённое, что из груди невольно вырывается смешок от столь забавной картины. Наверное, Клэй должен реагировать точно так же. — Серьёзно? Клэй кивает. — Он вчера вечером сказал об этом. Петра постаралась. — Вау, — просто отвечает Дэррил, продолжая выглядеть удивлённым. — Вау. То есть стой, подожди, тебе правда можно выходить из Бомонда? И тебя за это не накажут? — Нет, — чуть посмеиваться принц и качает головой, — не накажут. Я всё ещё не могу выходить из самого города без разрешения, но в остальном — всё можно. — Так это же здорово! — восклицает Дэррил и начинает ярко улыбаться, всплеснув руками. — То есть… теперь ты сможешь столько всего! И ты же так хотел гулять по Столизии! И ты наконец-то сможешь это делать, причём постоянно, и… о боже. Он замирает, и Клэй с интересом смотрит на друга, ожидая продолжения фразы; у Дэррила начинают светиться глаза, и сам он выглядит таким радостным и взбудораженным, будто бы ему вручили бессметное количество денег, а не просто сообщили мелкую новость. Он одним шагом преодолевает всё расстояние и берёт Клэя за руки, продолжая радостно смотреть ему в глаза. — Получается, я буду первым, с кем ты выйдешь в город? Ну, технически нет, но… — Да, — с улыбкой проговаривает принц, предпочитая не думать о том, что это является ложью. Вообще. В каком-то смысле это и не ложь, потому что в качестве принца, а не неизвестного Дрима, Клэй ещё не выходил в город, так что Дэррил действительно будет первым. А если считать из друзей, то и вовсе единственным. Дэррил на это охает и выглядит таким счастливым, что Клэй ничуть не жалеет о сказанном. — Почту за честь, Ваше Высочество, — с театральным пафосом произносит тот и прикладывает ладонь к сердцу, совершая поклон, на что принц искренне смеётся от той нелепости, с которой это делает Дэррил. Он совершенно не умеет делать красивый поклон, он в принципе далёк от этой изысканности и грации высшего общества из-за своей природной неуклюжести, но Клэй только и рад, если честно. Он бы не выдержал ещё одного сноба. — Боже, я столько всего должен тебе показать! — Я весь во внимании, — с мягкой улыбкой отвечает Клэй. Он действительно хочет увидеть всё то, что готов предложить ему друг. В конце концов, намного лучше исследовать что-то с близким человеком, а не в холодном одиночестве, и принц знает это по собственному опыту. — Давай… — начинает быстро тараторить Дэррил, оглядываясь по комнате и что-то ища, — давай быстро купим травы, отнесём их обратно, а потом я покажу тебе все особенные места Столизии? Я так хотел тебе их показать, потому что некоторые я нашёл сам, но не мог тогда показать, а сейчас могу, и это правда так здорово! Пока Дэррил продолжает ещё что-то говорить, Клэй внимательно осматривает дом, точнее, внимательно смотрит на все книги, на которые натыкается, пытаясь найти хоть что-то, связанное с магией. Стоило бы ещё зайти в комнату к другу, чтобы и там осмотреться, но это бы вызвало вопросы, так что… Но, кажется, здесь и правда нет никаких книг по колдовству, по крайней мере Клэй не находит ни одну; в голове только сейчас мелькает давнее воспоминание, в котором Дэррил жалуется на дороговизну и редкость подобных учебников, но оно может быть и ложным. Клэй не уверен. Зато он записывает в свой мысленный список дел пройтись по букинистическим ларькам и поспрашивать насчёт этих книг. Боже, Клэй только сейчас начинает осознавать, как много возможностей ему открылось: он же буквально может делать что угодно в пределах города. И закона, конечно. Что угодно. Вау. — Ты идёшь? — с нетерпением спрашивает Дэррил, и Клэй резко выныривает из своих мыслей. Оказывается, тот уже собрался и сейчас стоит у двери, ожидая принца. — Да, конечно, — кивает Клэй и выходит из дома, напоследок оглядывая лежащие книги. Наверное, стоит как бы невзначай поинтересоваться, но если книги и правда очень дорогие, то вряд ли у Дэррила они есть — у него нет ни денег, ни ценных вещей для бартера. На самом деле мысль подарить другу столь желанную для него вещь кажется потрясающей, заставляющей улыбаться от самого предвкушения. Клэй не любитель дарить подарки (независимо от того, кому он дарит), но он по-настоящему любит видеть реакцию людей. Их улыбки и сияющие от радости глаза, и само осознание, что причиной этих эмоций является сам Клэй, стоит всех усилий. Хотя, признаться честно, принц за всю свою жизнь дарил что-то только раза три. Покупка трав и вправду оказывается делом быстрым и незатратным, и вот уже через полчаса Дэррил с радостным видом рассказывает о том, куда сейчас он ведёт Клэя и что будет следующим; принц ощущает себя приезжим из далёких деревень, впервые увидевшим столицу Эдипии, хоть он и знаёт её достаточно хорошо. Точнее, не в плане маленьких симпатичных мест, о которых в принципе знают немногие, а каких-то значимых, например, площади или церкви. А Дэррил всё рассказывает так, будто Клэй и правда ничего не знает. Но он не против, если честно — так даже лучше. Воспринимается действительно как нечто особенное, волшебное, невероятное. Но удивлённо глазеющие прохожие портят впечатление достаточно сильно, чтобы начинать раздражать. Они так привыкли, что принц не выходит за пределы стен, что, наверное, сейчас это кажется им странным и неправильным. Клэю в большей степени плевать, но в каком-то смысле это забавно: он сейчас выглядит для них как, наверное, спустившаяся с небес мессия, а не просто член королевской семьи. Но это всё же раздражает. Клэй немного жалеет, что не может сейчас натянуть капюшон худа и нацепить маску на лицо, чтобы перестать быть объектом всеобщего внимания. За пару часов Дэррил успевает показать многое, но больше всего Клэю запоминаются восхитительный сад одной крестьянки на окраине, состоящих из самых разных цветов (невероятно красивых), по-волшебному расписанный дом местной кудесницы-швеи, недавно приютившей двух талантливых детей-сирот, сокрытый за двумя огромными домами фонтан, заброшенный и заваленный листьями с ветками, но всё ещё выглядящий роскошно и красиво, и маленькое убежище для бездомных котов, спрятанное за поломанным забором в просвете между двумя стенами зданий. Все эти места имели какую-то необычную атмосферу, цепляли своим спокойствием и уютом, и это так сильно контрастировало с шумом и гамом города, слышащегося где-то на фоне. Но, в конце концов, спустя два с половиной часа Дэррил останавливается возле какой-то хлебной лавки, откуда невероятно вкусно пахнет выпечкой, и говорит, что сейчас он покажет своё самое-самое любимое место в городе. Клэй стоит в сладком предвкушении, ожидая, пока Дэррил купит какие-то булочки у очень милой на вид женщины, и теряется в догадках. В конце концов, пока сад крестьянки остаётся его фаворитом, но, может, первое место займёт нечто другое — по крайней мере принц доверяет своему другу и полностью уверен в том, что если Дэррилу понравилось это место, то, значит, понравится и самому Клэю. Он удивляется достаточно сильно, когда они выходят на самые дальние окраины города. Дэррил уверяет, что всё в порядке, что там тоже ходят иногда стражники и что это всё ещё часть самой столицы, так что никаких проблем не возникнет, но неуверенность всё равно прогрызает рёбра самым отвратительным образом. Клэй чувствует невнятное дежавю, когда Дэррил его ведёт примерно по тому же пути, по которому принц вчера возвращался в замок, но оно быстро исчезает, когда друг идёт дальше. Вдалеке возвышается огромная мельница, медленно крутящая своими лопастями, а на горизонте рисуются зубастые деревья, далёкие-далёкие, располагающиеся за огромными сочно-зелёными равнинами — всё чувствуется таким спокойным и расслабляющим, что Клэй с удивлением замечает, как дышать становится легче. Будто бы даже воздух становится чище. Они останавливаются возле одиноко стоящей лавочки, выглядящей по-нелепому смешно, потому что здесь даже нет дороги — сплошная густая трава, — только мельница в примерно сотне шагов, от которой доносится мерные гудение и скрип из-за крутящихся лопастей. — Знаю, пока не очень впечатляюще, — начинает Дэррил, и его радостно-спокойный голос идеально сочетается с общей атмосферой, — но дай этому месту шанс. Клэй уже может сказать, что оно хорошее. По-волшебному успокаивающее. Это даже… удивительно, если смотреть на то, что каких-то двадцать минут назад повсюду ещё был слышен раздражающий гул живого города. — Лавочку я, кстати, поставил сам, — горделиво произносит Дэррил и расслабленно садится на неё, как бы подтверждая свои слова. Лавка выглядит… обычной. Всё ещё не вписывающейся в окружение, но как минимум не держится на честном слове. Клэй тоже садится на неё и, думая примерно секунду, вместо привычной статной позы расслабляется и растекается по деревянной спинке, закинув ногу на ногу. — И что в этом месте такого впечатляющего? — с искренним интересом спрашивает Клэй, даже не думая добавлять в голос какие-то насмешливые нотки. Прежде чем дать ответ, Дэррил глубоко вздыхает. — Даже не знаю, как объяснить. Оно просто… хорошее. Я всегда сюда прихожу, если мне надо подумать, а ещё оно всегда меня успокаивает, если я раздражён или нервничаю. Оно заставляет меня чувствовать себя лучше, оно… не знаю. Оно как будто забирает все плохие мысли. Ох. Клэй понимает, что имеет в виду Дэррил. Только сейчас чувствуется, как тяжесть с плечей медленно, но верно спадает, паутина из грудной клетки мягко растворяется, а голова начинает проясняться. Может, дело в лазурном небе с редкими вкраплениями облаков, будто бы кто-то потряс обмакнутой в белую гуашь кисточкой над нежно-голубым холстом, может, дело в тёплом ласковом ветре, приносящим с собой запах пшеницы, может, дело в зелёной траве и густом лесе впереди, чья листва мерно качается; может, дело в Дэрриле, вокруг которого вечно витает эта аура комфортного спокойствия и уюта. Клэй не хочет думать о вчерашнем. Точнее… Не хочет прыгать обратно в этот хаос. Он чувствует, как мысли раскладываются по полочкам где-то на заднем плане. — Я поэтому тебя сюда и привёл, — неуверенно начинает Дэррил, и Клэй поворачивает голову, чтобы увидеть обеспокоенный взгляд напротив. — Ты, конечно, сказал, что просто плохо спал, но мне так не кажется. Мне не хочется лезть куда не надо, но… у тебя же что-то случилось, да? Дэррил не из проницательных. Он не из тех, кто умеет читать людей, как открытую книгу, редко понимает любые намёки, с трудом распознаёт ложь и даже в очевидном злодее не будет замечать в упор плохое, но он всегда понимает, когда человеку плохо. Он улавливает даже малейшее изменение настроения на эмпатическом уровне, и это то умение, которым Клэй искренне восхищается, потому что он так не может. Он может понять изменения с помощью психологии, анализа, логики, но никогда — сердцем. И врать отчего-то Дэррилу не хочется, хотя и рассказывать всё произошедшее нельзя. Не потому, что Клэй закрытый чурбан, а потому, что не хочется подвергать друга опасности. Это не та информация, которую можно растрепать даже близкому человеку. Дэррил распознаёт молчание по-своему. — Ты можешь не говорить мне, если не хочешь, — мягко улыбается он и наклоняет голову, как это делают собаки, — но я всегда буду готов тебя выслушать. В любой момент времени. И помочь, если нужно. Даже если это связано с, — Дэррил кривит лицо, — твоими королевскими штуками. — Тебе так они не нравятся? — с беззлобной усмешкой спрашивает Клэй. — Это просто не моя территория, — фыркает Дэррил и ставит локти на колени, опираясь лицом на ладони. — У вас там всё так… серьёзно. Я там не к месту. С этим поспорить сложно, но это не недостаток. Наоборот — Клэй очень, очень рад, что Дэррил не к месту там. Стены замка душные, огромные, и пространство между ними слишком узкое и некомфортное, а одно присутствие Дэррила будто вдыхает жизнь в этот бездушный камень. Он словно становится ярким пятном на сером холсте, слишком контрастным и неподходящим, но необходимым. Боже, Клэю и правда стоит основательно заняться поисками этих книг. — Ну, кое-что и правда случилось, — он издаёт невесёлый смешок и трёт ладонью шею после долгого молчания, — но это что-то вроде… государственной тайны. — Оу. Мне такое знать не следует, да? — Наверное. — Тогда не буду настаивать, — выдыхает Дэррил и выпрямляется, доставая из-за пазухи какой-то мешок. — Но ты всё ещё можешь поговорить со мной, помнишь? Обо всём. Хорошем и плохом. Конечно. Клэй об этом всё время помнит. У их дружбы не такой уж и большой срок — три или четыре года, точно сложно вспомнить, — но Дэррил сразу дал понять, что он отдаст всё, чтобы помочь или утешить. Он достаёт из мешка те самые выпечки, которые купил у той милой женщины, и протягивает одну булочку Клэю со словами о том, что она со смородиновым джемом, как он и любит. Булочка выглядит неказистой, немного помятой с правой стороны, поэтому принц с сомнением откусывает один раз и с удивлением замечает, что, несмотря на свой вид, она невероятно вкусная. Тесто нежное, мягкое, а джем очень сладкий. Клэй любит менее сладко, но и так уже неплохо, даже больше, чем неплохо. Он совсем редко ест что-то, что не приготовлено в стенах замка, поэтому каждый раз удивляется крестьянской еде. Иногда по плохим причинам: она твёрдая, старая, безвкусная, остаётся на зубах и языке противными комками и отдаётся горечью в глотке, а иногда по хорошим: при отсутствии большого количества доступных продуктов простолюдины умудряются готовить такие вкусные вещи, что королевские повара должны завидовать. Тут как раз второй случай. Клэй всё думает над словами Дэррила. Они простые, обыкновенные, друг говорил их как минимум сто раз за все года, но они всё равно застревают где-то внутри и греют одним своим существованием. Это не чувствуется в тягость, наоборот: будто бы становится легче. На самом деле об одной вещи Клэй рассказать может. Она витает последнюю неделю где-то на фоне в форме бесплотных мыслей, не тревожит толком, но и расслабиться не даёт. Как будто бы в помещении прохладно, но не настолько, чтобы дрожать, однако заснуть всё равно не получается. — Я не могу выкинуть из головы свой кошмар, — принц снова кусает булочку и смотрит на мельницу с медленно крутящимися лопастями, — тот, который был около недели назад. — Оу. Он… настолько ужасный? — Скорее напрягающий. Клэй молчит; почему-то нужны силы для того, чтобы вернуться обратно, в ту донельзя странную комнату. В ушах начинает звенеть взволнованный голос матери и крики горящих людей — внутренности неприятно сжимаются от этих воспоминаний, но одновременно с этим желание высказаться бьётся в груди, как запертая в клетке птица. Клэй всё это время упорно гнал мысли о сне, отмахивался, как от назойливых мух, но они всё равно витали где-то на фоне, подсознательно закрепляясь в голове. Проблема ещё в том, что эти мысли раскрывают неприятные воспоминания о прошлом. Принц глубоко вздыхает и собирается с силами, прежде чем начать свой монолог. — Там была мама. Во сне мне было лет десять-одиннадцать, наверное, и мы о чём-то разговаривали. Вдруг мне стало некомфортно в своей комнате, она будто… будто была другой, а потом я услышал крики с площади и увидел, как за окном всё горит, — выдыхает Клэй и пытается игнорировать комок в горле, не дающий нормально произносить слова и заставляющий останавливаться после каждого предложения. — Мама говорила, чтобы я не подходил к окну, но я всё равно это сделал, и… она пропала. И крики становились всё громче, и я запаниковал, потому что они были очень… страшными, а потом я проснулся. Наружу просится ещё одна мысль, но Клэй пытается её сдержать; Дэррил молчит, то ли обдумывая услышанное, то ли ожидая продолжения, и эта тишина действует на нервы. Клэй хочет услышать хоть что-нибудь, любые слова, которые Дэррил посчитает нужными, но он, чёрт возьми, молчит, и принц не успевает вовремя закрыть свой рот. — Мне кажется, это были крики… моего друга. И его родителей. Дэррил всё ещё не говорит ни слова. Клэй ёжится от тишины, пытаясь думать о чём угодно, но не о болезненном прошлом, однако оно, конечно, накатывает волнами, накрывает с головой и заставляет возвращаться туда, откуда Клэй отчаянно бежал всю свою жизнь. Забывать это нельзя, ни в коем случае, но принц не желает в своей жизни ничего больше, чем забыть это. Сильнее, наверное, только желание всё исправить, но Клэй не может исправить произошедшее. Никак. Это просто… невозможно. — Ты всё ещё винишь себя? Вопрос выбивает из колеи. Он неожиданный, странный, задевающий те самые струны, которые задевать ни в коем случае нельзя, потому что они откроют старые раны, что никогда не заживут. — Хэй. Клэй против воли поднимает голову и встречается с чужим взглядом. Настолько понимающим, настолько сочувствующим и печальным, что под диафрагмой начинает болезненно тянуть, будто бы туда вонзили нож. — Ты же понимаешь, что в их смерти нет твоей вины? Да. Нет. Наверное. Клэй чувствует, как внутри у него надувается нечто страшное, грозящееся порвать грудную клетку и вылететь наружу, сметая всё на своём пути. — Клэй, — настойчиво продолжает тот, — ты ничего не мог сделать. Тебе было одиннадцать лет, и это приказал сделать твой отец, и твои слова бы вообще ничего не зн… — Я всё понимаю, я всё, черт возьми, понимаю, Дэррил! — резко перебивает Клэй, цедя сквозь зубы. — Но я не могу избавиться от этого чувства вины! Я знал, что их кто-то оклеветал, я знал, что они были невиновны, но я ничего не сделал! Я мог хотя бы сказать отцу, и, может, он бы… — Ты и правда веришь, что твой отец послушал бы тебя? — тихим и проникновенным голосом спрашивает Дэррил, и Клэй замолкает, потерянно смотря на друга. Нет. Конечно нет. Король бы не послушал. Он никого не слушал. Клэй отворачивается, чувствуя себя отвратительно. — Я всё равно должен был что-то сделать, — сдавленно произносит он. — Например? — Не знаю. Хоть что-то. Дэррил громко вздыхает. — Я понимаю, что это трудно принять, но ты действительно ничего не мог сделать. И я бы на твоём месте тоже убежал, потому что смотреть, как горит твой друг и его семья — это… ужасно. Да. Ужасно. Достаточно ужасно, что даже при отсутствии визуального подтверждения мозг всё равно рисует отвратительные картины. — Не бери на себя то, что ты не сможешь унести. И что тебе даже не принадлежит. Не будь глупым маффином. Ты не один, Клэй, и ты не должен бороться против всего, — в чужой интонации слышится нотка упрёка, — потому что есть вещи, которые произойдут, что бы ты не сделал. — Дэррил, я родился в королевской семье, — устало выдыхает принц, — и пусть я не стану королём, моей задачей всё равно будет делать всё, чтобы не произошли эти вещи. Мы… мы буквально должны делать невозможное, понимаешь? Петра это делает. Мой отец это делал всю жизнь. — Но они не всемогущи! — возмущается Дэррил. — И ты не всемогущ. Ты просто не сможешь сделать то, что тебе не под силу. Ты в первую очередь человек, Клэй, а не бог, и ты не должен считать себя богом. Как бы ни хотелось с этим соглашаться, Дэррил в чём-то прав: Клэй действительно не бог. И не всемогущ. Хотя, если честно, хотел бы быть таким, потому что это решило бы очень много проблем разом, однако это попросту невозможно; в голове не появляется ни единой мысли, как можно ответить на подобные слова, не получив при этом действенный контраргумент, и Клэй просто молчит, обдумывая услышанное. Он пытается вспомнить лица. Голоса, одежду, но вместо отчётливых портретов получает расплывчатую дымку трёх силуэтов, у которых даже цвет волос не ясен. Большинство воспоминаний того времени стёрлись и канули в небытие, будто бы мозг пытался забыть все травмирующие вещи; своеобразная защитная реакция сознания одиннадцатилетнего мальчика, к которой Клэй не знает, как относится. Он хочет вспомнить хотя бы большинство хороших вещей о своём друге, просто чтобы поместить их в отдел «важное» в своей голове, но вместо этого он вынужден довольствоваться двумя-тремя расплывчатыми воспоминаниями и тщедушным убеждением, что Клэй был счастлив. — Я ведь даже не попрощался с ним по-настоящему, — выдыхает он и прячет лицо в ладонях. — Побоялся. А потом и вовсе убежал. — В этом нет ничего плохого, — утешающе проговаривает Дэррил, — многие сделали бы точно так же на твоем месте. — Это не отменяет того факта, что это плохо. — Я не считаю, что это плохо, — тот пожимает плечами и начинает болтать ногами, мягко пиная траву. — Правда. Тебе было одиннадцать. У тебя не было никаких злых намерений. Ты был просто напуганным ребёнком. Неужели ты всех напуганных детей будешь считать плохими? — Не переиначивай мои слова, — хмуро возражает принц и поворачивается, чтобы недовольно посмотреть на друга. — Я просто хочу показать, что ты думаешь неправильно. — Это моё мнение. Оно не может быть неправильным. — Но оно неправильное. — Дэррил. — Клэй. Принц фыркает; иногда даже у таких добродушных и мягкосердечных людей, как Дэррил, проявляется эта невыносимая упёртость, с которой даже спорить совсем не хочется, потому что она… невыносимая. Она глупая, бессмысленная, её не обойти и не проигнорировать, а идти против неё в лоб себе дороже. Можно только согласиться с чужими словами или по-настоящему их принять, и на удивление Клэй склоняется ко второму. Он просто устал видеть в себе того, кто не сумел сделать достаточно. — А ты… скучаешь по нему? — осторожно спрашивает Дэррил, прекращая болтать ногами, и смотрит проникновенно-понимающе, будто бы уже предполагает ответ. На самом деле вопрос неожиданный. Тоже немного вскрывающий старые раны, но почему-то уже не такие болезненные. — Да, — честно отвечает Клэй и кладёт булочку на свободное пространство сбоку, начиная крутить перстень на левой руке. — Но… в хорошем смысле. В плане, это приятное чувство, но оно стало таким недавно. Раньше это было страданием. — Ты смирился или что-то вроде? — Я не знаю, — Клэй задумчиво кусает губы, анализируя собственные ощущения и вспоминая свои чувства по этому поводу. — Я бы не назвал это смирением. Может, принятием, но не знаю. Я никогда не смирюсь с тем, что они все погибли… просто так. Из-за чьей-то зависти. — Он был твоим другом. Дэррил произносит это неожиданно, странным голосом и со странной интонацией, будто бы одна из его мыслей резко преобразовалась в слова, незамедлительно произнесённая вслух ртом, и Клэй непонимающе смотрит на задумчивое лицо напротив. Видимо, молчание заставляет помощника лекаря вынырнуть из своих мыслей, и тот начинает смущённо тараторить: — В смысле, я не хочу сказать, что я стал заменой этого твоего друга, совсем нет, просто странно думать, что до меня у тебя был только один человек, и по сути я твой второй друг за всю жизнь, и это, наверное, в каком-то смысле здорово, но всё ещё грустно, и, — Дэррил резко замолкает, глубоко вздыхает и выпрямляется, смотря на Клэя с немного опущенной головой, — я просто хочу сказать, что… мне жаль. Принц на это издаёт смешок, не сдерживая маленькую, но искреннюю улыбку. Пусть первая половина чужого монолога толком не имела смысла (замена? серьёзно?), но вот последняя часть была… хорошей. Клэю не то чтобы нужна жалость — скорее нет, чем да, — но Дэррил действительно сочувствует ему. И понимает. Это… почему-то позволяет наконец-то свободно вздохнуть, убрав с груди хоть какую-то часть давящей тяжести. — Ну, теперь у меня есть ты. Это здорово. — Правда? — Ага, — кивает Клэй и кусает булочку, чувствуя сладкий джем во рту, — я думаю, мне было бы тяжело без тебя. Я рад, что ты мой друг. — О-оу, — с широкой улыбкой тянет Дэррил, явно довольный услышанным, — я тоже рад, что ты мой друг! И я рад, что ты так думаешь. Не хочешь обняться? И вслед за словами раскрывает руки, как бы доказывая свои слова, и Клэй не может удержать мягкий смех, потому что, объективно, Дэррилу невозможно в таком отказать: он расстроится, а это хуже, чем война, и потому отвечает: «Конечно», широко раскрывая руки. Объятия — это хорошая вещь, к которой Клэй не особо привык из-за холодности семьи (точнее, успел отвыкнуть после смерти матери), а потому каждый раз испытывает противоречивые чувства, однако положительные сильно перевешивают отрицательные. Хотя, если честно, с Дэррилом просто приятно делать любые вещи: атмосфера вокруг него очень… располагающая. Заставляющая открываться и переставать нервничать. — Слушай, а у тебя нет совсем никаких книг по колдовству? — спрашивает Клэй неожиданно возникшую в голове мысль, отстраняясь от друга. — Что? — теряется Дэррил. — Нет, никаких. Они очень-очень дорогие и редкие. Я бы никогда не смог их получить. А ты почему спрашиваешь? — Да так, интересно было, — пожимает плечами Клэй. И мысленно записывает себе, что теперь он просто обязан найти эти учебники.

***

Клэй не знает, что ожидать от встречи с Вилбуром, а потому даже не пытается предсказать итог разговора. Скорее всего, он спросит про источник информации, попытается припугнуть, мол, не смей никому ничего рассказывать, поблагодарит (но вряд ли искренне, для вида разве что) и уйдёт восвояси со словами о том, чтобы он больше к ним не приближался. Может, всё закончится более-менее хорошо, может, это будет одна из тех встреч, о которой принц будет жалеть всю жизнь, может, случится что-то непредсказуемое. В хорошем или плохом смысле — неясно, но Клэй предпочитает об этом не думать. По крайней мере, когда он приходит к указанному месту, Вилбур уже стоит посреди поляны, и в свете закатного солнца его тёмная одежда выглядит багрово-коричневой. На бедре у него висит меч, и Клэй просто подмечает это, как факт. В конце концов, он бы тоже не вышел на переговоры без оружия, даже если бы на сто процентов был уверен в его положительном исходе. Принц чувствует, как Вилбур внимательно оглядывает его. Ведёт взглядом от макушки до пят, подмечая каждую странную для него деталь, и это уже о многом говорит. Например то, что, скорее всего, этот мужчина будет чувствовать даже хорошо скрытую ложь. Любопытно. — Вижу, ты всё-таки пришёл, — заинтересованно проговаривает Вилбур вместо приветствия. — А что мне ещё оставалось делать? — фыркает Клэй. — Ты мог не приходить. Мог. Но он почему-то этого не сделал. Почему-то даже мыслей таких не возникало, точнее, самого желания так сделать. Клэй просто… не хотел не приходить, хотя всецело понимал, что этого делать не стоит. Это может усугубить всё произошедшее; в конце концов, даже сейчашний побег из замка было крайне сложно провернуть. — И о чём же ты хотел поговорить? — Для начала я бы хотел тебя поблагодарить, — уклончиво начинает Вилбур, — за то, что ты помог моим ребятам. Сомневаюсь, что без тебя мы бы обошлись без жертв. Но это не та причина, по которой я тебя сюда позвал, — тот подходит ближе, и от шагов и ветра полы его тёмного плаща взмываются вверх. — На самом деле мне интересно абсолютно всё о тебе. Начиная с того, откуда ты столько знаешь о замке, и заканчивая тем, почему ты всё ещё здесь. И в его голосе столько доброжелательной угрозы, что Клэй невольно напрягается. Если с остальными разбойниками ещё можно было хоть как-то не держаться в напряжении, то с этим человеком, кажется, стоит быть настороже всё время. — И почему ты думаешь, что я буду тебе отвечать? — скептично спрашивает Клэй, действительно не собираясь отвечать на чужие вопросы. Как минимум на компрометирующие. — Ты не обязан, — с лёгкостью соглашается Вилбур, разводя руками, — в конце концов, у тебя явно куча секретов, а если бы их не было, ты бы эту маску не носил. Рука невольно тянется к куску дерева на лице. Этот атрибут — одно очевидное доказательство того, что у Клэя есть скелеты в шкафу, но это ещё ни о чём серьёзном не говорит. Как минимум потому, что он не единственный человек на свете, носящий на лице маску не из ткани, а из дерева. И там действительно может скрываться запоминающийся шрам, а не всем известное лицо. — Я просто не могу понять одного: если ты не королевский пёс, так зачем весь этот фарс? А если и пёс, то почему мы ещё не в колодках? У тебя было столько шансов нас поймать. Вопрос хороший, но в то же время отвратительный; как, чёрт возьми, Клэй должен на него отвечать, если он сам не знает причины? Технически, его можно назвать королевским псом — если, конечно, его титул не выше, ха-ха, — но он не преследует никаких корыстных целей. Он скорее дикая ищейка, выслеживающая дичь. И даже не для того, чтобы полакомиться. Он и сам не знает, для чего. — Ты ведь не поверишь мне, если я скажу, что у меня нет причины? — хмуро отвечает Клэй, складывая руки на груди. — У людей всегда есть причины. — Но у меня их нет. По крайней мере, — выдыхает Клэй, — я их сам не понимаю. Вилбур на это щурится, смотрит остро-остро, будто пробирается взглядом до костей и сухожилий, а после опускает плечи с громким вздохом. Клэй бы с радостью ответил на чужой вопрос, но он не может. Просто не может, потому что нет ответа, который бы удовлетворял хотя бы самого принца. — Ладно, хорошо, — Вилбур поднимает руки в примирительном жесте, — кажется, с тобой бесполезно говорить на эту тему. Давай-ка так: я задаю тебе вопросы, а ты честно на них мне отвечаешь, но если ты не можешь дать мне ответ, то так и говоришь. — Какой мне смысл вообще отвечать тебе честно? — Во-первых, я умею различать ложь от правды, во-вторых, смысл в том, что ты получишь моё доверие. А оно тебе нужно в любом случае, верно? С этим поспорить трудно хотя бы потому, что… да. Доверие — это важная вещь независимо от того, собираешься ты предавать людей или останешься с ними до конца. Клэй не собирается делать ни то, ни другое, но всё же было бы полезно получить хотя бы маленькую часть доверия от лидера столь нашумевших разбойников. Клэй неожиданно вспоминает старые слова Петры о том, что если есть возможность получить связи с любой частью твоего народа (будь то богачи, бедняки, проститутки, преступники или остальные), то хватай её зубами и не отпускай, потому что ты никогда не будешь знать, с какой стороны придут враги и кто сможет оказать тебе поддержку. Клэй не собирается заходить так далеко, но всё же. Попытаться, в конце концов, стоит. — Ладно, — смиренно соглашается он и опускает руки. — Отлично! — Вилбур хлопает в ладоши, но звук получается глухим из-за перчаток. — Первый вопрос: ты как-то связан с королём или его приспешниками? Надо же, только первый вопрос, а уже ставит в тупик. — Не могу ответить, — глухо проговаривает Клэй. — Твоё настоящее имя? — Не могу ответить. — Почему ты носишь маску? — Не могу ответить. — Стражники узнают тебя, если ты её снимешь? — Не могу… ответить. Вилбур на это тяжело вздыхает и ставит руки в бока; Клэй чувствует себя самым подозрительным человеком на свете. — Это начинает нервировать, — фыркает мужчина и недовольно хмурится. — Ладно. Начну издалека: ты родился в столице? — Да, — с сомнением отвечает Клэй, не понимая, к чему этот вопрос. — И ты имеешь какой-то доступ к замку? А на этот вопрос даже не получится солгать по очевидным причинам. — Да, имею. — Поэтому ты знаешь катакомбы и сам замок? — Да. — И ты знаешь тюрьму и нумерацию камер там. Вот это уже не звучит как вопрос; Вилбур щурится, смотря на принца так внимательно, будто бы упущение даже одной детали приведёт его к смерти. — А ещё ты знал время смены охраны в тюрьме. И ещё кучу других мелочей, о которых обычный человек знать не должен, — замечает мужчина и подходит ближе. — Ты довольно интересная персона, Дрим. — Не могу понять, ты угрожаешь или предупреждаешь, — хмурится Клэй и поднимает голову. — Ни то и ни другое, — Вилбур пожимает плечами, — я просто говорю, что ты интересный. Я бы даже сказал загадочный. — К чему ты ведёшь? — Скажи честно, Дрим, — мужчина игнорирует вопрос, — ты действительно хотел нам помочь или просто делал свою работу? Вилбур, конечно, заявил, что не угрожает, но в его интонации чувствуется та самая угроза: или ты говоришь правду, или случится что-то плохое. Клэй уверен, что с лёгкостью победит в поединке этого человека, да и убежать отсюда если что сможет (рядом лес, а в нём затеряться проще простого), поэтому с ним ничего не случится, даже если он ответит, что и правда работал на короля, будучи его псом. Но проблема в том, что Клэй действительно хотел помочь. И он действительно не собирается выкладывать всё Петре, Дэйву или королю, по крайней мере сейчас. А ещё он не собирается продолжать — Вилбур правильно сказал — фарс, потому что это становится слишком опасным. Клэй привык рисковать, но только если этот риск будет оправдан, а здесь он не получит ничего, кроме ответов, которые не будут иметь никакой ценности по сравнению с его собственной жизнью. — Я действительно хотел вам помочь, — честно отвечает Клэй. — У меня не было никаких причин это делать, но я это сделал. И меня убьют, если я прямо сейчас пойду к королю и расскажу про вас. Грустно осознавать тот факт, что последнее даже на щепотку не лукавство или враньё. Вилбур на это задумчиво выдыхает и складывает руки на груди, зеркаля позу принца. Он явно обдумывает услышанное, и Клэй просто хочет, чтобы всё это закончилось. Оно всё ещё интересно, и любопытный ребёнок внутри ревёт от жгучего желания влезть в самое пекло, но Клэя ведёт логика и рациональность, а не резко вспыхнувший огонь. — Знаешь, я хотел ещё поспрашивать пару вещей, но я задам только один вопрос. И второй, если мне понравится твой ответ, — спокойно-заинтересованным голосом проговаривает Вилбур и начинает медленно идти по кругу возле принца. — Как ты… относишься к королю? — В каком плане? — хмурится Клэй. — В плане правления, — перечисляет Вилбур и поднимает плечи, мол, это же очевидно, — в плане общения с народом, его политики и действий. Например, как он отказался помогать дальним деревням пару лет назад. Что ты думаешь об этом? Что-то межстрочное есть в чужих словах, что-то науськивающее и опасливое одновременно, и Клэй чувствует себя так, будто ходит по острию ножа. Будто его ответ сейчас решит слишком многое, о чём он даже не может подозревать. И отчего-то хочется ответить честно, а не как прилежный сын короля. — Я его не понимаю, — признаётся Клэй и поворачивает голову, следя за идущим по кругу Вилбуром, — и… не поддерживаю. Слова отчего-то даются с трудом, хотя Клэй предполагает почему. Думать об этом одно, а проговаривать вслух, когда тебя ставили на место при каждом не сходящимся мнении — другое. Вилбур завершает круг и встаёт на то же самое место, внимательно оглядывая принца. — Ты звучишь неуверенно. — Потому что за такие слова меня могут казнить. — Твоя правда, — горько усмехается мужчина, — но, поверь, я буду последним человеком, который тебя за это осудит, потому что я думаю так же. Это многое объясняет, но не то чтобы Клэй был удивлён. В конце концов, у этих разбойников явно есть тайные планы, которые заключается не в жалком ограблении повозок всем надоевших людей, а в чём-то большем, гораздо большем. Возможно, претендующим на нечто политическое — да уже не «возможно», раз Вилбур задал такой вопрос и сам же ответил на него. — Я уже понял, что ты имеешь какое-то отношение к замку, причём напрямую, — заявляет Вилбур таким тоном, будто это что-то очевидное, — и знаешь ты очень много вещей, о которых никто знать не должен. Ты, можно сказать, ходячее преимущество. Преимущество в чём, хочет уточнить принц (хотя он уже предполагает в чём), но вместо этого говорит: — К чему ты ведёшь? Мужчина делает паузу, глубоко вздыхая, и он уже открывает рот, но его прерывает резкое шевеление в кустах; Клэй поворачивает в голову, настораживаюсь от этого неожиданного звука и уже ожидая кого угодно, вплоть до солдата, проследшившего за принцем, но. Вместо этого из кустов со смачными ругательствами вываливается тот самый подросток, которого Клэй вызволял вчера и которого, кажется, зовут Том. Он отряхивает голову от застрявших в волосах листьев, оглядывается вокруг, натыкается взглядом сначала на Клэя, а потом на Вилбура, и выглядит так, будто чувствует удивление, страх и гордость за себя одновременно. Принц перестаёт что-либо понимать вообще, когда спустя пару секунд зрительного контакта (мужчина несколько раз переводит взгляд с мальчишки на парня) Вилбур резко срывается с места. — Томми, какого чёрта ты здесь делаешь?! — цедит сквозь зубы он и нависает над ним с чётким недовольством. — Я же тебе говорил не приходить! — Я не удержался, ладно?! — рявкает в ответ Томми и отходит от Вилбура, всплескивая руками. — Мне было слишком интересно! — Каким образом тебя вообще пустили?! — Как будто у Ника глаза не на заднице, — фыркает тот. — Томми, ты… — измученно выдыхает Вилбур и ведёт ладонью по лицу, — ты… — Да-да, я, — отвечает мальчишка, тут же теряя интерес к мужчине, и быстро подходит к Клэю. Принц недоумённо смотрит на перепалку двух человек и не знает, чего ожидать от этого Томми. Это, если честно, последнее, что вообще предполагал Клэй как итог разговора. Подросток ниже его, но всё равно умудряется смотреть как на равного, будто бы их глаза находятся на одном уровне, и это… располагает к себе. Но и кажется непривычным, потому что Клэй из-за своего статуса всю жизнь смотрел сверху вниз на обычных людей (не в плане высокомерия, а как… по количеству возможностей), да и простолюдины никогда не позволяли себе смотреть на принца сверху вниз, а тут. — Крутая маска. — Спасибо? — с сомнением отвечает Клэй. — Томми, уйди отсюда, — с приказным тоном просит подошедший Вилбур. — Я уже пришёл, я не собираюсь уходить! — возмущается мальчишка и ведёт плечом. — Слушай, тебя вроде Дрим зовут, да? То, что ты сделал там, в замке… чёрт, это правда круто! И когда ты пошёл со мной в хранилище, и когда ты бился с теми идиотами, и когда ты сп… — Я извиняюсь, правда, — перебивает того Вилбур и пытается отодвинуть парня, выглядя настолько раздражённым и виноватым, что его становится даже немного жаль, — за этого… невыносимого… — Не смей извиняться за меня и называть невыносимым! — взрывается Томми и отбрыкивается от чужих рук. — Не смей портить мне разговор! — рычит в ответ Вилбур и пытается того угомонить. Клэй наблюдает за всем этим и сначала чувствует чёткое раздражение, а сейчас ему… на удивление смешно. Он правда хочет засмеяться от того, насколько это всё глупо выглядит и насколько контрастирует атмосфера вокруг до появления Томми и после, да и Вилбур теперь не кажется харизматичным мужчиной, с которым необходимо считаться и следить за любым его движением; он скорее похож на… старшего брата, слишком уставшего от выходок младшего. Они буквально сейчас ссорятся, но даже так Клэй ощущает эту странную связь между ними, будто бы они прошли через огонь и воду вместе. Принц сомневается, что они родные братья (слишком, слишком непохожи внешне), но, возможно, они — те самые люди, которые являются друг другу семьей, хоть и не кровной. Клэй отчего-то чувствует зависть. Тихую, почти незаметную, но неприятно грызущую рёбра. — Ты охренеть как много знаешь о замке! — продолжает восхищаться Томми, почти игнорируя Вилбура, — В смысле, ты реально очень много знаешь. И ты помог мне с письмами! Единственный, кто вообще, чёрт возьми, захотел помочь, — с недовольной интонацией возмущается подросток, многозначительно смотря на своего друга. Клэй невольно вспоминает причину, по которой он решил помочь Томми: горящие глаза, непоколебимая вера в себя и свою правоту и осознание, что тому не больше шестнадцати. Принц переводит взгляд на хмурого Вилбура и думает о том, что ему, наверное, около двадцати пяти, и большая часть его жизни явно прошла не в беззаботном наслаждении. Вряд ли хоть у кого-то из этих разбойников была счастливая жизнь. Как минимум не большую её часть, потому что иначе они бы… не были такими. Есть большое различие между теми, кто убивает ради наслаждения и кто убивает из-за необходимости, чувствующееся на каком-то ментальном уровне, и Клэй с уверенностью может сказать, что и Вилбур, и Томми из второго типа людей. Может, они и не марали руки кровью, но у них явно нет сильного удовольствия от разрушений. И снова это странное ощущение в груди, появляющееся от подобных мыслей. — Знаешь, было бы круто, если бы ты был на нашей стороне! — заявляет Томми с широкой ухмылкой. — Наше тайное оружие. Ты бы… ты бы мог помочь нам в… — Стой, подожди, ты меня знаешь сутки, — резко перебивает того Клэй, не собираясь выслушивать эту ересь, — О чём ты… — И что? — не даёт договорить Томми, спрашивая таким голосом, будто бы он услышал нечто настолько глупое, над чем даже смеяться не хочется. Клэй невольно замирает. Как — что? Неужели у него нет никаких подозрений? Неужели он не боится предательства или чего-то подобного? — Ты не боишься, что я, не знаю, слежу за вами? — начинает перечислять Клэй и поднимает плечи, чуть всплёскивая руками. — И что я в любой момент могу вас предать? — Не-а. Какой простой ответ на сложный вопрос. Со стороны Вилбура слышится смешок, и Клэй растерянно смотрит сначала на мальчишку, потом на его лидера, совершенно не понимая, чем вообще они мыслят. Принц предполагает, что примерно это и хотел сказать Вилбур, но Томми… он просто выпалил это как нечто простое, очевидное, не требующее даже пяти секунд раздумий. Будто бы он сказал, что любит по утрам пить колодезную воду, а не заявил о беспричинном доверии к незнакомцу. — Ты просто не выглядишь как предатель, — Томми пожимает плечами, и Клэй думает: а что, у предателей есть определённая внешность или обязательный предмет гардероба? — Если бы ты хотел нас сдать или убить, то давно бы это сделал. И не спасал бы меня от стрелы. Всё очевидно. Логика… непоколебимая настолько, насколько это возможно, и Клэй просто сдаётся. Он не имеет никакой власти над такими людьми: они сумасбродные, с личными принципами и идеалами, непоколебимыми и непонятными, и их никогда нельзя понять на сто процентов, даже если ты потратишь на это всю свою жизнь. — Это так глупо, — просто резюмирует Клэй, не желая спорить. — Томми всегда такой, — фыркает Вилбур. — Но я согласен с ним кое в чём: ты был бы полезным союзником. Я не собираюсь приглашать тебя к нам, но, знаешь, было бы неплохо, если бы у нас было… сотрудничество. О нет, думает Клэй, они все такие. Все сумасбродные и непонятные, с настолько иными принципами, что они заходят в другую плоскость сознания. Они все сумасшедшие. — Вы сумасшедшие, — проговаривает вслух мысль принц. — Я предпочитаю называть это вынужденным риском, — Вилбур пожимает плечами и складывает руки на груди. — У вас всё построено на вынужденном риске! — Это плохо? — Это… — запинается принц, даже не зная, что противопоставить на подобное заявление. — Это… — Это гениально, — заканчивает за него Томми и вскидывает руки, — у нас не могут нарушиться планы, если их вообще нет! — Не говори так, будто мы вообще от балды всё делаем! — недовольно поправляет того Вилбур. А выглядит так, будто действительно от балды, думает Клэй. Ни у кого из этих людей не было чёткого плана на все возможные исходы: ни у Джорджа, когда он предложил поговорить, ни у Ника, Минкс и остальных, когда они хотели обсудить высвобождение своих товарищей, ни у Вилбура, когда он собирался предложить такую безумную вещь. И принц чувствует себя так потерянно от этого. Он вырос там, где планируется практически каждый шаг, каждый чих, каждая секунда, и у Ричарда с Петрой всегда были запасные продуманные планы на случай, если основной не сработает; Клэй перенял эту привычку (пусть и в меньшем масштабе) планировать всё наперёд, поэтому просто не знает, как реагировать на… это. У разбойников всё успешно даже без чёткого плана, они водят за нос принцессу и её правую руку который месяц и имеют цель более глобальную, чем грабить простолюдин, — их действия столь же успешны без планов, как у Клэя с планом. Это… странно. Это невероятно. Вилбур воспринимает молчание по-своему, а потому продолжает: — Ты всё ещё нам никто, но если ты хочешь получить наше доверие, то придётся поработать. Ты же, вроде, сам хотел разнюхать наши цели? Вот тебе прямо выпадает такая возможность. Сотрудничай с нами. — А если я больше не хочу с вами вообще видеться? — Твоё дело, — Вилбур наклоняет голову вбок, — но ты потеряешь единственную возможность сделать то, что ты хотел. — А если я всё-таки королевский пёс? — резко спрашивает Клэй, скрипя зубами, но из-за маски его злость слышится глухо, не так действенно. — И вы просто копаете сами себе могилу прямо сейчас? — Тогда мы облажались, — Вилбур пожимает плечами. — Но, знаешь… предатели бы говорили по-другому. — Может, это просто моя хитрость? — Может. Но мне без разницы. Клэй впервые сталкивается с таким. Он любит сталкиваться с новым, неизведанным, и его внутренний импровизатор ликует каждый раз при возможности проявить себя, но сейчас он просто растерян и не знает как быть. — Если нам будет что-то нужно, мы попросим тебя через посредника передать информацию, — начинает пояснять мужчина. — А если нужна будет твоя помощь напрямую, то мы опять же, через посредника тебя предупредим. Он в городе, и… — О, ты о Филзе что ли? — резко спрашивает Томми, любопытно глядя на друга. — Томми, заткнись, ради бога, — шипит Вилбур, переводя взгляд с принца на подростка и обратно, — пока неважно, кто это. Так как ты на это смотришь, Дрим? Дрим смотрит на это положительно, Клэй — отрицательно; Дрим видит в этом настоящую возможность почувствовать нечто новое, отречься от старых цепей, сковывающих руки и ноги, а Клэй видит в этом скользкую дорожку и отчётливое предательство своей семьи и королевства; Дрим хочет побыть кем-то другим, а Клэй хочет остаться верным своим принципам. Чёрт возьми. Чёрт. Клэй думает о том, что это заходит слишком далеко, настолько далеко, как он не планировал изначально, но не понимает, плохо ли это. С одной стороны — чертовски плохо, с другой — что бы он не делал, отец никогда не посмотрит на него с мыслью «как же я им горжусь», так какой смысл в том, чтобы играть в добропорядочного и послушного сына, если это даже не будет иметь никакого смысла? И, кажется, эти разбойники имеют что-то против короля. Клэй чувствует горячее любопытство, и импровизатор внутри с тем самым ребёнком кричат, чтобы он согласился, а голос рациональности что-то шепчет слишком, слишком тихо, чтобы принц его послушал — простой народ всегда его интересовал, а здесь есть возможность узнать о его потаённых мыслях, недоступных всем жителям Бомонда. В конце концов, он в любой момент может отказаться от этого, верно? Разорвать эту связь, если всё станет слишком плохо, уйти в тень и больше никогда не контактировать с этими людьми. Забыть, как о страшном сне. Томми вновь смотрит с огнём в глазах, а Вилбур — с непоколебимой уверенностью в себе, будто бы они оба даже не думают о том, что будут жалеть об этом решении, и это почему-то заставляет сдаться. — Хорошо, — выдыхает Клэй и вскидывает голову, — но я в любой момент могу прервать это «сотрудничество». — Как и мы, — со смешливой улыбкой отвечает Вилбур и протягивает руку. Клэй мешкает секунду перед тем, как её пожать.