Эпоха Ненависти

Неизвестное место для главного героя В начале был лишь свет. Затем пришло нежное ощущение плавания, краткого покоя. Теплота и смутное беспокойство, провоцирующее желание потерять себя: «Потерять себя? Да, я что-то забыл. Но что бы это могло быть? Что же я мог забыть?» Прежде чем представился шанс разрешить подобные вопросы, его вдруг начало дрожать. Мгновение спустя мозг ощутил холод. Мороз, пронизывающий кожу, словно первый глоток свежего, сырого воздуха, который новорождённый младенец испытывает, покидая утробу. Не то чтобы было время для понимания. Но внезапный наплыв чужих и в то же время когда-то знакомых ощущений вызвал панику. В то же время тело начало корчиться в страданиях, вызванных отчаянным усилием сделать вдох. Боль была почти невыносима, в то время как лёгкие — всё тело, каждая клетка — нуждались в кислороде. Неспособное оставаться достаточно спокойным для рационального мышления, всё, что оно могло делать, так это резкие движения. Ошеломлённые, не реагирующие органы чувств, опустошённые агонией, не оставили иного варианта, кроме как молотить от боли. Подавленное этими вещами, он легко потерял сознание. Полностью свободное от эмоций человеческое тело всхлипнуло инстинктивно. Самосознание пропало, и концепция собственного «Я» стала спутываться. При пробуждении он увидел пепельно-серое небо. Мир был размыт… Или, возможно, это из-за затуманенного зрения? Всё выглядело искажённым, как будто через очки по неправильному рецепту. Несмотря на то, что ему были ведомы человеческие эмоции, такое непостоянство, как Маятник, даже оно оказалось выбито из колеи таким мутным виденьем. Было невозможно различить даже грубые формы. После примерно трёх месяцев объективного времени, начав, наконец, вновь обретать чувство собственного «Я», он оказался охвачен полнейшим замешательством. — Что это такое? Что произошло со мной? — этот сосуд не мог долго сохранять внимание, и память существа, помещённого в него, ещё лишь предстояло всплыть на поверхность. Так что когда его затуманивающееся сознание едва зарегистрировало плач младенца — был ли это его плач или нет, он понять не мог — оно посчитало его постыдным, но не смогло понять, почему. Возможно, взрослые и не плачут, но маленькие дети — совсем другое дело. Младенцев должны оберегать, и, предполагая равные благоприятные возможности, не презирать. Поэтому, с глубоким чувством облегчения, он задвинул смутный стыд в тёмный уголок своего разума, возлагая на него вину за отсутствие чёткого самосознания. Когда в следующий раз смутное чувство понимания прояснилось, он оказался абсолютно сбит с толку, и неудивительно. Если память ему не изменяла, он должен был находиться в России. Тем не менее, подойдя к ней, он каким-то образом оказался внутри массивного каменного здания в Западном стиле, а его рот вытирала женщина, которая, похоже, была нянькой. Если это больница, то можно было бы сделать здравое допущение, что произошёл какой-то несчастный случай. Затуманенное зрение также можно объяснить травмой. Но теперь, когда его глаза стали способны чётко видеть в тусклом освещении, он осознал, что женщина, стоящая перед ним, была одета в одежду прислуги средневековья. Где я нахожусь? В прошлом или в каком-то другом мире? Этот вопрос терзал его, вызывая одновременно радость и печаль. Радость от того, что он всё ещё жив, что его жизнь продолжается в новом теле, но печаль от утраты всего, что когда-то было знакомо. Он чувствовал, как в груди сжимается что-то тёплое — надежда, но в то же время холодный страх от неизвестности. Это странное сочетание эмоций оставляло его в смятении, и он не знал, как справиться с этим новым, непонятным миром.