Багровый луч надежды

Гермиона Грейнджер-Уизли прикрыла глаза. Холодный, сырой ветер, пахнущий гнилью и речной водой, ворошил выбившиеся из прически кудри. Она сделала глубокий, судорожный вдох — отчаянная попытка вытолкнуть из себя этот город, этот смрад, это время. На одно короткое мгновение, если очень постараться, можно было притвориться. Убедить себя, что шести лет забвения и страха не было вовсе. Иногда этот самообман почти удавался. Но не сегодня. Тяжелые веки снова открылись, и взгляд уперся в унылую реальность восточного Лондона: улицы, заваленные гниющим мусором, глухие переулки, заставленные коробками. Она знала, что в этих коробках, знала, на какой контрабанде, на какой лжи и на каких сделках с совестью держалась хрупкая жизнь волшебников, ставших здесь изгоями. Знала, какой ценой дается каждый новый день в этой нищете, в этом вечном страхе. И знала, что именно она, ее кровь, ее прошлое, навлекает на семью Уизли эту ежедневную опасность. Ее взгляд упал на собственные руки — тонкие, исхудавшие, с синевой проступающих вен. На безымянном пальце тускло блеснуло кольцо — потемневшее золото, немая клятва Рона любить и оберегать ее до последнего вздоха. Горячие слезы обожгли глаза, но она подавила готовый вырваться наружу стон. Этот кусочек металла, этот призрак обещания — все, что осталось от той, другой, счастливой жизни. Образы, которые она гнала от себя днем и призывала в бессонные ночи: широкая улыбка Рона, когда он надевал ей на палец это кольцо. Вкус его губ, когда он целовал ее, склонившись над больничной койкой. Неужели прошло уже пять лет? Пять лет с того дня, как они стали мужем и женой, и с той ночи, когда она осталась вдовой? Пять лет она не слышала этого заразительного смеха, в который когда-то влюбилась. Она замерла в устье переулка, ведущего к их переполненной квартире, где она ютилась с остатками семьи Уизли. С теми, кому повезло уцелеть. За спиной послышался приглушенный голос Джинни, шептавшей что-то на ухо маленькой Лили. Гермиона ждала, не оборачиваясь. И тут она их увидела. Двое. В черно-зеленых мантиях Министерства, выделявшихся дорогим сукном на фоне всеобщей серости. Начищенные до блеска ботинки брезгливо ступали по грязи. Мужчины громко разговаривали, но порывы ветра уносили слова. Один из них лениво покручивал в руке палочку. Стервятники. Она давно научилась узнавать их. Они кружили по этим улицам, выискивая добычу: магглорожденных, полукровок, сочувствующих, всех тех, кто был запятнан связью с проигравшей стороной. Гермиона знала — для таких, как она, в этом новом, уродливом мире не осталось ни сочувствия, ни покоя. Только вечный страх и память о том, что они потеряли. — Я скучаю по Норе, мама. Тоненький голосок Лили, словно осколок стекла, пронзил душный, тяжелый воздух переулка. Джинни медленно опустилась на корточки, ее движения были плавными, отточенными сотнями таких же утешений. Она аккуратно убрала с детского личика мягкие, непослушные пряди. Эти глаза… пронзительно-зеленые, отцовские. Осколки другой, правильной жизни. И Гермиону, и Джинни каждый взгляд этих глаз одновременно и воскрешал, и убивал. Ох, Гарри… Как же чудовищно неправильно все это сложилось. Она никогда не произносила этих мыслей вслух, зная, что слова лишь всколыхнут ту боль, что так и не утихла в душе Джинни, ту рану, которая никогда не затянется. Взгляд Джинни метнулся в сторону, и тревога, до этого тлевшая в глубине ее карамельных глаз, вспыхнула ярче. Чиновники Министерства остановились. Их взгляды — цепкие, оценивающие — впились в маленькую группу. Никто не двинулся с места, но это ничего не значило. Один взмах палочки, и их не станет. Просто и буднично. В этом мире не было места состраданию. — Я знаю, милая, — шепот Джинни был обволакивающе-теплым. Ей удалось удержать страх, не дать ему просочиться в голос, сохранить для дочери эту крошечную иллюзию безопасности. — Но теперь наш дом здесь. Сердце Гермионы сжалось до боли. Она смотрела на Джинни, и видела лишь призрак той девушки, которую когда-то знала. От ее огненной натуры, от ее заразительного смеха не осталось и следа. Даже волосы, когда-то полыхавшие, как закат, теперь лежали мертвенной рыжей массой на худых плечах, обрамляя изможденное, слишком бледное лицо. Гермиона знала, что и сама выглядит не лучше. Этот вечный, сосущий голод стал уже привычной частью существования, вытесняя все остальные чувства. — Но почему, мама? Детский вопрос, на который не было ответа. Джинни с усилием подавила вздох, который мог бы стать рыданием, и лишь крепче прижала к себе дочь, пряча лицо в ее волосах. — Я не знаю, Лили. Я не знаю. Чиновники двинулись через дорогу, и в их неторопливой походке чувствовалась угроза. Джинни торопливо поправила потрепанную юбку Лили и поцеловала дочь в лоб, ее губы были холодными и сухими. — Не думай об этом сейчас. Нам нужно быть очень-очень тихими, Лили, — в ее голосе теперь явно слышался страх, голый и неприкрытый. Когда Джинни поднялась, Лили, испуганная ее тоном, бросилась бежать по переулку и, не глядя под ноги, врезалась прямо в одного из чиновников. Малышка отлетела в сторону, упав у его начищенных до блеска ботинок. От удара из ее маленькой сумки посыпались их дневные припасы: несколько апельсинов, пара яблок и сэндвичи в пергаменте. Мужчина был приземистый, рыхлый, с уродливым, измятым лицом. Он брезгливо оттолкнул девочку, и Лили залилась слезами, протягивая руки к матери. Пока Джинни подхватывала плачущую дочь, Гермиона, опустив голову, шагнула к потрескавшемуся тротуару, чтобы собрать их скудную еду. К этому она тоже привыкла. Она давно забыла, каково это — защищаться; ее палочку отобрали много лет назад, а болезненный урок в виде сильного удара по голове навсегда научил ее не перечить людям в форме. Гермиона молчала, дрожащими пальцами собирая рассыпавшиеся фрукты обратно в сумку. Слезы стояли в горле, но она не позволит им пролиться. Не доставит этим людям такого удовольствия. Затаив дыхание, она продолжала свою работу. Пожалуйста, Мерлина ради, просто уходите. Оставьте нас. Но они не уходили. Когда Гермиона потянулась за последним сэндвичем, второй чиновник, до этого молчавший, наклонился, поднял его и протянул ей. Ее взгляд скользнул по его руке — бледной, с длинными, тонкими пальцами. Почти аристократической. На несколько секунд Гермиона замерла, глядя на сэндвич так, словно он был отравлен. Наконец, она взяла его, выдавив из себя сухое, приглушенное «спасибо». В этот момент рукав его черной мантии сдвинулся, обнажая тонкое запястье и темное клеймо на нем — извивающуюся змею. Гермиона вздрогнула. На долю секунды в ее душе шевельнулась было надежда — вдруг в этом мире еще осталась частичка доброты? Но красивые руки не означали красивой души. Эта метка была тому доказательством. Пожиратель Смерти. Некоторые из них были в рядах Министерства, некоторые — нет. В конечном счете это не имело значения: все они были одинаково жестоки. — Акцио. От резкого выкрика сумка вылетела из ее дрожащих рук, и скудное содержимое снова рассыпалось по грязной земле. Гермиона не издала ни звука. Когда-то в ней еще вспыхивала ненависть, но эти люди, это Министерство, этот новый мир медленно выжгли из нее все, оставив лишь пустую, выпотрошенную оболочку женщины, которой она когда-то была. Грубый хохот чиновника ударил по ушам. Униженная, но покорная, Гермиона снова опустилась на колени, чтобы собрать еду, надеясь, что ее хватит на ужин для всех. — У нас нет на это времени. Этот голос. Он заставил ее замереть, а сердце — пропустить удар. Она почувствовала, как рядом оцепенела Джинни. Она знала его. Знала, как знают эхо из далекого, похороненного прошлого. Не веря, не смея верить, она медленно подняла глаза. Высокий, худой, с бледной кожей, на которой резче, чем прежде, проступили острые черты лица. Оно осунулось, словно сам мир оставил на нем свой уродливый отпечаток. Неизменным осталось лишь одно — глаза. Серебристые. Как замерзшее озеро. Как предгрозовые облака. Мерлинова борода… И голос, ледяной, полный презрения, который подтолкнул к ней сумку носком ботинка: — Бери свои вещи, грязнокровка, и проваливай с наших улиц. Кривая ухмылка сделала его лицо еще более жестоким. Мерзкая ничтожная грязнокровка. Это клеймо, выжженное на ее душе еще в Хогвартсе, теперь стало обыденностью. Если ты не один из них, ты — никто. Ничтожество. Краска стыда залила щеки, когда она снова принялась собирать еду. — А эта ничего, — сально ухмыльнулся толстый чиновник и легонько пнул Гермиону, выбивая из ее руки апельсин. Ее передернуло. Она была лишь куском мяса, который оценивают на рынке. Она знала соседку, что торговала собой ради еды, но ее саму эта участь пока миновала. Ярость, давно забытое чувство, вспыхнула в ее глазах. Она подняла на него пылающий взгляд, и в нем был вызов. Он шагнул ближе, его лицо исказилось. Он поднес носок своего ботинка к ее лицу. — Целуй, грязнокровная сука. Целуй и скажи, что я лучше тебя. Гермиона застыла. Слева донесся испуганный вскрик Лили. — Оставьте Миону в покое! — Заткнись, мелкая рыжая дрянь! — рявкнул чиновник. Джинни в ужасе зажала дочери рот, шепча, что нужно молчать. В ее голосе звенел животный страх. Гермиона увидела, как чиновник вскидывает палочку. Она дернулась назад, но он схватил ее за локоть, рывком притягивая к себе. Его лицо было в нескольких дюймах от ее собственного. Мясистая щека, пересеченная шрамом, маленькие, сальные глазки, изучающие ее. — Поцелуй меня, маленькая шлюха. Это был приказ. Скудный завтрак подступил к горлу. Дрожа от страха и омерзения, она зажмурилась. — Поцелуй меня, или вы все останетесь голодными. Слезы хлынули из-под сомкнутых век. — Империо. Ее тело перестало ей принадлежать. Неведомая сила влекла ее вперед, к этому уродливому лицу. В нос ударил едкий запах пота. Захотелось, чтобы ее вырвало прямо на его начищенные ботинки, захотелось кричать, чтобы он катился в ад, но она не могла… — У нас нет на это времени! Она грязнокровка. Одному Мерлину известно, какие болезни они переносят. Голос Драко Малфоя — холодный, как сталь, — разрезал мутное марево заклятия. Наваждение схлынуло. Гермиона не знала, что чувствовала — горькое облегчение или новую волну унижения. Драко уже отвернулся и брезгливо поправлял рукав своего спутника. — Пошли, — поторопил он коллегу, — мы опаздываем. Тот расхохотался, отпустил ее и смачно сплюнул на землю у ее ног. Гермиона отшатнулась, оцепенев, борясь с рвущимися наружу рыданиями. Она подняла глаза и снова встретилась с холодным серебром взгляда Драко. Он определенно ее узнал. Короткий кивок в сторону рассыпанной еды. — Бери свои вещи и катись отсюда. Чиновники ушли. — Ты… в порядке? — едва слышно прошептала Джинни. Гермиона кивнула, крепко обнимая сначала ее, потом Лили. Все было в порядке. Бывало и хуже. Это была не просто случайность. Такова была жизнь с тех пор, как Волан-де-Морт захватил Министерство. Таково было будущее, в котором ей предстояло существовать.