Чёрная пена

      Механическое перо звонко щёлкнуло в руке. Как щёлкают крепкие детальки внутри, предотвращая поломку. Надписи на бумаге, дрожащие на последней строке, оказались заляпаны чёрной краской. Тяжело и так же дрожаще вздохнув, грач освободил кресло от своей ноши. Словно что-то небрежно дёргает струны, переходящие в дыхание и сердцебиение, сводя головной мозг с ума. — Вы что-то хотели, доктор? — Спросила сорока, посаженная на стульчик в крохотной комнате с дверью, на которой красовалась табличка: "Бухгалтерия". Её зовут Наида Ийретива, но Мондар за спиной называет Бухгалтерией. — Перо, — И протянул ей треснутую чёрную палочку, испачкавшую ему руку и капающую резко пахнущей жидкостью изредка на пол. — Нужно новое. — Ох... сейчас, простите.       "И за что она извиняется?" — спросил себя грач, наблюдая за чужими хвостом и крыльями. И слушал её стрёкот. — С годами вы чаще стали их ломать... — Вы считаете? — Приходится, — Посмеялась птица, оборачиваясь с новым пером. Но не отдала его, но села своим что-то куда-то записывать. — такова моя работа. — Вы же медсестра. — Ну и что? А кто тогда будет вести документы?       А кто будет? Кто тогда? И будет ли? — И будет? — Будет? — Удивилась сорока, ненадолго замерев и через стёклышки очков уставившись на доктора. — Будет... ли. — Ли? Вам не плохо? — Скорее всего, — Кивнул вран и взялся чистой рукой за голову. Сорока пока встала вытирать чужую лапу от чернил. — Вы переработали, доктор. Вам стоит отвлечься, сходить куда-то. Домой хотя бы. — А кто тогда? — Что? — Кто будет? — Завтра, доктор, завтра, — Вздохнула птичка и спустя минутку начала толкать грача на выход. — Это ведь время... — Будущее. А настоящее потратьте на себя. Прошу, ну же!       Мондар оказался вне кабинета. А спустя время... некоторое время спустя — вне здания. Без маски, без нового пера, без важных бумаг. А сзади хлопнула дверь. Лишь мимо смятая бумажка прокатилась, ткнувшись безысходно в стену. От этого дрожащего светлого пятна грач проморгался и неспешно пошагал прочь по улице, по тротуару вдоль дороги.       Кроме вод воздуха, мутных и густых, глаза выцепили вывеску бара. Они не запрещены, однако сейчас не хватает народу — все мужчины, способные воевать, это и делают. А внутри душно и накурено, что удивительно, ведь пьёт лишь один птах-синица, заедая некий голод сухой костлявой рыбой. А дятел-бармен, хромой на левую ногу, протирает очередной стакан. Присмотрелся к зашедшему и хитро заулыбался. — Господин Йикилев? А что же, рабочий день уже окончен? — Лишь мой, — Выдохнул Мондар, садясь за стойку и тупо уставившись на неё. — М-м... отлыниваете? — А вы? — А я? А я на войну не пошёл — нога. А все пошли. А кто: пьяницы да дебоширы. А лучшие птицы тут остались, — Усмехнулся дятел, ехидно подмигивая. Вран зачем-то кивнул пару раз и угукнул.       Булькнул спирт. Сперва доктор похрустел шестерёнками, но после того, как их смочил, стал смелее в глотках. Потому стакан быстро опустел, но ещё быстрее наполнился снова. — А что-то нехорошее на работе?.. — Полушёпотом спросил птах, наклоняясь ближе к клиенту. — Всё. — Неужели прямо всё и плохо? — Появилась... новая чума.       Бармен с задумчивым видом достал ещё стакан. Торопливо протёр, наполнил виски и залпом влил в себя, слегка морщась. И хмыкнул, снова натянув улыбку на лицо. — Да-а... А если не секрет, какие симптомы? — Не знаю, — Тяжело вздохнул Мондар, отпивая ещё. — но такого даже отец не видел.       Грач замолчал, думая. И дятел словно лениво и завороженно слушал музыку скрипящих шестерней, с усталостью улыбаясь. Ниточки улыбки соскальзывают с гвоздиков в голове, развязываются узелки, не в силах больше повиноваться. — Я знаю только несколько признаков. Я заметил их у трёх больных. — А ну-ка, ну-ка... — Протянул сплетнически птах, ещё больше приближаясь к доктору. — Чёрная, иногда пенящаяся мокрота. Это, пожалуй, встречается у всех, — Мондар и сам себе удивился, округлив глаза и скрипя. И неужели он это понял и принял как основной симптом? Только сейчас? — М-м... Какое недоразумение, — Простонал тихонько дятел, вновь наливая в два стакана и берясь за свой. — словно сама Тьма засела в глотках у нас. А на пьяниц это сильно распространяется? — Все больные не пьют, — Заключил строго врач и без раздумий залил глоток алкоголя. — особенно она. — А ну-ка, ну-ка! — Громче и с более яркой улыбкой дятел совсем встал клюв в клюв, блестя глазами на клиента. Грач, ненадолго протрезвевший, отодвинул голову от назойливого бармена. — Профессия запрещает мне говорить о больных. — А вы и плохого ведь не скажете! Ведь не скажете?       Мондар тяжело вздохнул. И мутно уставился в стойку. Не говори лишнего, это нельзя, это всё личное, не только твоё — её тоже. Спирт пожирает с головой, полностью и безвозвратно на несколько часов. Их обоих, развязывая обоим языки, но лишь один из них был молчаливым до какого-то момента.       От рассказов врач проснулся при звонке уходящей синицы, допившей своё, не дождавшейся бармена и оставившей плату на столе. Тишина шипящего радио и качающейся красной шапки оперения. — А она вам нравится? — Что? Н-нет, — Мондар вздохнул и стал протирать заслезившиеся глаза. — Ну... когда-то давно, но не слишком давно. Я её видел. Но она меня не знает, и я её толком тоже... — А вы мастер влюбляться во внешность, — Улыбнулся, скрывая икоту, Карс. — и часто вы так? — Я... что? Нет. Вернее, да... Нет! — А вам бы в кровать, отдохнуть, поспать.       Перед ним — яйцо. Тёплое, живое, бьющееся изнутри. Сиротливое. Оно как камень давит на совесть, принуждая взять в руки, взять с собой, спасти, унести. А в нём серая ворона, милый мальчик, названный именем Наткс. Время всё течёт, и вот он стал больше отца. Мондар читает ему молитву о тяжести ноши врача, хотя Наткс не понимает, но запоминает. И перед ним больные, умирающие. И живое яйцо. А в нём сорока по имени Понилл. И Наткс умирает следом, Понилл ищет и находит яйцо, Льин не верит молитвам и ноше, но уверяет в этом своего сына, а тот своего, и следующий следующего... Пока Мондар с тяжёлым вдохом не проснулся от пьяного бреда в тёплой маленькой постели.       В спешке собравшись, одевшись, грач подёргал ручку двери. Заперто. Ну да — ключи на тумбочке. Захватив сумку и отворив дверь, Мондар бросил ключи обратно и спешно спустился по лестнице к заднему выходу. Он оказался закрыт лишь на щеколду изнутри, потому вран вышел без проблем.       На улице свежее, чем внутри, однако наступает время Тьмы. Хотя доктор не спешит, лишь спокойно идёт и ищет глаза хозяйки ночи. Сегодня тоже она скучает по кому-то. Это Мондар понял по ледяной брызнувшей мороси, быстро перерастающей в захлёбывающийся плач. Выпалив тихое ругательство, обозначающее имя одного из прислужников Тьмы, ворон ускорил шаг, но после и вовсе побежал, хлопая туфлями по быстро растущим лужам.       Пришлось извиняться перед старухой на вахте подъезда за воду. Но Мондар не стал тратить время на выслушивание полоумной кукушки, а лишь поднялся в свою квартирку, заперевшись внутри сразу же, как отпер её. Внутри короткий коридорчик, по одну сторону которого уборная и спальня, а по другую — кухня и маленькая гостиная в одной комнатке с выходом на узкий балкон. Пришлось быстро снять сушившиеся на нём вещи, переодевшись после и сев за стол в конце концов. — "Лучшая падаль для лучших падальщиков"... конечно, — Выдохнул сам себе очень тихо Мондар, сидя вскрывая более острым, нежели когти, и более прочным инструментом железную банку с дешёвым трупным мясом. В другой стране эту технологию изобрели лишь недавно, но а здесь она стала дешёвой подделкой. Но ничто не сравнится по цене с падалью для врановых, вошедшей в некую моду.       Лениво жуя плохо порубленные куски кожи и плоти, так неприятно пахнущие для простых птиц, и глядя в тёмное окно, Йикилев заметил сумку в мутном отражении. — Чёрт...