Соединяя параллели

Секунды текут и растягиваются, когда Данте смотрит на Вергилия перед собой. Губы обсыхают, и он боится даже провести по ним языком, чтобы увлажнить. Просто наблюдает за братом, боясь спугнуть мираж. — У меня мало времени, — Вергилий спешно подходит к нему и нащупывает застёжки креплений. — Послушай, ты ни в коем случае не должен поддаваться происходящему. Данте кивает, а потом все же не удерживается и выпаливает: — Боже блять спасибо, что ты меня узнал, а то я бы точно кукухой поехал. Потом объяснишь, что тут за залупа происходит. (Теперь все точно должно пойти как надо.) Данте чувствует касания чужих пальцев в латексной перчатке (куда именно Верг проебал вторую, ему не интересно) и нетерпеливо спрашивает: что такое?! И еще до того, как из него вылетает этот вопрос у Данте начинается новый виток раздражения. Вергилий молчит. Вергилий не отвечает. А ведь у того обычно с десяток монологов в запасе. Данте вдруг понимает, глядя на него, что ожидает увидеть себя не стянутым ремнями дольше, чем предполагал. — Кончай эту свистопляску! Освободи меня! — и нервно дергает всем телом, уже изрядно потратив лимит терпения за сегодняшний день. Вергилий хмурится, видимо пытаясь понять, в чём причина, потом отходит на несколько шагов и толкает кровать. Ничего. Он не может притронуться к предмету - проскальзывает по нему, как по маслу. — Какого хуя… — Данте ловит взгляд Вергилия и внутри все холодеет, тот тоже не имеет никакого понятия - а это уже пиздец. Вергилий пробует пнуть дверь, но происходит то же самое - нога уходит в сторону, скользя по поверхности и даже до неё: будто сам воздух уводит удар в сторону. — Да что за дерьмо! — наконец устало и зло выплёвывает Данте, смотря в потолок. — Так, послушай меня внимательно, — Вергилий хватает его за голову, направляя все внимание на себя. — Что бы здесь ни происходило, ты не должен в это верить. Если сделаешь обратное… — Фраза обрывается. Исчезает в чёрно-синей дымке вместе с самим Вергилием. Данте так и застывает с открытым, в немом оклике, ртом. Он даже не сразу понимает, что случилось. Ждёт брата в следующее же мгновенье, но когда тот не появляется, начинает тревожно озираться по сторонам. Какого чёрта?! — Вергилий! — пытается подняться, осмотреть в тысячный раз помещение, но никого рядом не видит. Слышит только собственный голос, который режет слух лучше любого лезвия. Беспокойно дышит, остервенело дергая ремни в разные стороны. Снова ничего. Внутри разрастается ужас, тихий и жгучий. Данте пытается не замечать этого. Пытается уверяет себя, что, во всяком случае, Вергилий знает, где он, а это уже хорошо. И Данте ждёт его. День, два, неделю. Утро сменяются ночью, и Данте становится наблюдателем происходящего. Зрителем кино про некоего Дика Сондерса.

***

С того случая Данте буянит еще два безуспешных раза. Потом понимает, что если Вергилий придет вытаскивать его отсюда, то сделать это будет куда легче из обычной палаты, чем из той, где у них так и не получилось освободиться от креплений. Так что через некоторое время относительно хорошего поведения, его палата сменяется на нормальную, хоть и одиночную и за которой постоянно ведётся наблюдение. На сеансах Данте несет любую хуйню, которая приходит в голову или молчит, когда фантазия заканчивается. Порой доктор Рик Сондерс пытается что-то объяснить, но Данте мало во что вслушивается, иногда кивая головой для виду. — Как себя чувствуешь сегодня? — интересуется доктор в хер знает который раз. — Ой, думал вы не спросите, — с сарказмом тянет последний слог Данте, развалившись на кушетке. Каждый божий день этот вопрос, с которого начинается их каждый сеанс. Данте ждет того что последует дальше и старательно придумывает подъеб один краше другого, но доктор продолжает чиркать в бумажки дольше обычного и Данте отвлекается от созерцания потолка. — Помнишь какой сегодня день? — А должен? — со смехом уточнет Данте, но почему-то смеяться не хочет. Что-то настораживает во взгляде напротив (как же трудно смотреть в это, так похожее на его брата, лицо). — Как спал? Может тебя тревожит что-то? Данте откидывается обратно на кушетку, заставляя себя выглядеть как можно более непринуждённо, а сам внутренне напрягается. — Вроде бы нет. Спал как младенец, благо таблеточки ваши позволяют, — и широко скалится в потолок, так и не повернув головы к доктору. — Вот как, — лишь сухо доносится от того и снова раздаются звуки черкания о бумагу. Звуки длятся еще минуту, доводя Данте до нервного тика. После доктор говорит: — Хорошо, удели мне еще немного времени и на сегодня закончим. Данте подозрительно щурится, но все же скашивает глаза в его сторону. Доктор лезет пальцами за ворот собственного халата и достает крест с синим камнем в центре. — Помнишь, что это? — взгляд у того нечитаемый. Данте не совсем дурак и вполне может провести параллели одного с другим. Помнить не помнит конечно, но вполне догадывается. — Да. У меня есть похожий… И в этот момент происходит странное. Какое-то ощущение, природу которого он не мог понять все это время - становится сильнее. В голове громко начинает шуметь и что-то щелкает. Правда ли он не помнит? — Дик? — чужой голос, который он знает так хорошо, лишь сильнее путает и дезориентирует сейчас. — Заткнись, — шипит Данте закрыв лицо руками. Если бы он когда-нибудь переживал приступ астмы, то сказал, что именно это сейчас с ним происходит. Воздуха не хватает. Не хватает места в собственном теле. Разуме. — Дик, что с тобой?! — обеспокоенный голос звучит практически над ухом и Данте хватает его обладателя за ворот водолазки. — Я же сказал тебе заткнуться! — собственное злое рявканье почему-то кажется слишком тихим, а перед глазами болтается чужой крест. «Как странно,» думает Данте, расслабляя один палец за другим. А потом произносит раньше, чем понимает, что говорит: — Наша мама дала нам это, — и испуганно осекается. Да, он хотел сказать тоже самое несколько мгновений назад, но сделать это осознанно. Перед глазами появляется образ из детства. Ева и в ее руках крест с красным камнем. Данте жмурится, но в сознании все-равно начинают проступать странные картины прошлого. Они наслаиваются на воспоминания, которые были до этого. — Я люблю тебя, Данте, — говорит мама надевая на него крестик. И Данте начинают вести за руку по коридору из эпизодов чужой жизни. Детство бок о бок с Вергилием (Риком?), белый заборчик, обычная семья. По крайней мере так казалось, пока не настало 22 июня 1997. Их разбудил крик матери, они побежали по лестнице вниз и приспустили сильнее когда следом раздался крик отца. Дик торопливо перепрыгивал через ступеньки, и уже было хотел позвать родителей, но брат одёрнул его и заставил пригнуться. — Семь лет, — неизвестный (Мундус, Данте сразу же узнал этого ублюдка) громко расхохотался и начал расхаживать по зале, пока его люди держали родителей, поставив обоих на колени. — Семь лет, я гнил в тюрьме! Скажи мне, брат... — Он сделал акцент на последнем слове, — Почему? Из-за этой шлюхи?! — и отвесил оплеуху матери. Дети одновременно вздрогнули, Дик попытался вскочить, но брат продолжал его удерживать. — Она здесь не причем, тебе нужен я, так давай! — закричал отец (ни уже ли он так выглядел? Данте совсем не помнит его лица). Мундус криво усмехнулся. И начал медленно и с расстановкой бить того наотмашь. Снова и снова и снова, пока мать не закричала: — Перестань! И тот оставил виснуть бессознательное тело отца у подручных, протянул ладонь к одному из амбалов в костюме. — Как скажешь красавица, — туда тут же вложили широкий нож, после чего Мундус медленно направился к ней, проступая каждый шаг с пятки до носка. — У вас ведь ещё и детки есть, не так ли? Раньше числись, как Вергилий и Данте, а сейчас что? — он сделал небольшой надрез в основании шеи, наблюдая, как мама всеми силами сдерживала крик. — Не сказать, что я детоубийца… — нараспев протянул он, продолжая наслаждаться зрелищем попытки преодоления боли. — Но просто это был бы хоть какой-то бонус за потерянные годы. — Ты не найдёшь их здесь. Они в лагере уже больше месяца, — она надеялась, что ее ложь не раскроется. А по сосредоточенному лицу Мундуса было невозможно понять, поверил ли он ей. Лишь кивнул несколько раз, будто что-то обдумывая, а потом резко повернул голову, услышав свистящие хрипы, приходящего в себя отца и в два шага сократил расстояние до него. Притянул за шею. — Я ведь держал тебя ближе всех. Уж кто может быть ближе родного брата? А оно вот как сложилось… Но ты не грусти, вину свою искупить успеешь. Успе-ешь, — последний слог Мундус произнес с каким-то странным удовольствием в голосе. – В отличие от неё. Данте вздрагивает. Быстро дышит, сосредоточенно смотря на свои ладони. Что-то тянет его взглянуть на доктора, который явно приковал все свое внимание к нему, но Данте медлит. Считает собственные пальцы по одному, проделывая это круг за кругом. Не желая сейчас видеть того, кто так похож на Вергилия, чтобы окончательно не свихнуться. Он будто переживает все это. Прямо здесь и сейчас. Вот он спускается вниз вслед за темноволосым мальчиком и чувствует под голыми ступнями, протоптанный ботинками незваных гостей, ковёр. Слышит крики и судорожные всхлипы детей над бездыханным телом матери. Он хочет зажать рот рукой, но слова сами рвутся наружу: — Мои руки… Такие красные. Были такими красными. Они были в… Крови. Алое пятно на груди, вместе с копной волос цвета заходящего солнца, выглядят, как огромный росчерк на бледном полотне, которым стала их мать, когда её покинула жизнь. Отца, который только начал приходить в себя и осознавать происходящее, вырубили снова и поволокли к выходу. Данте, кажется, задыхается. Он пытается погасить эту странную тоску внутри. Ведь… Всё это происходило не с ним. Или с ним? Он ощущает себя случайным свидетелем. Казалось, что он чувствует грусть, из-за того, что жалеет этих, так похожих на них с братом, детей. Но одновременно с этим, Данте до сих пор помнит, как Мундус вырвал сердце его матери. Помнит крики, боль, а после свой жгучий гнев. Сейчас всё иначе. Сейчас все это словно не принадлежало ему. Данте противиться, пытается отмахнуться от своего внутреннего, но ему вновь впихивают кадр из словно чужого сознания. Мундус смотрел на них, долго и пронзительно. Тогда он возвышался, отбрасывая тень, и казалось, мог лишить жизни одним недовольным изгибом брови. Он рассматривал их, долго и внимательно, пока не развернулся и не ушёл, захлопнув дверь. Он оставил их с бездыханным телом матери на руках. И как сказал однажды Рик… У Данте наконец получается вырваться из этой адской вереницы событий прошлого. Он все же поднимает взгляд на доктора, не заметив, что вскочил на ноги. Тот глядит с тревогой, но пока ничего не предпринимает и не торопит. — Выпусти меня, — глухо шепчет Данте, не узнавая собственного голоса. — Что? — Выпусти меня, блять, отсюда! — уже рычит он и тут же пытается взять себя в руки, сжимая и разжимая кулаки. Бегает взглядом из угла в угол, от Р… Доктора к стене. Нельзя чтобы ему снова кололи эту дрянь и тащили в ту палату. Надо сдерживаться. — Хорошо, на сегодня все. Джек проводит тебя. Данте еле дожидается, когда откроется дверь кабинета, чтобы, едва ли не схватив под руку санитара, которого к нему приставили, выбежать оттуда. И только внутри палаты, оставшись наедине с собой, он дает одержать тревоге верх. Какого хуя творится?! Внутренности сжимаются от напряжения. Еще чуть-чуть и его вырвет. Никогда в жизни, не смотря в насколько бы дикие ситуации он не попадал, Данте не был так близок к безумию. — Данте! — внезапный голос Вергилия, как спасательный круг во всем этом море сумасшествия. Тот снова появляется внезапно, выглядя при этом не на шутку встревоженным, а сам Данте готов ему на шею кинуться, боясь захлебнуться в этой странной реальности. — Быстрее, вытащи меня отсюда, пока я совсем не ёбнулся, — тараторит он, оглядывая брата с головы до ног и обратно. Вот так, да, отлично. Он помнит его, и помнит правильно. Все хорошо. Хорошо, хорошо, хорошо. — Данте, послушай меня. — Дадада, быстрее, — Послушай! — рука ложится на плечо, сильно сжимает и от ее веса, ощущения на коже, действительно удается угомониться и начать слушать. — Только самостоятельно ты сможешь выбраться отсюда. И кишки внутри, которые только расслабились, стягиваются новым узлом напряжения. — Что? — Ты сможешь выбраться отсюда, только если поверишь, что происходящее неправда. Если доверишься мне полностью и без остатка, — Вергилий стоит напротив него, на его правой руке вновь нет перчатки и если в тот раз Данте было похуй, то сейчас он уже хочет доебаться. — Где перчатка? Вергилий странно вздергивает подбородком, будто опешив и его рука соскальзывает с плеча вниз. Он медлит пару мгновений, понимая, что сейчас будет не просто. — Хорошо, времени мало, но я постараюсь все объяснить, насколько это возможно. Ты был атакован одним из демонов Мундуса и попал в эту западню из-за него. Я снял одну перчатку, чтобы у нас был прямой контакт кожи. Только так мне удалось найти тебя. Я не могу говорить подробней, возможно это возымеет последствия. Но, единственное, и самое важное Данте – как только ты поверишь, без каких-либо сомнений, что происходящее фальшь, ты сможешь освободиться. Вергилий заканчивает и Данте нечитаемо смотрит на него, они оба впериваются друг в друга взглядом, даже не моргая. Оба ждут. — Ладно, — Данте сдается первым и с нажимом трет веки. — Ладно, — повторяет он. — Только что вот подумал, что все это сраная наебка. Почему я все еще здесь? — Ты сомневаешься, — спокойно отвечает Вергилий и Данте хочет дать ему в рыло. Как же все надоело. Он всю жизнь решает проблемы одним способом. И чувствовать собственное бессилие сейчас, практически впервые - невыносимо. А еще потому что брат, сука, никак не помогает ему, когда так нужен. И когда так нужно почувствовать уверенность хоть в чем-то, раз в собственные силы веры нет. — Блять, конечно я сомневаюсь! Я торчу здесь уже хер знает сколько времени, а ты вываливаешься ко мне только когда планеты в ряд встают. Да и Вергилий ли ты вообще?! — Данте! Ты не понимаешь! — серьезно начинает тот, подходя практически вплотную. Данте зло кривит лицо, а после замечает, как брат протягивает к нему руку снова и гневно отмахивается, с изумлением наблюдая, как ладонь проходит насквозь. Они оба застывают. Данте медленно поднимает глаза, встречается взглядом с братом, видит, что тот в такой же растерянности, как и он сам. Показалось? — Я знаю, как это звучит и выглядит, — осторожно начинает тот, и Данте, не желая слушать, непреклонно толкает ладонь вперед. Наблюдает, как собственная рука, которую трясет, проходит чужую плоть насквозь, не встречая никакой преграды - словно Вергилий голограмма или сгусток воздуха. — Пиздееееец, — тянет Данте, отворачиваясь от брата, и заходится лающим смехом. Он зажимает уши, закрывает глаза. Не понятно сколько проходит времени, сколько он стоит вот так, как маленький ребенок, закрывшийся от монстров одеялом. Но когда хватает смелости осмотреться, то в палате уже никого нет.

***

На следующем сеансе с Риком Сондерсом Данте молчит. До этого он не делился своими мыслями. Не говорил, что видел Вергилия и не говорил, что считает всё происходящее наёбкой от Мундуса. Не говорил. Данте кусает губу и пытается сформировать в голове предложение так, чтобы его вообще можно было выразить словами. Потому что он не мог втиснуть в речь ту кашу, что сейчас была в голове. — Когда… — Данте смотрит на мужчину и внутри как будто всё переворачивается. — Когда я очнулся здесь… И он выкладывает ему всё подчистую. Иногда останавливаясь и запинаясь, но не прекращая и не отмахиваясь. А Рик слушает внимательно, впитывая каждое слово и изредка кивая. Когда Данте заканчивает, тот говорит ему, что Вергилий - это проекция сознания, которое всё ещё пытается абстрагироваться, столкнувшись с реальностью. — Но ты начинаешь осознавать, какова настоящая действительность, — Рик сообщает всё так, как и положено врачу. Без лишних эмоций и отступлений. — Поэтому проекция слабеет и меркнет. Могу сказать, что ты идёшь на поправку. — он слабо улыбается, а Данте не знает, как на это реагировать. Наверно, радоваться?

***

С того дня ему разрешают выходить на улицу. Данте вдыхает лесной воздух штата Вайоминг и осматривается вокруг. По большей части пейзаж состоит лишь из бескрайней зелёной равнины, редких деревьев и горы, что возвышается над этим всем вдалеке. — Что это? — спрашивает Данте, указывая на гору трапециозной формы из чёрного камня. — Это? Местная достопримечательность. Гора дьявола, — Кэтрин интересуется, не припекло ли пациенту голову полуденным солнцем, а тот качает головой в ответ. — Гора дьявола, говоришь… — Данте усмехается. Ему напоминает это Лимбо-сити, где было башня Мундуса, такая же абсолютно не вписывающаяся и возвышающаяся над городом из обычных зданий, так и гора над этой равниной привлекала особое внимание. Вечером, отходя ко сну, парень снова думает о Вергилии, и тот появляется рядом. Блёклый, эфемерный, он тут же подбегает к нему, используя свои последние ораторские способности. — Данте, ты должен идти за мной! — Данте чувствует напряжение от Вергилия и то, как тот его еле сдерживает. — Я не хотел прибегать к этому, но другого выбора нет. Данте смотрит на него и ожидает увидеть всплывшую надпись «проекция». Может, тогда ему было бы легче послать всё это куда подальше? Но внутри всё ещё что-то продолжает цепляться за образ, что стоит сейчас рядом. — О чём ты говоришь? — устало спрашивает Данте и думает о том, что если это действительно игры его разума и только, то сейчас он попытается переубедить самого себя, а потом будет сам же упираться. Какой же сюр. — Данте у меня нет времени. Просто поверь мне! Больше шанса не будет! Ты не увидишь меня больше, если не последуешь и не примешь на веру сейчас! Скажи, подводил ли я тебя хоть когда-либо?! — Вергилий смотрит на него. Его взгляд пронизывает насквозь и требует ответа немедленно, сию же секунду и именно того, который он ожидает. — Блять… — Данте морщиться, как от головной боли. Он хочет, хочет верить. Брат никогда не подводил его. Но вопрос в том, было ли вообще это «когда-либо» на самом деле или это только его, как оказалось, богатое воображение? Дверь в его палату открывается, и Данте оробело оглядывается, чувствуя, как всё существо прокатывается от головы к пяткам. — Дик, мне доложили о шуме, — в проёме стоит Рик. Данте смотрит на него и чувствует себя нашкодившим мальчишкой, вновь кидая взгляд на Вергилия. Что ему делать? — Я… — Язык мягкий, бесформенный и бесполезный. Он лежит во рту и не двигается. — Чёрт, — Данте смотрит на Рика, а потом на Вергилия, и не знает к кому точно обращается из них. — Ты видишь его? Рик приподнимает брови в удивлении, а потом понимает, о чём идет речь, и быстро подходит. — Дик, ты видишь… Его? Вергилия? — Он пытается установить зрительный контакт, хоть Данте и болезненно щурится. Вергилий также пытается привлечь его внимание. — Брат, не слушай его! Они стоят по бокам. Вергилий справа, Рик - слева, а Данте закрывает лицо руками, пытаясь отгородиться от обоих. Что ему делать? Он не может понять, кого из них слушать. Даже выбор права, на какую из сторон посмотреть первой, кажется слишком сложным. — Данте, вспомни! — Вергилий говорит у самого его лица, и где-то внутри скребется знание, что он должен чувствовать жар от чужого тело. Осязать его. Но Данте слышит лишь голос и мысленно отмечает пустоту. — Вспомни, как мы были в доме у родителей. Как воспоминания вернулись к тебе, и ты понял, что тебе не доставало все эти года. Скажи мне, есть ли это здесь?! Данте открывает глаза. Смотрит на Вергилия, совершая тот самый неосознанный выбор, который не хотел брать на себя всего мгновение назад. — Посмотри на меня и попробуй сказать, что не считаешь всё произошедшее настоящим. Данте кусает губу; он слышит, как Рик что-то спрашивает у него. Как тот повышает тон из-за того, что не может докричаться, а после и вовсе дёргает за плечо. И по мере его игнорирования образ Вергилия наливается массой. Вновь становится реальным, и протягивает ему свою ладонь, свободную от синего латекса. — Если ты веришь, возьми мою руку и не отпускай её, — он спокоен, собран и уверен в том, что всё будет именно так, как хочет он. Данте смотрит на руку: с длинными пальцами, пропорциональной ладонью.… И берёт её, проступая каждый сантиметр чужой чуть шероховатой кожи, своей. — Дик! — Рик всё ещё находится рядом и, кажется, хочет позвать санитаров. – Дик, только не снова! У тебя ведь только всё пошло на поправку! — Он поворачивает брата к себе лицом и едва сдерживается, чтобы не ударить, встряхнуть до боли в руках, сделать хоть что-то, чтобы удержать его. А Данте перехватывает ладонь Вергилия крепче, ощущая его крепкие кости и мышцы под своими пальцами рук. — Тогда я снова очнусь и пройду всё это заново. Он ухмыляется и салютует доктору свободной рукой. Окружающее начинает выцветать и искажаться, пока не исчезает в бесконечно белом зареве света.