Багровый луч надежды

Цементная крошка скрипела под стоптанными подошвами, пока Гермиона поднималась вслед за Джинни в их двухкомнатное убежище, которое делили с ними Артур, Перси и Джордж. Теснота встречала у самого порога. Она таилась в завалах коробок, в вещах, распиханных по углам, в мутном свете, что едва сочился сквозь два засиженных пылью окна — по одному на каждую комнату. Три месяца они звали это место домом. Три месяца с тех пор, как «Нора» обратилась в пепел, унеся с собой Молли. Первая комната днем притворялась кухней, где чадила угольная печь и ютился столик на четверых, а ночью превращалась в спальню для Артура и его сыновей. Вторая, совсем крошечная, вмещала лишь пару кроватей и стул. Там спали Джинни, Гермиона и Лили с двумя братьями — дети Гарри и Джинни. Воздух был густым и спертым, пропитанным кислым запахом немытых тел и детской мочи — неотступным спутником их новой жизни. Едва за ними закрылась дверь, как из второй комнаты вылетели Джеймс и Альбус. Голодное нетерпение гнало их прямо к сумке с едой. Гермиона застыла, пока дети, полные неуемной энергии, носились вокруг нее в крошечном пространстве. Смех и беготня оборвались, когда Джинни устало напомнила, что нужно делиться — каждому своя доля, иначе на завтра ничего не останется. Вот к чему все свелось. Гермиона сглотнула подступившие слезы, которые душили ее весь день, особенно после стычки с чиновниками. — Плохой день, Миона? Голос Джорджа выдернул ее из оцепенения. Он сидел за шатким столиком, и на его бледном лице веснушки казались еще ярче огненно-рыжих волос. — Не хуже обычного. Она шагнула вперед. Перси, сидевший напротив, оторвался от книги и посмотрел на нее поверх очков. — Чиновники? — спросил Артур, поднимаясь, чтобы помочь дочери и внукам с сэндвичами. — Всего двое, — выдохнула Гермиона. — В следующий раз за пайками пойдем мы с Джорджем, — тихо предложил Перси. Гермиона судорожно выдохнула, задыхаясь от чувства вины. Она знала, что именно из-за нее они лишились Норы и Молли — Уизли любили ее так сильно, что до последнего боролись за ее права, когда у маглорожденных прав уже не осталось. А поскольку ее палочку конфисковали, Гермиона не могла найти работу, и теперь жила с ними, ела их еду, спала под их крышей, но ничего не могла дать взамен. — Нет, я не могу, — ее голос прозвучал на удивление твердо, заглушая яд вины. — Это меньшее, что я могу сделать для вас после… после Рона. Произнеся его имя, она уронила взгляд на свои тонкие пальцы, на тусклый золотой ободок кольца. В такие мгновения она скучала по нему сильнее всего — когда одиночество становилось почти осязаемым. Когда она осознавала, что все еще здесь лишь потому, что Рон любил ее достаточно, чтобы жениться и принять в свою семью. В его чистокровную семью. Теперь это имело значение. Для всего мира, для Министерства, что всеми силами истребляло тех, в чьих жилах текла нечистая кровь. Имело ли значение, что она была лучшей ученицей на курсе? Выдающейся волшебницей своего поколения? Неужели в этом новом мире не осталось места для сострадания? Для любви? Мира? Понимания? Резкий скрип стула вырвал ее из мыслей. Артур уже стоял рядом и мягко взял ее за руку. — Ты же знаешь, мы любим тебя, как родную. Ты одна из нас. И всегда будешь. Годами ей удавалось держаться, но сейчас что-то внутри надломилось. Здесь, в этом кругу, она позволила себе дать волю слезам, хотя и знала — рыдания ничего не изменят. — Стоило ли оно того? Потеря Норы, переезд сюда… гибель М-Молли? Все те, кто умер… Неужели вы не понимаете… это все из-за меня! Я здесь, и вы в опасности. Они ведь не остановятся, правда? — Миона, — голос Джорджа прорезал тишину, — если у нас не будет друг друга, что у нас вообще останется? Его слова повисли в воздухе. Гермиона не нашла, что ответить. Из соседней комнаты доносился детский смех, и от этих беззаботных звуков сердце сжималось от нежности и боли одновременно. Джордж был прав. Она любила эту семью так же сильно, как Рона, и без них ее существование стало бы невыносимым. Особенно теперь. Родителей она не видела уже семь лет и даже не знала, живы ли они. Но даже если бы и знала, она бы сделала все, чтобы они никогда не вспомнили о своей дочери и не узнали об ужасах, через которые ей пришлось пройти. Семья Уизли была теперь ее единственной семьей. Она смотрела, как Джинни гладит Джеймса по волосам. «Точно как у Гарри», — с комом в горле подумала Гермиона. А Альбус — маленький Альбус, унаследовавший от матери только глаза, а все остальное от отца. Трое прекрасных детей, три огонька в жизни Джинни после внезапной и страшной смерти Гарри. Дети, ради которых еще могли смеяться их дед и дяди. И Лили, которую Гермиона любила как собственную дочь. У Джинни хотя бы есть дети. А что есть у меня? Кроме воспоминаний о свадьбе, у нее почти ничего не осталось от Рона. А после… после… Память обожгла. Та ночь, когда они пустились в бега. После падения Хогвартса они бежали, надеясь перегруппироваться, набраться сил. Рон был ранен. Она делала все, что могла, но они постоянно перемещались, никогда не задерживаясь на одном месте дольше нескольких дней. Она уже и забыла, каково это — иметь свой дом. Они были в бегах месяцами. Нога Рона, несмотря на все ее старания, так и не зажила полностью. Но это было неважно. Ничего не было важно, кроме цели выжить. Они не строили планов — никто не знал, доживут ли они до завтра. Сначала поженились Гарри и Джинни, на тихой, поспешной церемонии. Джинни уже была беременна Джеймсом. Через год — они с Роном. Это было ее последнее счастливое воспоминание. Два часа счастья. А потом — оглушительный взрыв. Ее собственный крик. Мучительный стон Рона за спиной. Сквозь ревущий огонь она видела, как пламя охватило его, как оно перекинулось на стены, поползло по полу, разгораясь все яростнее — адский, не магловский огонь. Их нашли. И у Рона не было шанса. Она до сих пор слышала крик Гарри, призывавшего бежать, но она не могла двинуться с места, рвалась обратно, к Рону. Джинни, рыдая, с Джеймсом на руках, тянула ее за собой, умоляя спасаться. Он мертв, Миона, он мертв. Нам надо уходить. Рон не выбрался. Пожиратели Смерти их как-то нашли. Как — она не знала до сих пор. Слова Джинни казались бессмысленными — куда бежать, если бежать было некуда? Той ночью умерла ее надежда. Смерть Рона выжгла что-то внутри нее. Она дышала, ее разбитое сердце продолжало биться, но она чувствовала себя мертвой. И, хотя Гермиона никогда не говорила этого вслух, она боялась, что все вокруг чувствовали то же самое. Но проблеск надежды еще тлел. С рождением Альбуса. А потом… Пока Гарри жив, жива и надежда. Вот только через три года после Рона не стало и Гарри. И тогда сдалась не только Джинни, оставшаяся одна с тремя детьми. Тогда сдались все, кто верил в Мальчика, Который Выжил. Мальчик, Который Умер. Гермиона вздрогнула, стоя в дверях между крохотной кухней и спальней, где Джинни сидела с детьми. Желудок свело от острого укола зависти. У Джинни остались дети. Воспоминания, воплощенные в живых существах. Гермиона ненавидела в себе это чувство, но ничего не могла поделать. Зависть. Холодными, липкими пальцами она сжимала ее сердце. У меня никогда не будет детей от Рона. Холодок пробежал по спине, пока она смотрела на двух мальчиков и прелестную малышку. Она так их любила! И как же ей было больно. Альбус разглядывал крошки сэндвича на своей рубашке. — Тергео, — шепот Джинни прозвучал в комнате оглушительно громко. Приказ Министерства запрещал использовать магию тем, у кого конфисковали палочки, и этот маленький жест был актом неповиновения. Уизли, как сторонников прав маглорожденных, тоже притесняли, лишив их палочек, словно они были людьми второго сорта. Гермиона знала, что Сектор борьбы с неправомерным использованием магии отслеживает всех, кроме чистокровных, и сама не решалась колдовать. Но Джинни, казалось, находила в этом вызове горькое удовлетворение. Рубашка Альбуса вмиг стала чистой. Джинни подняла на Гермиону усталый взгляд. — Драко Малфой. Чиновник. Не думала, что когда-нибудь увижу его снова. Ее слова вырвали Гермиону из прошлого и вернули к сегодняшней сцене на улице, к вспышке серебристых глаз. Да, Джинни была права. Она тоже не думала. Последнее воспоминание о нем — раненый, сломленный, он сидит рядом с родителями в разрушенном Большом зале, а вокруг царят смерть и хаос. Трус. Грязный трус, лишившийся своей роскошной жизни. Тогда Гермиона отчасти желала, чтобы он страдал. Так же, как страдали они. Как же она на это надеялась! Но он… Он был жив. Его семья была цела. Он никого не потерял. А теперь он работал в Министерстве, с Темной меткой на руке. Ее захлестнула волна чистой, незамутненной ненависти, вытеснившей все остальные чувства. Она едва сдерживала дрожь. Какая несправедливость! Те, кто ничего не сделал, получили все, а те, кто боролся, стали никем. — С тобой все в порядке? Вопрос Джинни повис в душной комнате. Гермиона подошла к окну. Раньше она любила здесь сидеть. Ровно до того дня, как их соседка-полукровка, увидев, как убивают ее мужа, утопила собственного ребенка и повесилась. Теперь смотреть в окно было невыносимо. Отрешенно глядя на грязный дворик, она напряженно проговорила: — Он получил все, что хотел. Это… преследование… это не может продолжаться вечно. — Она обернулась и взяла на руки подбежавшую Лили, целуя ее в макушку. — Правда ведь? Ответа не последовало, и это молчание напугало ее сильнее любых слов. Прежде чем Джинни успела что-то сказать, в комнату вошел Джордж, сжимая в руках «Пророк». Выражение его веснушчатого лица не предвещало ничего хорошего. — Что там? — Здесь… в газете… о переселении всех маглорожденных в оцепленные районы Лондона. Объявили сегодня… — он с болью посмотрел на Гермиону. — Говорят, это для… очистки города. Сама понимаешь, чушь. Они хотят… Слезы покатились по ее щекам, ноги подкосились. — Я уйду, Джордж. Я не могу здесь оставаться, вы же знаете! — воскликнула она. — Им нужна я, а не вы. Я слишком долго была обузой. — Они называют это Отчуждением, — задумчиво произнес вошедший следом Перси. — Огражденные районы… для грязнокровок и им подобных… Гермиона заставила себя перестать плакать. Огражденные, словно она была носителем болезни, мерзостью, которую нужно спрятать. Неважно, что она училась усерднее всех, неважно, что она помогала Гарри Поттеру… Теперь она была ничем. Я ничтожество. Ее сердце колотилось, когда она потянулась к газете. На первой странице двигалась колдография: десятки изможденных, уставших людей, которых толкали вперед. — Похоже, в ближайшие недели чиновники начнут обыскивать квартиры… — начал Джордж, но осекся. Джинни рывком поднялась на ноги, вставая между Гермионой и ее семьей. Она вырвала газету из рук Гермионы и отшвырнула в сторону. — Не смей меня бросать, — прошипела она. — Пусть приходят. Гермиона не могла ответить, не могла сосредоточиться. — Джинни, я не могу так поступить с вами. Ты знаешь, что будет, если они найдут меня здесь? Мерлинова борода, Малфой знает, что я с тобой! Думаешь, он не пришлет кого-нибудь по мою душу? Я и так уже почти труп. И это было правдой. Она давно чувствовала себя мертвой. — Я потеряла мужа. Мать. Брата. Я не могу потерять еще и тебя! — в голосе Джинни звенела паника. — Мои дети… они же так тебя любят! Словно в подтверждение ее слов, Альбус обнял Гермиону за ноги. — Не уходи, Миона. Останься, а? Разве она могла разрушить его надежду, когда у самой ее не осталось? Она присела, обнимая мальчика в ответ. — Конечно, останусь, — выговорила она, но глаза ее были полны отчаяния. — Может, у нас еще есть родственники? — пробормотал Джордж, силясь выдавить улыбку. — Мы, Уизли, плодимся как кролики. — И ты отошлешь меня к ним? Подвергнешь опасности еще кого-то? — слова прозвучали резче, чем она хотела. Новая волна вины накрыла ее. Она закрыла лицо руками. — Прости, я… Гермиона снова отвернулась к окну. Джинни коснулась ее плеча. — Миона, мы не дадим им тебя в обиду. Не теряй веры. Пока мы живы, есть надежда, так ведь? И мы есть друг у друга, — ее шепот был едва слышен. Гермиона кивнула, дрожа всем телом. Когда они придут? Что ей делать? Куда идти? За окном был мир, который ненавидел ее. Место, где было страшно, одиноко и жестоко. На миг перед глазами снова возникли бледные пальцы, сжимавшие сэндвич. Вспышка серых глаз. Секундный проблеск доброты, оказавшийся лишь иллюзией. Гермиона крепче прижала к себе Джинни. Нет, в этом мире не осталось места для добра. Лишь страх. И непроглядная тьма будущего.