Полуночники

      Серёже нравилось, когда мама брала его гулять в необычное время.       Обычно — это когда вечер, когда на улицах много людей, и когда мама, уставшая с работы, сидела с ним на лавочке во дворе. Она легко улыбалась ему, пока Серёжа качался на качелях, и заводила вежливую беседу с соседскими бабушками, которые, пахнущие капустой и кислым тестом, говорили, какой он у неё хороший мальчик.       Серёже нравилось, когда его хвалили, и он очень этим гордился, надеясь однажды вырасти и понравиться вообще всем на свете, чтобы мама продолжала ему улыбаться, когда он подходил к ней, слезая с качелей. И она тут же приглаживала и без того причёсанные волосы сына только для того, чтобы куда-то деть собственные руки: будто бы старалась совладать с чужой похвалой, пока сама никак не привыкнет, что у Серёжи нет разбитых коленок или оторванного рукава рубашки, что не нужно проверять, помыл ли он руки, или беспокоиться, что на обед не ест суп, а просит на завтрак, обед и ужин одно только варенье.       — Хороший, — подтверждает мама ласково и снова гладит Серёжу по голове.       Это — и есть обычно.       Необычно — это когда день среди недели, за окном пышущая жаром поздняя весна, и у мамы отпуск. Она стояла у зеркала в голубом милом платье и смотрелась лучезарной, как синяя стекляшка от бутылки, которую как-то нашёл Серёжа у подъезда. Мама, конечно, не была ни стекляшкой, ни бутылкой, просто так же переливалась и играла на солнце яркими бликами, и лучше в свои пять лет Серёжа бы не объяснил.       Они вышли из дома ещё до обеда, и Серёжа поглощён окружающей его необычностью — ему нравились его новая рубашка и шорты, нравились сандалики и высокие носки. Ещё больше ему нравилось, что улица почти пустая, потому что все работают или учатся, а у его мамы отпуск, и она держит его за руку, выходя за пределы двора, чтобы потом они сели в полупустой автобус и доехали до парка.       И в автобусе Серёже беспокойно, ему хотелось крутиться на месте и одновременно невозможно было отвернуть головы от окна — дома, что они проезжали, захватывали детское внимание, и большие зелёные тополя, и непривычный новый мир, кажущийся таким нестерпимо огромным, когда ты так мал.       Им ехать всего три остановки, но для Серёжи прошла почти вечность, помноженная на ноль. Он даже стал болтать ногами, чего обычно никогда не делал, но это было в духе дня — необычность.       А потом, как только они почти подъехали к парку, на улице колонной по двое замаршировали пионеры, и Серёжа позавидовал их красным галстукам и блестящим значкам на рубашках. Он даже схватил маму за руку, чтобы обратить её внимание на ребят, чтобы сказать, что будет так же ходить когда-нибудь совсем взрослый, но почему-то сказать не получилось — получилось только безмолвно ткнуть пальцем в стекло.       Мама спокойно ему улыбнулась и потянула к открывшимся дверям на выход:       — Скоро и ты так будешь ходить, осенью в школу пойдёшь.       Серёже не хотелось осенью, а хотелось прямо сейчас, потому что между ним и его мечтой ещё целое бесконечное лето, которое может никогда не закончиться. Но вся обида сразу забылась, как только Серёжа оказался в парке.       Зелёные аллеи шуршали прохладой, скрывая кронами высоких деревьев одиноко стоящие лавочки. Солнце ласково гладило землю как большого ленивого кота, и Серёже нравилось представлять, что он тоже как кот, которого гладят — теплом солнце щедро целовало щёки, ветер щекотал уши, сбивая причёсанные волосы, и внутри всё звенело как тонкая-тонкая струнка от всеобъемлющего восторга.       — Будешь мороженое? — спросила мама, а Серёжа был так мал для такого большого счастья, ему казалось, что он может просто взорваться, если согласится, но всё равно кивнул и, к своему удивлению, не лопнул и даже нигде не надтреснул, что сделало его ещё более радостным.       Мама подала ему пломбир в вафельном стаканчике, и Серёжа просто сжал его в руке, наслаждаясь тем, что он у него есть. Они шли дальше вдоль широких дорожек, скрываясь от солнца в тени, и, в конце концов, вышли к детской площадке.       Она выглядела куда интереснее, чем та, что была обустроена во дворе серёжиного дома, и тут даже была металлическая ракета с горкой, в которую немедленно хотелось влезть, чтобы прокатиться. К ней даже очереди из детей не было, что наверняка являлось редкостью, и Серёжа тут же потянул маму поближе к этой фантастической горке, но услышал удивлённый женский оклик со стороны лавочки.       — Оля? Оля Жилина?       Так маму Серёжи звали только взрослые, и потому мама обернулась, не поддаваясь его руке, что тянула её дальше.       В тени большого тополя сидела женщина — неуловимо похожая на серёжину маму, но всё равно очень отличающаяся, — и держала мальчика, видимо, своего сына, за выбившуюся из-за пояса штанов рубашку, пока тот капризно развалился в её руках, притворяясь, что ноги его не держат, и собираясь таким образом стечь на землю совершено.       — Наташа? Катамаранова, привет! — Серёжа страшно захотел, чтобы мама отпустила его руку и позволила самому дойти до ракеты, но мама так и не разжала ладонь, увлекая его вместе с собой под тени деревьев к незнакомой компании. — Какими судьбами, Наташ?       Женщина на лавочке немного болезненно улыбнулась, заставляя мальчишку в руках наконец принять вертикальное положение — видимо, капризничать при чужих он не собирался, и Серёжа с удивлением обнаружил, что мальчик почти одного с ним возраста, только, наверное, совсем не из тех, с кем бы Серёже хотелось дружить.       — Да вот, гуляем в последний день отпуска, — отозвалась Наталья.       — А мы — в первый, — хохотнула серёжина мама и взглянула вниз, на чужого мальчика, одновременно чуть выводя Серёжу за руку вперёд — сам бы он никогда из-за ноги мамы не выступил, не желающий обзаводиться знакомствами.       Чужой мальчик, казалось, был ровно такого же мнения и считал где-то в стороне ворон. Серёже он напоминал Маугли, о котором ему на ночь читала мама, и он даже сам не понимал, с чего он это взял, может, потому что у мальчика тёмные волосы были слишком растрёпаны, а на щеке полоской чернела грязь. Может, потому что у него были разбиты локти — наверняка колени тоже — и все ладони стёсаны асфальтом или деревом.       Или, может, потому что глаза карие, но на свету, под весенним солнцем, пробивающимся иногда сквозь листву, жёлтые-жёлтые, как у волка, и смотрит он так же, как волк — недружелюбно и исподлобья.       Конечно же, дружить с Маугли Серёжа не хотел.       Маугли с Серёжей тоже.       — Игорь, ну ты чего, поздоровайся, — подбодрила Маугли его мама, попытавшись пригладить ему волосы, чтобы лежали ровно как у Серёжи, но мальчик вывернулся из-под руки, замотав головой. Тогда серёжина мама решила, что Серёжа справится лучше и отпустила его руку, легко подтолкнув его к Игорю.       Мальчики смотрели друг на друга в явном замешательстве, Игорь мрачнел всё больше, а Серёжа был неприятно удивлён — ему всё ещё хотелось на горку с мамой, и внутри зрела обида на внезапную встречу двух взрослых, отчего пришлось изменить все планы.       Серёжа нахмурился, Игорь в ответ напыжился.       — Будешь? — вдруг сказал Серёжа, протягивая пломбир в вафельном стаканчике, который он так и не попробовал — хотел съесть внутри ракеты, глядя на площадку из круглого иллюминатора.       Игорь вдруг растерянно дрогнул, удивлённо глядя на протянутое мороженое, и будто бы совершенно не знал, что ему делать. Его глаза зажглись любопытством и подозрением, но, переборов что-то внутри себя, с вызовом протянул руку и прищурился, будто бы думая, что Серёжа тут же начнёт жадничать и мороженое не отдаст, и поделился он с ним, только чтобы взрослые его похвалили.       — Буду, — уверенно сказал Игорь, и Серёжа без колебаний отдал стаканчик, наблюдая, как Игорь вновь дрогнул, замер, а потом неожиданно оживился и закрутил головой.       — Ракету покажи, — шёпотом подсказала Наталья со стороны, и Игорь незамедлительно взял Серёжу за руку в резком порыве сделать что-то взамен.       — Хочешь, ракету покажу? — нетерпеливо спросил он, заглядывая Серёже в глаза — они снова, попав под солнечный свет, стали совсем жёлтыми, только теперь не казались волчьими. И Серёжа удивлённо глядел в них в ответ.       — Хочу, — кивнул Серёжа и посмотрел на маму, которая только одобрительно улыбнулась.       Игорь резко сорвался с места, утягивая Серёжу за собой, на ходу успевая уплетать мороженое в стаканчике. Под ногами вместо утоптанной земляной дорожки зашуршал песок, натащенный из песочницы, и металлическая ракета, блестевшая на солнце острым красным носом и устремляющаяся им прямиком в небо, становилась всё привлекательнее.       Все обиды и неприятности сразу же забылись, и Серёжа восхищённо таращился на горку, едва поспевая за Игорем, который остановился и отпустил его руку у самых ступенек.       — На, — коротко бросил он, оставив Серёже половину пломбира, вытер рукавом рот, на деле просто смазав остатки мороженого до щеки с грязным разводом, и быстро взобрался вверх по ступенькам.       Серёжа почувствовал, что не хочет отставать, но пломбир, с другой стороны, хотелось съесть вдумчиво и аккуратно — прямо как он и задумывал, глядя из иллюминатора, — но тут из ракеты высунулся Игорь и протянул свою мозолистую ладонь от бесконечных лазаний по деревьям.       — Идёшь? — спросил он с прищуром, будто сомневался, стоило ли так скоро показывать незнакомому мальчишке ракету и начинать с ним дружить. Серёжа уверенно кивнул — лезу — и укусил пломбир, чтобы освободить руки и побыстрее схватиться за руку Игоря.       Зубы тут же заныли от холода, и мозги внутри головы как будто завибрировали, Серёжа натурально замер на месте, вмиг покрывшись льдом, но Игорь вдруг расхохотался над нелепым выражением его лица и сразу затащил его внутрь, прямо к круглому иллюминатору.       Внутри ракеты было душно — металл нагревался под солнцем и дышал в ответ теплом, пахло пылью и горячим деревом. От разницы температур немного закружилась голова, но Серёжа уже сжевал половину мороженого и больше свой подвиг повторять не решался, доедая пломбир спокойно и медленно, всматриваясь, как с той стороны их мамы ещё сидят на лавочке под тополями.       А потом они начали кататься.       Игорь показывал, что можно с горки съезжать боком, можно животом и спиной, а ещё вниз головой и даже стоя! Серёже не нравилось — страшно было, — но Игорь его и не заставлял, просто показывал и скатывался, вновь вбегал на самый верх и показывал снова, пока Серёжа, стоя внизу, смотрел, как Игорь ловко держит равновесие, абсолютно ничего не боясь.       И совсем чуть-чуть завидовал, когда сам просто садился на горку и ехал так до конца. Но им обоим было весело, когда они сталкивались плечами на ступеньках, шутливо толкались на входе и старались не дать друг другу занять горку первым.       И в один из таких моментов Серёжа, проиграв в толкучке, высунулся из ракеты, чтобы увидеть, как Игорь, съехав с горки вниз, не бежит снова к ступенькам, а разворачивается и стоит у её подножия. Он щурился от солнца, смешливый, чумазый и лохматый, с выбитой из штанов рубашкой и расстёгнутыми на одном рукаве пуговицами.       Абсолютно весь такой, каким Серёжа не мог бы представить себя.       — Скатись всего разок на ногах, — весело предложил он, и Серёжа заколебался, чувствуя, что очень хочет и очень боится. — Боишься?       — Боюсь, — серьёзно ответил Серёжа, нахмурившись. Игорь, не ожидая от него признания, вдруг прекратил улыбаться и растерянно развёл руками.       — Ну, хочешь, я тут останусь и поймаю? — он подошёл чуть ближе. — Только ты вперёд наклоняйся, а не назад.       — А ты правда поймаешь? — с сомнением спросил Серёжа, и Игорь уверенно кивнул, разводя в стороны руки.       Не то чтобы это сразу вселило в Серёжу уверенность, но точно подкрепило желание проехаться с горки на ногах. Всего один разок, чтобы просто себя проверить, чтобы на секундочку побыть как Игорь. И он встал на горку ногами, сразу показавшейся ему длинной и крутой.       Только Игорь внизу стоял с руками по сторонам.       И Серёжа решился. Сразу же об этом пожалев.       По горке он не катился, а почти бежал, поймав равновесие только к самому концу, глаза от страха зажмурились сами собой, и Серёжа не знал, когда это кончится и когда он упадёт, не сумев устоять на ногах и разбив себе нос.       Но вместо земли он со всего маху врезался в Игоря, который не удержался и опрокинулся на спину. Они больно стукнулись лбами, а Игорь так ещё спиной и затылком. От ужаса Серёжа распахнул глаза, чувствуя, что Игорь его держит в руках и как-то странно под ним хрипит.       — Игорь, ты чего? Больно?! — Серёжа попытался встать, свой собственный лоб его уже совершенно не беспокоил.       — Поймал, — весело крякнул Игорь и вновь захрипел сдавленным смехом, даже не морщась. Серёжа удивлённо слез с него и сел рядом прямо на землю, глядя на шишку, стремительно расползающуюся у Игоря по лбу.       У него точно такая же, только зеркальная — Серёжа нащупал её подушечками пальцев.       — Я тебе… говорю… вперёд наклоняться! — между смешками говорил Игорь, уже держась за живот от смеха. — А ты… глаза закрыл и… бежишь!!!..       Серёжа сам прыснул от смеха, поглядев на ракету. Всё, сегодня он больше туда не полезет, налетался. Над ними, словно появившись из ниоткуда, наклонились мамы, и Серёжа невольно вздрогнул, осознавая, как же потрёпанно выглядит.       Наталья не казалась разозлённой — только немного уставшей и строгой, — её голова заслонила Игорю солнце, и он, заметив это, перестал хохотать и смог наконец-то открыть глаза, которые уже не резал свет.       Попадёт ему, наверное, с содроганием подумал Серёжа, и тут же ойкнул — так ему же тоже полагается! — и взглянул на свою маму, которая глядела на него удивлённо, будто в жизни никогда таким не видела: сидящим на земле, с испачканными коленками и лбом с шишкой. Даже рот был немного чумазым и липким от мороженого.       — Пора домой собираться, — сказала Наталья и сжала губы, думая, что Игорь снова закапризничает, но тот вполне резво встал с земли и поднял вокруг себя пыль и песок.       — И нам тоже пора, Серёж, — позвала мама, и быстрее, чем Серёжа подумал, Игорь обернулся к нему, растрепал ему волосы на голове, стряхивая грязь, и сам поставил его на ноги.       Серёжа в ответ усмехнулся как-то криво, поглядев на Игоря, и с радостью вдруг осознал, что его только что приняли в стаю.       Они все вчетвером шли к выходу: Игорь и Серёжа чуть впереди, кое-как приведённые в порядок, а мамы их, взяв друг дружку под локоть, шли следом, всё ещё тихо разговаривая вполголоса. Расстаться им пришлось у выхода из парка.       Весеннее солнце пекло уже почти до жути, и ветер лишь вскользь касался их лиц. Серёжа запомнил тогда, что ему очень хочется пить, и что ещё больше хочется снова покататься с Игорем на той горке-ракете или, ещё лучше, на качелях, чтобы Игорь ему показал, как он делает на нём солнышко, совсем как взрослые ребята, и тянет сам себя за неудобные манжеты рубашки, пуговицы с которых так и норовит откусить.

***

      Быстро пролетело десять лет, и им уже по пятнадцать — они сидят местной шпаной тёплой июльской ночью с гитарой у старой горки-ракеты. С ними ещё Инженер, которому давно положено быть дома, и он немыслимыми уговорами присоединился к ним, раздобренный разговорами, что без него всё совсем не так.       И ведь действительно не так — Инженер им назло пил домашний квас своей матушки, пока Серёга и Игорь, немного потешаясь над ним, делили одну бутылку пива на двоих, оба морщились, что невкусно и кисло, но всё равно пили и мучили струны гитары. Никто из них троих петь, конечно, не умел, но они и не пытались — выли под луною, совсем как волки, и тут же смеялись, когда им с той стороны парка начали отвечать собаки.       Игорь вдруг отложил гитару и влез внутрь горки, вытащив из кармана ключи.       — Игорь, ты куда? — окликнул его Инженер, но Катамаранов только отмахнулся. Послышалось царапанье по металлу.       — Серёг, а ну поди.       Жилин нехотя встал с насиженного места и тоже влез в ракету, которая для них обоих оказалась слишком узка в плечах. Даже круглый иллюминатор был ниже их лиц, но глаза у Игоря всё равно желтели, как будто до сих пор ловили блеклый фонарный свет.       — Смотри, — ткнул Игорь пальцем над головой, и Серёга прищурился, чтобы разглядеть корявые царапины, кое-как складывающиеся в слова. А как разглядел, развернулся, чтобы дать Игорю в ухо, но тот, сориентировавшись, гнусно заржал и пролез через выход из ракеты, как в игольное ушко, съезжая с горки на ногах. Серёга не рискнул лезть за ним следом и просто спрыгнул со ступенек вниз.       Инженер долго наблюдал, как они оба носились по детской площадке со страшным хохотом, а потом вдруг столкнулись друг с другом, кубарем прокатились по земле и также неожиданно расцепились, вернувшись обратно. Серёга вроде бы выглядел отомщённым, но по довольной роже Игоря не казалось, что он что-то от этого потерял.       А Серёга запомнил тогда, что они втроём вообще ни о чём не думали, просто сидели и веселились, а июльская ночь звенела над их головами россыпью ярких звёзд, куда всё ещё держала путь длинная металлическая ракета с облупившимся красным носом.

***

      Ещё через двадцать лет Сергей стоял в тени тополей в милицейской форме да с телефонным аппаратом в руках, задумчиво оглядывая ту самую горку. Она давно перестала быть страшной и крутой, совсем истёрлась и износилась под ветрами времени.       Дети к ней уже не стремились, обходя стороной, только шпана, какой и он был когда-то, всё ещё посещала её по вечерам, изрезав её внутренности любовными записками и бранными словами. Где-то там, одну из самых первых надписей, сделал Игорь.       К полковнику Жилину подошла типичная советская мама, которая будто сошла с красивого плаката в магазине, где покупала молоко местного комбината. За руку она держала девочку с двумя пышными бантами, которая смотрела рассеяно и непонимающе, раскрыв свои глазищи прямо на Сергея.       — Ну, гражданочка, вызывали? Где ваш нарушитель? — сразу спросил Жилин.       — Да вот же он, — типичная советская мама показала на дальнюю лавочку под тополями. — Напился и спит! А тут ведь детская площадка, а вдруг чего? Примите меры — это потенциально опасный преступный элемент!       — Ну вы потише-потише, разберёмся, гражданочка, — заверил Жилин и для пущей важности натянул на брови фуражку, чем произвёл на девочку неизгладимое впечатление, отчего её глаза распахнулись ещё шире.       Потенциально опасный преступный элемент даже ухом не повёл, когда Сергей чуть наклонился над ним, заведя руки себе за спину. Пустая бутылка лежала на мерно вздымающейся груди, пока одна пятка заземляла его.       — Ай-яй-яй, Игорь, средь бела дня и уже?..       — Я не уже, я д-давно, — не согласился Катамаранов, приподнимая рыжую каску, чтобы лучше было видно полковника, и пьяно ему улыбнулся во все зубы, сверкнув оттенёнными жёлтыми глазами. Сергей покачал головой, помогая Игорю сесть, его бутылка соскользнула вниз и упала на землю, тихо звякнув. — Ну ч-чего, в отделение по-поедем, мент?       — В отделение, голубчик, — согласился Сергей, потянув Игоря вверх за майку, и он послушно встал, неловко качнувшись на ногах. Они двинулись к милицейской машине, пока за их спинами всё мельчала ракета. Жаль, что она была ненастоящей и не могла покинуть пределы Земли.       Даже в мечтах.