Strange Birds

Birdy — Strange Birds

С дрожащих губ срывается протяжный душераздирающий крик, когда колени ударяются о истершийся мраморный пол. Накрытая пледом корзина с едой откатывается к покрывшемуся плющом витражу. Захлебываясь слезами, судорожно хватаю края серой кофты застывшего надо мной ангела. С остервенением трясу зажатую в побелевших кулачках ткань, пытаясь получить ответ на терзающий душу вопрос. Перед застланными пеленой слёз глазами стоит извивающийся в агонии змей, кровь Адмирона, капающая с истерзанного проволокой тела, и его голова, покатившаяся по эшафоту. Чувство презрения убийственной силой сдавливает грудь, а рёбра, переломанные отчаянием, кинжалами пронзают лёгкие, срывая с глотки протяжный скорбный вой. Я бежала за зовом едва бьющегося сердца в окутанный мраком заброшенный зал школы, чтобы дать волю эмоциям. Бонт хмурит лоб, опускается на колени передо мной и бережно берёт мои трясущиеся плечи в свои сильные руки. Прижимает к себе, пытаясь унять острую душевную боль, терзающую каждый сантиметр моей плоти. Оледеневшими ладонями хватаю его напряженную шею, будто спасательный круг, и упираюсь лбом в острые ключицы, рыдая в теплую кофту. — Ангел мой... — Едва слышно шепчет парень, поглаживая мои слипшиеся, растрепанные платиновые кудри. Фраза, нежно брошенная во имя моего успокоения, сейчас звучит хуже смертного приговора. Ядом в сознании выжжено, как непризнанная, в чьей душе ангельского больше, чем дьявольского, пронзает копьем змея, заслужившего пощады; как архангел приговаривает к казни Адмирона, околдованного желанием вкусить запретный плод любви; как серафим отдает приказ на убийство невиновного, и ангел без тени сожаления отсекает голову. Ангелы, испивши из Святого Грааля, плюются кровью Господа в лицо каждому недостойному, и теперь пить из этой чаши тошно — я не желаю заживо прогнить. Только оторвать крылья бы и навсегда позабыть о том, что некоторое время являлась частью этой божественной трагедии. Дрожащими пальцами Бонт смахивает слезинки, непрестанно льющиеся из моих зажмуренных глаз. Истерично мотаю головой, всей сущностью отрицая то, что он сострадает моей утрате, и вновь вскрикиваю, вспоминая прощание с демоном Винчесто. Парень берет моё искривленное в гримасе скорби лицо, пытаясь поймать невидящий взор и прочесть то, что теперь сокрыто от любых глаз. — Позволь мне увидеть, — осипшим голосом молит, мягкими губами касаясь моих трясущихся пальцев. — Я хочу разделить твою боль. Отворачиваюсь к витражному окну, пропускающему бледный свет одинокого месяца. Когда-то здесь устраивали балы... Теперь единственные гости — птицы. И мы, недостойные жестокого мира сего. Среди всех невеселых ночных щебетаний он слышит лишь слабые крики о помощи моей истерзанной душе. Но поделить мои страдания на двоих — равно сломать его мировоззрение и утопить в бассейне боли, которую ангел чувствовал у плачущих дев. Мучительнее того, что он не знает всей разрушительной правды, лишь то, какое ранение она может нанести моему искреннему мальчику. Сегодня я потеряла веру в этот мир, и только свет его ледяных глаз и заботливые прикосновения не позволяют мне лишиться надежды. При всём своём несовершенстве ощущаю себя значимой для существа, ставшего узником страхов немилостивого Всевышнего. — Я подвергла тебя опасности, выпустив из башни, чтобы показать, насколько прекрасна свобода, — несколько раз сглотнув невидимый ком в горле, дрожащим голосом плачу куда-то в сторону. — Создай портал, прошу. Встревоженный взгляд Бонта скользит по моему опухшему от пролитых слёз лицу. Послушно кивнув, он поднимает голову к расписанному мрачными сюжетами высокому потолку, под которым тут же образовывается водоворот, и, подняв корзину, осторожно берет меня на руки. Безвольно откидываю голову на крепкое мужское плечо, в красках представляя место, в котором мы окажемся. Воронка выплевывает нас на пологий песчаный берег, кое-где обрамленный острыми скалами. Яркий свет убывающей луны создает едва зримые блики на беспокойных водах океана. Прячу лицо в мокрый от моих слёз воротник серой кофты, защищаясь от порывистого ветра. Парень аккуратно ставит меня на вязкий песок, однако ещё не восстановившиеся разбитые колени подкашиваются, и я еле держусь на ногах. — Тебе стоит прочувствовать, как крылья рассекают воздух над бескрайней океанской поверхностью, — мне приходится выдавливать из себя каждое слово, предварительно откашлявшись в сторону. Ангел, по-детски восхищаясь, озирает открывшийся для него мир: от мрачной линии горизонта и неба, усеянного бесконечной россыпью мерцающих звёздочек, до волн, разбивающихся о прибрежные скалы, и покосившихся лиственных деревьев, перешептывающихся позади берега. Его восторг заставляет наконец улыбнуться и на минуту отпустить боль, которую принес миновавший день. Я рада, что смогла подарить мгновения счастья существу, не заслужившему долгих лет страданий под крепким замком рун. После недолгих раздумий Бонт снимает с корзины сложенный шерстяной плед, и, укутав мое трясущееся тело, садится прямо в песок, осторожно усаживая меня на свои ноги. Его ласковые руки ложатся на мою талию, и я прижимаюсь к твердой груди, чтобы ощутить родное человеческое тепло, которого мне не хватает в чужом мире. — Хотя бы расскажи, что произошло, Вики. — Тихим, мелодичным голосом, просит ангел, губами прижимаясь к моей макушке. — Я не могу оставить твои страдания незамеченными. Прячу рассеянный взгляд среди тысячи песчинок, нервозно кусая внутреннюю поверхность щеки. Мне нужно поделиться с ним — существом, чей взор полон сочувствия и нежности по отношению к какой-то вшивой непризнанной. Я знаю, что он будет слушать, и уверена, что услышит. Но ранения, нанесенные правдой, могут оказаться страшнее множества выстрелов, и страх за его открытую душу бьет меня по рукам. — Змеи-искусители рождаются каждый год в разрушенном городе, прячутся, чтобы мы не лишили их желанной жизни, — робко лепечу себе под нос, делая вымученную паузу после каждого слова, чтобы парень успевал стирать слезы, хрустальными реками заливающие моё лицо. — И я пощадила его, но... Не договорив, зарываюсь в собственные ладони и снова захожусь надрывным истерическим плачем. В сознании ярким пятном отпечатался разваленный город ангелов. Но ни одна из сторон не учится на ошибках прошлого. На этом мемориале они могли построить равновесие, доверие и уважение, но вместо этого посеяли зерно раздора на прахе своих предков. Бонт щекой прижимается к моему затылку, поглаживая через клетчатый плед спину. Поднимаю на него покрасневшие глаза, и, сквозь безутешные рыдания, продолжаю трагический монолог о том, как милостивые ангелы, чьи души наполнены добром и светом, равнодушно казнили Адмирона Винчесто, переступив через черту справедливости. — Сатана объявил войну ангелам, — всхлипываю и, словно на последнем издыхании, касаюсь его вспотевших ладоней, жалобно протягивая: — Давай сбежим на Землю. Мальбонте вернулся, и попытается использовать тебя как оружие. Прошу, давай бросим всё. Несмело киваю на светящийся на моей шее кулон, украденный у ангела Фенцио, и тут же отворачиваюсь, осознавая, какую глупость только что сказала. Ангел до крови закусывает губы, не отводя от меня тревожного, наполненного слёз взгляда. Становится стыдно за свое поведение: за каждую пролитую слезу, проявленную слабость и желание вернуться туда, где я была по-настоящему счастлива, и мое существование имело значение. — Мне нравится эта идея, но... — Бонт делает шумный вдох, перечеркивая всё, что было произнесено им до союза «но», и, чуть помедлив, уверенным голосом продолжает, — ...нам нет места среди людей. Конфликт между Небесами и Адом уладится, и мы сможем посвятить друг другу вечность в мире без вражды. Непонимающе смотрю на то, как он запускает руку в песок и равнодушно просеивает сквозь свои длинные пальцы. Мои страдания уничтожили весь восторг, который ангел мог испытать, вырвавшись из заточения. Сожалею о том, что мальчик связался со мной, и теперь познает самые ужасные стороны внешнего мира, от которого был надежно спрятан. Я — ненужное дитя божественной вселенной; птица, загнанная в клетку взбалмошными детьми. Даже подумать о том, что действительно нужна здесь, не получается несмотря на то, что моя смерть зачем-то понадобилась бессмертным. Меня лишили единственной жизни, которую я действительно могла назвать настоящей, посадили в тюрьму, именуемую запретами, и каждый день выжигают клеймо отброса под ребрами. Лихорадочно прокручиваю в сознании время, проведённое в школе ангелов и демонов. Связываться с единственным родным человеком, цепляющимся за сумрачные воспоминания о потерянной дочери, запрещено. Остаться дольше положенного там, где душа вновь оживает, нельзя. На ангелов и демонов заглядываться — нет, быть достойной копией своей расчетливой матери и объектом ненависти высших существ — да. Едва ли не каждый день сулит мне лишение крыльев, и это манит сильнее бессмертия — я чувствую себя невидимкой, в пустоту кричащей о своей боли. Меня видит только Бонт, который прикладывает к моим соленым губам кусочек молочного шоколада, испытующе глядя на меня в упор. От острых переживаний тошнит, и одна мысль о еде вызывает непередаваемое отвращение — отворачиваю лицо к беспокойной воде. — Каково это — веками существовать привидением, когда все знают о твоем существовании, боятся, слагают страшные легенды, ни разу не увидев воочию? Когда ни одно существо не задумывается о том, что ты нуждаешься в нём? — Спрашиваю хриплым шёпотом, вглядываясь в линию горизонта. — Всё время, проведенное в бодрствовании, я пытался бежать от одиночества. И однажды встретил тебя, — по-детски звонко смеясь, отвечает ангел. — И ты прекрасна, как Селена... А здесь и полумесяц сияет над головой твоей, и волны при твоем появлении бушуют в океане... Он хмурится и умолкает, оставляя фразу недосказанной, будто далее должно было следовать что-либо непристойное, противоречащее его чистой сущности, или же что-то, что ранит меня сильнее казни, вгонит обратно в истерику и заставит свернуть шею самой себе. Одаривает затравленным взглядом и грустной полуулыбкой, не оставляя попытки угостить меня чем-либо из того, что я так заботливо собирала для него: блюда из овощей, спелые фрукты, ароматные булочки, чай из засушенных райских трав, сладости. Если бы не думала о нём каждую свободную минуту, непременно легла бы под острый клинок палача вслед за Адмироном, не взирая на обещание быть сильной. Сейчас Бонт единственная причина остаться в мире глухих божеств, потому как с его появлением в моей жизни тяжесть гнетущего одиночества теряется где-то в небытие. Это вполне резонно, ведь спасение утопающих — дело рук самих утопающих, как говорится, и мы тянем друг друга к свободе. Рядом с ним меня накрывают самые противоречивые эмоции: душу греет, что он сопереживает мне, но больно от того, что я лишаю его заслуженной радости и веду в темноту. Только он смотрит в душу и находит меня красивой при значительном уродстве и немалом количестве недостатков. Чувствую мелкую дрожь, бьющую его тело и в бешеном ритме пульсирующее адамово яблоко. Осторожно кладу ладонь на гладкую щеку, пытаясь установить зрительный контакт. Ангел сконфуженно отворачивается, пытаясь скрыть полные крови глаза от моего встревоженного взгляда. — Извини, — он по-мальчишески всхлипывает, часто моргая, — я не могу не чувствовать эту боль, не умею не переживать чужие несчастья, а тем более твои. Я обрел тебя и теперь понимаю, что не делаю ничего плохого в отличие от тех, кто распоряжается чужими жизнями. Всё так неправильно, и меня больше всего пугает, что следующей причиной твоего несчастья стану я, и... — Всё будет хорошо, Бонт, — перебиваю мягким шепотом, и, перехватив его руку, занесенную для глухого удара в грудь, целую в уголочек губ. — Не обвиняй себя в том, что происходит без твоего участия. Я сама по себе маленькое полудьявольское недоразумение, и только ты удерживаешь меня от поцелуя смерти. Невыносимо думать о том, что я всё же смешала свои слёзы с его кровью. Трясущимися пальцами стираю алую жидкость с его отрешённого лица, кладу подбородок на твёрдое плечо, и лбом упираюсь в нежную щеку. Пледа хватает, чтобы укрыться от хлесткого ветра и утопиться в успокаивающих объятиях друг друга. Наши тела близки настолько, что отделить биение своего сердца от его становится невозможным. В порывистом дыхании и чувственных касаниях нет и намека на похоть, лишь нежелание отпустить и потерять. Всматриваюсь в очаровательный ангельский лик точно в последний раз, стараюсь запечатлеть в памяти, как подрагивают густые ресницы, сияют ледяные глаза и беспрестанно ходят желваки на острых скулах. Я хочу сохранить в голове каждую живую эмоцию, каждую наивно изреченную странную фразу, и каждое прикосновение, как отеческие объятия Адмирона незадолго до казни. Если всё вскроется, и мне, как демону Винчесто, придется сложить голову на плаху, то сделаю это без какого-либо отблеска сожалений. В одном он ошибся: отчаянная влюблённость делает нас уязвимыми, но не слабыми. Я обещала ему быть сильной, но без Бонта мне не справиться — утоплюсь в морях отчаяния. И если меня казнят, то уйду в небытие самой счастливой непризнанной, ибо за всё время, проведённое здесь, нашелся ангел, который без тени страха разделил мои страдания на нас двоих. Порывисто и жадно целую его сухие губы с привкусом крови и шоколада, будто сейчас волшебный образ мальчика померкнет в зеркале, и я навсегда останусь одна. На предрассветном небе звёзды догорают свои последние минуты и совсем скоро исчезнут, а солнце наконец явит свое токсичное сияние из-за линии горизонта. Что если он тоже растворится среди облаков? — Обещай, что не покинешь меня до самого конца, что мы вместе прорвемся сквозь заросли тёрна, — от нахлынувшей тоски вновь захожусь плачем, лихорадочно осыпая поцелуями утомленное лицо Бонта. — Обещаю, — он грустно улыбается, ласково поглаживая мои плечи, отчего хочется рыдать сильнее чаек, пробудившихся в поднебесье. Небеса постепенно окрашиваются багряными оттенками, завораживая наши рассеянные взгляды. Желудок стягивает от зловещего предчувствия неизбежной беды. Отворачиваюсь, носом зарываюсь в его шею и тяну аромат песка, океана и весны, доминирующий над всеми слышимыми запахами. Вкладываю в его руку амулеты, скрывающие местоположение и энергию, пытаясь убедить себя в том, что они не позволят Мальбонте выследить ангела, и мы обязательно встретимся сегодняшним вечером, тупая душевная боль отступит, а война не начнётся. В мире, где все человеческие представления о добре и зле служат кислородом для разгорающегося пожара ненависти, я утратила всё, кроме надежды на лучшее. И обрела Бонта, лицо которого в солнечном свете сияет золотистыми оттенками. Лишь он, совершенное божество, не позволяет мне пасть на дно отчаяния. Если Шепфа милостив, то не отнимет у меня последнее. Но чайки не кричат просто так, а значит, нам придётся сразиться за любовь или замертво пасть перед теми, кто возомнил себя достойными кузнецами наших судеб.