Багровый луч надежды

Видите ли, она была беременна. Слова, что раскололи его мир. Драко оглушило, почва ушла из-под ног. Уши заложило, разум принял услышанное, но сердце... сердце разлетелось на тысячи осколков, отрицая это. Его второй ребёнок. Ребёнок, которого он не успел узнать, которого никогда не увидит, был мёртв. Мёртв. Призрак жизни, которую он никогда не сможет обнять. Губы, которых не коснётся. Улыбка, которую не увидит… Целый мир, украденный у него ненавистью и садизмом реальности. Мой ребёнок. Ребёнок Гермионы. Тело пронзила дрожь. Он отвёл глаза, не вынося сочувствия во взгляде целителя. Наш малыш. О, Мерлин… наш. Беззвучный крик застрял в горле, но его эхо сотрясало Драко изнутри. Стены комнаты двинулись, сжимаясь, вытесняя из лёгких воздух. Пусть. Пусть они похоронят его здесь. Задыхаясь, он согнулся пополам, опустив голову между колен, и принялся раскачиваться в собственном крошечном аду. Паника взорвалась в груди мириадами ледяных осколков, и каждая новая волна боли была яростнее предыдущей. Нет… нет… нет… Только не его ребёнок. Не ещё одна потерянная жизнь. Не в этот раз. Это моя вина… моя расплата. За каждую отнятую им жизнь, за каждую каплю пролитой крови. Моя вина. Горячие, злые слёзы текли по щекам, тело билось в судорогах беззвучных рыданий. На периферии зрения маячил целитель — размытый силуэт, обеспокоенный голос, протянутый флакон с бесполезным зельем. Драко отмахнулся от него, как от назойливой мухи. Прочь. Оставить его одного с этой чёрной дырой внутри — пустотой, что зияла ещё страшнее, чем после гибели первого ребёнка. Он проваливался в эту бездну, раскачиваясь из стороны в сторону, и не понимал, как его душа всё ещё цепляется за тело. Наконец, он поднялся на ватные ноги и побрёл к двери. Нащупав ручку, он обернулся, услышав обеспокоенный голос целителя: — Вам нездоровится. И лучше остаться здесь, чтобы собраться с силами. Ярость обожгла сильнее слёз. — Ты не понимаешь, старый идиот, — прошипел он, захлёбываясь слезами. — Какая теперь разница, что со мной будет? Я потерял ребёнка. Мне плевать на себя! Он шагнул за порог — в пустоту коридора, в собственную тьму. Страх выгонял его из комнаты, но ещё больший ужас вызывала мысль остаться. Ему хотелось умереть, и в то же время — отчаянно хотелось обнять Гермиону. Он потерялся. Что ему следовало делать? Что теперь делать, когда он не просто разрушил её жизнь, а стал причиной смерти их нерождённого ребёнка?

***

Веки налились свинцом. Открыть их казалось непосильной задачей, и Гермиона продолжала дрейфовать в вязком, туманном полусне. Сознание цеплялось за обрывки разговоров, доносившихся будто из-под толщи воды. Она почти ничего не осознавала, кроме одного — боль отступила. Тело оставалось чужим и неподвижным, но оно хотя бы больше не кричало. Память была чистым листом: Гермиона не знала, где была раньше, и не понимала, где находится сейчас. Иногда голоса становились отчётливее, и она хваталась за острые осколки слов: «кровь», «зелья», «слабость», «тщательное наблюдение». А порой тьма окутывала её благословенной тишиной, и единственным звуком оставалось ровное биение сердца и чьё-то мерное дыхание рядом. Она не знала, сколько времени прошло, прежде чем ей удалось разлепить ресницы. Перед глазами расплывалось лицо пожилого волшебника с добрыми тёмными глазами и длинной седой бородой. Она ощутила осторожное прикосновение его шершавой ладони ко лбу, почувствовала, как прохладная влажная ткань скользнула по коже. Гермиона открыла рот, чтобы поблагодарить, но из горла вырвался лишь сдавленный, похожий на стон звук. Я не могу говорить? Они не поймут… Где Драко? — Вот, дитя, — произнёс целитель, поднося к её губам флакон. Гермиона попыталась сглотнуть, но большая часть зелья пролилась на одежду. Вкус показался смутно знакомым, а по венам начало разливаться живительное тепло Бодроперцового зелья. На краткий миг сознание прояснилось. Она вновь попыталась поблагодарить незнакомца за его доброту, но мысли уже неслись вскачь. Работает ли он на Министерство? Знает ли он о её крови? Безопасно ли здесь? Может, Драко перенёс её в укрытие? Туда, где нет Маркуса Флинта и не существует боли. При мысли о пережитом ужасе на глаза навернулись слёзы. Джастин… Джинни… Лили… о… — Вот, вот… — шептал целитель, но его голос тонул в подступившем горе. Горячие слёзы застилали взгляд, обжигая щёки. Душевная боль сокрушила её с такой силой, что стало трудно дышать. Гермиона почувствовала, что задыхается, и с облегчением провалилась в спасительную темноту. Когда она открыла глаза в следующий раз, сердце пропустило удар и замерло. Драко. Мир, до этого бывший размытым пятном, обрёл единственный чёткий фокус. Она пыталась произнести его имя, но губы не слушались. Он лишь наклонился и коснулся её лба поцелуем — лёгким, как дыхание. — Тише… не говори ни слова, — прошептал он, и она ощутила тепло его руки, накрывшей её ладонь. Слёзы хлынули с новой силой, стоило ей только рассмотреть его лицо. Слёзы облегчения, растерянности, боли и тоски по нему. Что произошло? Как они здесь оказались? Что их ждёт? Он, казалось, читал все невысказанные вопросы в её глазах. Он видел её отчаянные попытки обрести голос, чувствовал её всепоглощающую слабость. Она была слишком хрупкой, чтобы взваливать на неё сейчас всю правду. Единственное, что он знал наверняка — он её защитит. Даже если для этого придётся умереть. — Тише, — повторил он. На его губах дрогнуло подобие улыбки — слабой, призванной успокоить её страх перед неизвестностью, худший из всех кошмаров. — Я схожу за целителем. Он провёл большим пальцем по её щеке, и Гермиона нашла в себе силы слабо сжать его руку, умоляя остаться. Теперь, когда она знала, что он жив, что он рядом, она не имела права его отпустить. Когда Драко начал высвобождать ладонь, её голос наконец прорвался наружу: — Н-не оставляй меня, — прохрипела она едва слышно. Драко замер, сглотнув ком боли и вины. — Я не оставлю, — прошептал он. — Никогда не оставлю тебя. Её прекрасные, полные ужаса глаза не отрывались от его лица. Она отчаянно вцепилась в его руку. — Нет, останься… — Я люблю тебя, Гермиона. Держись за эти слова. Я помогу тебе. Пожалуйста… просто держись. Он ненавидел себя за то, что оставляет её. Но он должен был. Он должен был её защитить.

***

Отчуждение зияло пустотой, превратившись в призрачный скелет самого себя. Руины зданий, земля, покрытая саваном пепла, искорёженные ограды — всё это было немым свидетельством отчаянного мятежа. Потери были огромны, и горечь поражения Министерства ощущалась почти физически. Десятки погибших чиновников. Половина сбежавших грязнокровок. Для Единения — сокрушительная победа, искра надежды для всех, кто посмел бросить вызов узурпаторам. Но для Пэнси это были лишь сухие факты, сводка с поля боя. Пугали не они. Пугало знание, что за этот провал кто-то должен будет заплатить. Расплата неизбежна. И цена её будет непомерно высока. И от этой мысли, впервые с тех пор, как она приняла Метку, Пэнси Паркинсон содрогнулась от животного страха. За семь лет службы у Беллатрисы Лестрейндж, правой руки Тёмного Лорда, смерть стала для Пэнси обыденностью. Она усвоила главный закон этого мира: убей или будь убит. Уничтожь, или уничтожат тебя. Пэнси никогда не стояла в стороне. Она действовала. Гибель превратилась в её спутницу — знакомую константу, как прикосновения случайных любовников или шёпот матери, лица которой она уже не помнила. Поначалу чужая боль разъедала её изнутри, не давая спать по ночам. Но со временем Пэнси научилась заставлять совесть молчать, запирать её в самой дальней клетке сознания. Разве чистота души — не слишком высокая цена за безопасность в мире, где не осталось ничего святого? Едва ли. Зато верность Министерству давала ей тёплую квартиру, еду и причину просыпаться по утрам. Даже если эта жизнь была соткана из боли, криков и смерти. Научиться глушить голоса в голове было непросто, но она преуспела. Её мир больше не делился на добро и зло. Было лишь то, что нужно сделать, чтобы выжить. И она научилась смеяться над теми, кому повезло меньше: над сломленными бунтарями и грязнокровками, у которых не было и шанса. Она смеялась, потому что их участь была куда хуже её собственной. И смеялась, потому что в самой тёмной глубине души завидовала им. Они могли кричать. Могли тонуть в своём горе и страхе. У неё такой роскоши не было. Ей приходилось смотреть в лицо тому же кошмару, оставаясь сильной, несгибаемой, день за днём, пока он угрожал сломить её, свести с ума, стереть с лица земли. Я не могу дышать. О, как же она ненавидела Министерство. Ненавидела саму суть этой системы, выпотрошившей её душу и оставившей взамен пустую оболочку, что смотрела на неё из редких отражений. Ненавидела то, кем стала — женщину, которую она больше не узнавала. Вдохнув ледяного воздуха, она задохнулась. Пэнси подняла слезящиеся глаза и увидела, как из импровизированного кабинета, возведённого на пепелище, выходит Беллатриса Лестрейндж. За ней тенью следовал её муж в длинной тёмной мантии. Их сопровождал Фенрир Сивый. От одного вида оборотня её прошило ледяным ознобом. Память — непрошеная, жестокая — обожгла изнутри, напомнив, как он использовал её, как заставлял унижаться. Веки защипало от подступивших слёз. Я не могу дышать. Её уже пропустили через жернова дисциплинарной комиссии Министерства. Многочасовые допросы выскребли из неё всё, оставив лишь высохшую шелуху. Но её будущее подвесили на тонкой нити: никто не сказал, пощадят ли её или лишат должности. Всё зря. Каждая загубленная душа, каждая капля крови — всё будет напрасно, если они отнимут у меня работу. Это единственное, что у меня есть. Троица Пожирателей смерти растворилась в утренней дымке, оставив Пэнси в полном одиночестве. Она не сломалась, хотя желание взвыть от отчаяния разрывало её на части. Вместо этого она просто стояла, тяжело дыша, пока мысли роились в голове, вызывая головокружение. Сердце колотилось о рёбра, как пойманная птица. Она хотела уйти, но ноги словно вросли в землю. Она не могла заставить себя сделать и шага, не могла просто продолжить день, будто ничего не случилось. Ей нужно было встретиться с Драко. От этой идеи следовало отказаться, но сила его притяжения была единственной, которой она не могла — и не хотела — сопротивляться. Он был её единственной слабостью. Если я буду вести себя как обычно, они меня не тронут. Не уничтожат. Кутаясь в мантию от пронизывающего ветра, Пэнси направилась в лазарет — по привычному утреннему маршруту. Она мимолётно задалась вопросом, зачем продолжает заботиться о мужчине, которому на неё плевать, но тут же обожгло осознание: Драко был единственным якорем, что удерживал её в этой жизни. Как бы жалко это ни звучало, это было правдой. Стоило ей вспомнить тот день в комнате для допросов, когда Маркус был готов убить и Драко, и грязнокровку, её сердце снова замерло от ледяного ужаса. С тех пор она не могла даже смотреть в сторону Флинта. Для неё он был мёртв — так же, как и все те, кого она убила сама. Я должна была знать. Все эти годы я растрачивала себя на других, пытаясь заглушить то, что знала всегда: я принадлежу Драко. Вот только он никогда не будет принадлежать ей. Пэнси нашла его у самого лазарета, рядом с которым чернели строения, где держали дементоров. За его спиной виднелось искорёженное ограждение — шрам, оставленный Единением в ночь мятежа. Ещё одно болезненное напоминание о том, что и кого она могла потерять. Драко курил, вперив пустой взгляд в серую дымку на горизонте. Услышав шаги, он резко обернулся, выронил сигарету и с ожесточением раздавил её ботинком. Он был смертельно бледен, а в глазах плескалась растерянность. Если бы во мне ещё осталась душа, я бы, наверное, растрогалась. Пэнси смотрела на него, не в силах вымолвить ни слова. — Министерство отстранило меня этим утром, — его голос был глухим и безжизненным. Уведомление пришло по каминной сети. Она лишь кивнула, заталкивая бушевавшие внутри чувства поглубже, туда, где они не могли её сломать. — Меня вызвали на комиссию. Решение ещё не озвучено. Тяжёлая тишина повисла между ними, пока Драко не нарушил её тем же отстранённым тоном: — Я больше не вернусь сюда. — Ч-что? — Слова застряли у Пэнси в горле. Мир качнулся. — Я не вернусь, — повторил он, не глядя на неё. — Как только пойму, куда бежать, я исчезну. Из Лондона. Из Англии. — Драко, ты не можешь… Он прервал её. Лицо, до этого бывшее просто бледным, заострилось, стало злым. И сердце Пэнси покрылось коркой льда. — Ты не видишь, что творится вокруг, Пэнси? Или тебе всё равно? — выплюнул он, и в голосе его зашипела ненависть. — Неужели ты не видишь, что они не остановятся, пока всё не уничтожат? Не видишь, что они сделали с нами? В кого превратили? — он скривился, качнув головой. — Я так больше не могу. Именно за это она его и любила. За эту трещину в душе, за эту способность чувствовать боль так остро. И от его слов плотина её самообладания рухнула. Слёзы обожгли глаза. Ты ошибаешься, Драко! Если бы ты только знал, как ошибаешься! — И куда ты пойдёшь? — прошептала она, чувствуя горечь на губах. Жизнь без него была немыслима. Проснуться однажды и знать, что она больше его не увидит, — эта мысль была страшнее любой казни Министерства. Пэнси давно разучилась чувствовать, но любовь к нему — единственное, что ещё теплилось в её выжженной душе. Этот огонь она была готова поддерживать вечно. Он всегда будет причиной её слёз. Драко раздражённо махнул рукой, пытаясь стряхнуть с себя и её взгляд, и собственный гнев. — Не знаю. Подальше отсюда. — Драко, пожалуйста… Впервые с тех пор, как они встретились, Драко по-настоящему увидел её. Увидел не просто Пэнси Паркинсон, а ту женщину, которую выковало из неё Министерство. Ту, которую, как ему казалось, он всем сердцем ненавидел. Её тёмные глаза блестели от непролитых слёз, а в заострившихся чертах лица застыла боль, заставляя губы дрожать. На ней не было физических увечий, но он вдруг понял, что вся её душа исполосована невидимыми шрамами — призрачными следами пережитых мучений. Он не смог вынести этого взгляда. Опустив голову, он сжал кулаки так, что побелели костяшки, раздавленный тяжестью осознания. Когда он наконец снова посмотрел на неё, в его глазах горело раздражение и холодная ярость. — Они хотят выскоблить из нас всё хорошее, что ещё осталось. Они убаюкивают нас ложным чувством безопасности, но Забини был прав! Мы принадлежим им, Пэнси. И они уничтожат нас в тот же миг, когда мы перестанем быть полезными. Я не позволю им сделать это со мной. Большинство сломалось, поддалось этой заразе, которую распространяет Министерство. Но я знаю тебя. Ты сильнее этого. Одинокая слеза прочертила дорожку на её щеке. — Это неправда, — прохрипела она. — Ты спасла мне жизнь в тот день. Спасла от Флинта. Ты могла позволить ему убить меня и… — он запнулся, не в силах произнести имя Гермионы. По её щекам разлился лёгкий румянец — хрупкая роза, расцветшая посреди зимы. — Прекрати! — прошипела она сквозь стиснутые зубы, и её глаза яростно сверкнули. — Пэнси… — Я сделала это для тебя, ты не понимаешь, идиот?! — сорвалась она на крик. — Потому что я люблю тебя, и ничего не могу с этим поделать! Драко заглянул в её полные слёз глаза и, не почувствовав ни капли сожаления о времени, проведённом с Гермионой, увидел в Пэнси странное, болезненное отражение самого себя. Он узнал эту боль. Он понял её. — Мне жаль, — тихо произнёс он. Медленно, обдуманно, он протянул к ней руку. Пэнси в ужасе отшатнулась. — Не надо. Не смей ко мне прикасаться. Она вздрогнула. Почувствовать его прикосновение было её самым заветным желанием и самым страшным проклятием. Губы её задрожали, и плотина рухнула. Слёзы хлынули неудержимым потоком, смешиваясь на её лице с ненавистью, отвращением и сокрушительной любовью. — Как ты можешь просто уйти? Я не могу… — её руки дрожали, пока она судорожно искала слова. — Я не могу потерять и тебя. Не сейчас, когда я могу лишиться всего остального. Она вглядывалась в его лицо, ища хоть тень сомнения, хоть намёк на тепло, но он стоял, будто высеченный из камня, не в силах даже посмотреть ей в глаза. — О чём ты говоришь, Пэнси? Нельзя потерять то, чем никогда не обладала. Его слова ударили наотмашь, выбивая воздух из лёгких. Она знала, как жестока бывает жизнь; она видела слишком много несправедливости, чтобы верить в сказки. Но услышать это от него было больнее любого проклятия. Как странно, что именно Драко, мужчина, которого она любила, безжалостно топтал её последние надежды, погружая её мир в непроглядную тьму. Его голос смягчился, но от этой фальшивой доброты стало только хуже. — Я могу лишь поблагодарить тебя за то, что ты сделала, — он с трудом перевёл дух. — Я твой должник. Но я… я не могу дать тебе то, чего ты хочешь. Прости меня за это. — Меня тошнит от твоих извинений! — взвизгнула она, захлёбываясь подступающим отчаянием. — Меня тошнит от твоего голоса, Драко! Просто заткнись! Замолчи! Тяжело дыша, она зажала рот рукой, пытаясь вернуть ускользающий контроль. Слёзы были горькими на вкус. Пэнси отвернулась, не желая, чтобы он видел её падение. Как же я его ненавижу! Как ненавижу этот мир, себя, всё! Мысль о смерти показалась сладким избавлением. Она была одна, напугана до дрожи, и больше не понимала, кем стала. Без него я потеряна. Потеряна так, как не была даже в объятиях Маркуса или в те ночи с Фенриром. Потеряна так, как не была в тот день, когда впервые отняла жизнь. Без него… ради чего вообще жить? Она застыла в этом ледяном вихре мыслей, не в силах пошевелиться, не в силах дышать. В этот момент дверь лазарета позади них открылась. Пэнси обернулась и увидела на пороге целителя, но тут же её взгляд вернулся к Драко. Выражение, промелькнувшее на его лице, — мимолётное, почти неуловимое, — полоснуло её по сердцу, как отравленный клинок. Она не была глупой. Когда-то, в её квартире, он говорил о любви к жене, и Пэнси не верила. Она слишком долго убеждала себя, что он ничего не чувствует к Астории, и даже его искреннее признание не могло её переубедить. Но сейчас, увидев, как изменилось его лицо при виде целителя — как в его глазах мелькнула тревога не за себя, а за неё, за ту, что была внутри — Пэнси всё поняла. Это была правда. Он любил. Но не её. Порой один-единственный взгляд говорит больше тысячи слов. Этот — был именно таким. Всё это было уловкой. Ложью, чтобы спасти грязнокровку. Он смотрел мне в глаза и говорил, что ему плевать, но его выдал предательский блеск в серых глубинах. Никакие слова не могли скрыть правду, выжженную на его лице. Он действительно любил. Но не Асторию. Слёзы застилали взгляд, и Пэнси больше не могла видеть эту тоску, эту любовь, сияющую в его глазах. Любовь к другой женщине. Он никогда не будет моим. Кровь застучала в ушах, заглушая всё, кроме бешеного ритма её собственного сердца. Она больше не слышала разговора целителя с Драко, она видела лишь его лицо — маску тревоги за ту, что лежала в лазарете. За грязнокровку. Она должна была его возненавидеть. Проклясть. Причинить ему такую же боль. Но Пэнси не могла даже пошевелиться, ошеломлённо глядя на него. — Ты солгал мне, — прошептала она, и само это слово было пропитано ядом предательства. — В тот день. В моей квартире, когда ты пришёл за Лили… Ты солгал. — Она впилась в него взглядом. — Ты говорил не об Астории, верно? Ответ был написан в его глазах. Пэнси вздрогнула, и губы её скривились в презрительной усмешке. — Неужели грязнокровка не любит тебя, Драко? Ты пал так низко, а она даже не ответила взаимностью? Драко ждал, что его накроет гнев, но внутри была лишь выжженная пустота. Он был пустой оболочкой, лишённой эмоций. Он знал, что Пэнси всё поймёт. Никто не знал его так долго и так хорошо. Никто другой не мог прочесть его, как открытую книгу. — Мне пришлось лгать, ты не понимаешь? — спросил он, игнорируя её насмешку. — Ты бы сделала то же самое, Пэнси. Ты бы солгала ради меня. Отрицание было готово сорваться с её губ, но, когда она попыталась ответить, из горла вырвался лишь сдавленный стон. Он был прав. Дьявол, он был прав. Драко заметил перемену в её лице. — Ты знаешь, каково это! — воскликнул он, и в его голосе прорвалось отчаяние. — Я знаю, что ты чувствуешь! Ты защитила меня! Я не могу заглушить свои чувства, Пэнси! И я знаю, это бессмысленно, но я не могу… я не могу просто стоять и смотреть, как Министерство и то зло, что живёт в их сердцах, уничтожают её! Я не могу! В его глазах горело отчаянное безумие. Такого она не видела за все годы их странных, запутанных отношений. Друзья, враги, деловые партнёры — они были всем и ничем друг для друга, и теперь оказались в ловушке, которую так отчаянно пытались избежать. Он никогда не смотрел на неё с такой обнажённой яростью. И всё же за этой яростью она видела правду: они не так уж сильно отличались. Просто она выбрала усыпить свою совесть, а он — позволил чувству вины сжечь его дотла. Их обоих держала на плаву одна и та же сила: боль, любовь, отчаянная надежда. Только его надежда носила имя грязнокровки. Теперь Пэнси всё поняла. Поняла, почему он должен бежать. Если бы ты только позволил мне научить тебя любить меня! Я бы смогла! Я бы смогла простить себя за всё, если бы не была так одинока... так напугана... я сбилась с пути... если бы... Она жила ради него все эти годы. Умерла бы за него. Но признание застряло в горле, и она смогла лишь прошептать: — Всё это время… — в её голосе было не сомнение, а сокрушительное осознание. Она посмотрела на его лицо — некогда красивое, а теперь измученное, в синяках и ссадинах. — Защищая её, ты рискуешь собственной жизнью. Он не отвёл взгляд. — Моя жизнь ничего не стоит без неё. — Ты бы пожертвовал собой? — спросила она, и её собственный вопрос прозвучал как приговор. Она ждала ответа, затаив дыхание, уже зная его. Ужас ледяной рукой сжал её сердце. — Мы с тобой мало чем отличаемся, Пэнси. Громкий, рваный всхлип вырвался из её груди. Она зажала рот рукой, но было поздно. — Я люблю тебя, — простонала она, и этот звук был звуком чего-то окончательно и бесповоротно сломавшегося внутри. — Я знаю. — Они убьют тебя, если ты попытаешься сбежать. — А ты боишься смерти, Пэнси? — Нет. — И я не боюсь. Значит, я рискну. И если мне суждено умереть, то только защищая её. Сердце Пэнси, тяжёлое от горя, камнем упало в груди. — Если ты умрёшь… Она не смогла договорить. Не смогла даже додумать эту мысль. Страх стал осязаемым, душащим, как тугая петля на шее. Она в ужасе смотрела, как Драко шагнул с лестницы лазарета в пепельно-серый двор, усеянный руинами. — Драко… Я не позволю тебе этого сделать! Он резко обернулся, и глаза его сверкнули холодной яростью. — Ты меня не остановишь. Пэнси горько усмехнулась про себя. Неужели он не понимал, что она никогда бы и не попыталась? Он всегда был сильнее, упрямее. — А у меня хоть раз получалось помешать тебе сделать то, что ты хотел? — с горечью воскликнула она. — Ты пыталась убить её, — прошипел он, и его взгляд стал колючим. — В тот день во дворе. Ты ведь и тогда пыталась её убрать? Пэнси скрестила руки на груди, выставляя перед собой броню. — Я человек, идиот! У моего терпения есть предел, или ты забыл, что он есть у всех нас? При этих словах Драко вспомнил о своём ребёнке, о том, которого потеряла Гермиона, и его глаза обожгло слезами. — Я… достиг своего, — выдавил он, качнув головой, словно пытаясь избавиться от невыносимой боли. Пэнси смотрела на него, крепко стиснув челюсти. А потом её голос резко изменился, став тихим, напряжённым шёпотом. — Флинт попытается всё свалить на тебя, — предупредила она. — Сегодня днём у него комиссия. Он не упустит шанса утопить тебя, чтобы спастись самому. Ты его знаешь. Мы оба знаем. У тебя мало времени. Он смотрел на неё долгий, тяжёлый миг и наконец кивнул. — Я знаю, — глухо ответил он. — Пусть. Мне уже всё равно. Я возьму вину на себя. Пусть забирают работу. Пусть забирают всё. — Ты спятил? — прошипела Пэнси. — Они не просто заберут работу. Они тебя уничтожат! Я знаю, что они… — она осеклась, вспомнив Забини. Память о том, что они уготовили для него, обожгла её. Она была слишком труслива, чтобы даже узнать подробности, заставив себя отвести глаза и ничего не знать. — Не уничтожат, если я уйду прежде, чем они придут за мной. — Драко… В её глазах была безмолвная мольба, кричавшая громче любых слов. На мгновение у Драко возникло искушение притянуть её к себе, найти в её объятиях хоть какое-то утешение и дать ей взамен луч надежды. Попросить о помощи. Умолять замести его следы, чтобы он мог сбежать с Гермионой. Нет. Я не могу её просить. Между ними повисло слишком много недосказанного. Он колебался лишь секунду, а затем резко развернулся на каблуках и, не оборачиваясь, с высоко поднятой головой двинулся обратно в лазарет. Пэнси смотрела ему вслед. Её сердце будто разорвали надвое, и обе кровоточащие половины были готовы сожрать друг друга. Тело ломило от боли, но в то же время каждая жила горела ненавистью. Ей хотелось обнять его и в то же мгновение уничтожить за то, что он не мог её полюбить. Когда она успела так сломаться? Когда превратилась в это отчаявшееся существо? Вскоре она снова осталась одна посреди руин, не зная, куда идти и что делать. Пэнси так и стояла неподвижно, уткнувшись лицом в холодную ткань мантии. Она делала вид, что защищается от ветра, но на самом деле просто прятала слёзы от всего мира.