Все цвета мира лишь о тебе одном

      Красный — цвет Эдди. Его любимая футболка — красная, полоски на гольфах — тоже. Летние шорты, зимний свитер, ингалятор. Щеки, когда он в очередной раз кричит на Ричи за какую-то тупую шутку. Его огромный вязаный шарф, который он накручивает на шею Тозиера в несколько слоёв так, что видны лишь глаза и кончики ушей — ярко красного цвета. Он снял этот шарф с собственной шеи и ему, наверное, влетит от мамы. Но вместо того, чтобы переживать об этом, он яростно пропихивает конец шарфа внутрь, чтобы тот не болтался. — Только попробуй снять его, понял? — сквозь зубы цедит Каспбрак, подтягивая язычок молнии на Тозиеровской куртке практически к подбородку, а затем тыкая ему в грудную клетку покрасневшими от холода пальцами. — Никогда, слышишь? Никогда не прощу тебя, если ты выйдешь из дома без этого шарфа и в расстегнутой куртке. На улице зима в разгаре, а ты думаешь, что такой крутой? Тоже мне. Ты не Джеймс Дин и уж точно не Ален Делон. — А может Сильвестр Сталлоне или Арнольд Шварцнегер? — бормочет Ричи, но звук получается невнятным и жеванным из-за толстого слоя шерсти. Эдди напротив закатывает глаза. Его шапка — такого же цвета, как и шарф, между прочим — сползает ему на брови. — Ты — Балабол, а не Шварцнегер. — А если летом выйду — простишь? — говорить сквозь шарф жарко и неудобно, будто в бане. Из-за дыхания все лицо кажется влажным. Но снимать его Ричи не имеет права, чтобы не разозлить и не расстроить Каспбрака. — А если летом выйдешь — подумаю, — хмыкает Эдди, и, наверное прочитав мысли Ричи, за края опускает шарф вниз. Дышать сразу становится легче и Балабол смотрит на него благодарным взглядом. — Но сейчас точно не снимай и куртку не расстёгивай. А то знаю я тебя, будешь ходить растрепанный, а потом придётся лечить тебя, идиота, от ангины. — Кивнув собственной работе, он, наконец-то, улыбается самой теплой улыбкой. Той самой, которую Тозиер отчаянно любит. — Сам-то без шарфа между прочим стоишь. — Ворчит он. — Из нас двоих твой имунитет куда слабее, знаешь ли. — Стою. — Кивает Эдди в ответ, — И по чьей вине стою? — По вине гравитации, естественно. Если бы не она — ты бы не стоял, это научно доказанный факт, знаешь ли. Ещё по вине твоей матери, которая родила тебя. — Почему я общаюсь с тобой? — Потому что ты меня любишь.       Смущение у Эдди такое же красное, как и кончики ушей. Он тщетно пытается скрыть его, поворачивая голову и закусывая нижнюю губу. Силится закатить глаза, но ничерта у него не получается, потому что улыбаться и закатывать глаза одновременно немного сложно. — Иди ты. — Красный-прекрасный мальчик, — игриво говорит Тозиер, притягивая Эдди к себе за карман куртки, чтобы обнять. Каспбрак бешено вертит головой в разные стороны, когда руки смыкаются на его талии. Наверное, прямо сейчас он смотрит огромными глазами, но вырываться не пытается. Наоборот, опускает подбородок на чужое плечо, кладёт руки Ричи на талию и вздыхает, словно принимая поражение. — Дурной, что-ли? Увидят же. — В его голосе нет ни капли раздражения, только удивление и нежность, которые Балабол любит. Боже, он любит абсолютно всё, что есть в Эдди такой же красной, как сам Каспбрак, любовью. — И что? — И ничего, наверное. — бормочет Эдди. — Но нам всё равно на занятия пора, Балабол, выпускной класс это тебе не шутки, между прочим. — Мне всё — шутки, что не связано с тобой. — До первого урока десять минут, а мы даже половины дороги не прошли. — И чья это вина? — беззлобно произносит Ричи, наконец отпуская Каспбрака. Тот отходить не спешит, продолжая упираться подбородком ему в плечо. — Твоя. — Я сам себя что-ли за угол завернул, чтобы шарф на себя напялить? — Ты сам его не надел, и посмел выйти ко мне в расстёгнутой куртке, ещё и в лёгкой кофте, вместо теплого свитера.— Отодвинувшись, Эдди поправляет съехавшую шапку и улыбается. — Так что считай, что да. Пошли.       Он протягивает Ричи руку, вместо того, чтобы спрятать её карман, и тот незамедлительно переплетает их пальцы. В голове Тозиера мелькает мысль, что он любит красный цвет только потому, что любит Эдди Каспбрака.