Багровый луч надежды

Война была жестока. Она была самодостаточна. Она продолжалась даже тогда, когда холмы погребали под собой тяжелую тьму, а долины пропитывались кровью и влажным алым бликом уходящего дня. Война не знала ни милосердия, ни сострадания; она всегда была предвзята, слепа и эгоистична. Даже когда смерть воцарялась над землёй, война жила, пока находились те, кто был готов продолжать бой. Утро, когда Драко, наконец, встретился с Блейзом, было горько-холодным. Ледяная корка покрывала равнину, где тела застыли, прилипнув к промерзшей земле. Солнце ещё не поднялось, чтобы растопить сверкающий иней. Вся сцена напоминала неподвижный портрет опустошения. Драко был один — все остальные бросали его. Одних пугал сам Блейз; другие сочли Драко безумцем за его попытки вразумить безумца. Некоторые умерли в пути — от болезни и голода, ведь ни еды, ни воды не осталось. Даже Тео сдался: пожелал Драко удачи и исчез в лесу, тянувшемся вдоль левого фланга. Только навсегда преданная Паркинсон осталась до конца — и всё же пала жертвой голода и пронизывающих морозных ночей, что добили её ослабленное болезнью тело. Драко решил, что так лучше — если только то, что говорил Тео о Блейзе, действительно было правдой. Дни сливались один в другой — лишь заброшенные поля сражений да бескрайние пустые равнины. Но на четырнадцатый день Драко заметил вдали ряды палаток, темневших на рассвете, и понял, что достиг цели — к лучшему ли, к худшему ли. Блейз увидел слабое свечение, исходящее из крошечной коробки, спрятанной среди его скромных пожитков. Возле походного мешка лежали смена одежды, палочка и маленькая деревянная шкатулка. В ней он хранил лишь несколько вещей — обручальное кольцо, которое не надевал на войну, фотографию семьи и маленький галеон, служивший некогда главным средством связи между ним, Малфоем и Единением. Много месяцев Блейз жил одной мыслью — войной. Как остановить Министерство. Как заставить их всех заплатить за то, что они сделали с Лавандой. Как ранить их так же, как они ранили других. Для него не существовало ничего иного; вся его жизнь сжалась до одного стремления. И любому другому человеку этого хватило бы, чтобы сойти с ума. Но он был не просто человеком. И, вопреки слухам, не безумцем. Он просто делал то, для чего был предназначен. Блейз патрулировал границу между Англией и Уэльсом, убеждённый: стоит кому-то попытаться прорваться через его рубежи — они умрут. Он поклялся Единению сделать всё возможное, чтобы остановить врага, и сдержал клятву. Верность всегда была его сутью, и теперь он доказывал это делом. Министерство, несмотря на все усилия, так и не смогло продвинуться вглубь Уэльса. Блейз исполнял свой долг, но за этим долгом скрывалось нечто большее — холодное, бездонное удовлетворение собственной жажды возмездия. Они все заплатят. Он давно перестал замечать, что война между Министерством и Единением стала для него личной. Слишком личной. Он потерял фокус, потерял цель. Хотя сам этого не признавал. Поэтому, когда крошечный золотой галеон вдруг засиял, Блейз нахмурился. Оказалось, что кто-то из Единения ещё жив — хоть он об этом давным-давно забыл. Что им теперь от него нужно? Он поднял монету с ленивым, почти раздражённым движением. Но то, что он увидел, заставило его оцепенеть. Сообщение было от Малфоя. На мрачном лице Блейза на миг промелькнуло нечто, похожее на эмоцию, прежде чем всё снова застыло. И всё же неприятное чувство, похожее на жжение, разрослось где-то под рёбрами. Чувство, которое он когда-то из себя выжег — и потому ненавидел его ещё сильнее. Разве он не умер? Монета продолжала ярко сиять, а слова проступали медленно, буква за буквой. Мне нужно поговорить с тобой. Я иду с юга. Блейз неподвижно смотрел на светящиеся слова, ощущая одно: Малфой должен был быть мёртв. Битвы были беспощадны, а тела бывших Пожирателей смерти — бесчисленны. Я ведь никого не пощадил. И всё же странно — это жжение не угасало, напротив, разрасталось. По своей природе оно напоминало вину — чувство, которое Блейз не испытывал уже долгие годы. Мысли метались. Он знал: это опасно. Он давно перестал думать о личном, особенно о тех вещах, что совершил, чтобы дойти до этого момента. Рабастан заслужил смерть. Он хотел убить его Дейзи. А остальные? Первые пленники должны были стать примером. Предостережением Пожирателям, что власть больше не принадлежала им. Но что насчёт тех, кто пришёл потом? Глоток пересохшего воздуха обжёг ему горло, и клок омерзения поднялся внутри. Я лишь вершил справедливость! Они заслужили смерть! Заслужили ли? Слишком многие — молящие о пощаде, запутавшиеся и потерянные, вовсе не причастные… Нет. Это говорила совесть. Он обязан был её заглушить. Он должен оставаться сильным. Он не мог позволить слабости управлять им. Пожиратели заслужили смерть. Все до единого. А Малфой? Я дал ему выбор. И он выбрал Министерство. Блейз моргнул. В сознании всплыло лицо Грейнджер — и невольно он задумался, что на самом деле выбрал Малфой, и каковы были его настоящие мотивы. Когда-то мы мало чем отличались. Больше — нет. Полог палатки откинулся. — Командир, выступаем? — спросил подчинённый, застыв у входа. Блейз обернулся. На секунду ему захотелось просто уйти, проигнорировать пылающее послание Малфоя и раствориться в марше, в холоде и крови. Но он покачал головой. — Нет. Мы остаёмся. Ко мне идёт гость. — Гость? — Я приму его один. — Как прикажете.

***

Двое мужчин встретились на рассвете, когда солнце вспыхнуло над ослепительным небом, растапливая иней, что мерцал на всём вокруг. Воздух был хрупким, как стекло; дыхание оставляло белые следы, быстро таявшие в чистоте утра. Драко заметил, как Блейз приближался — медленно, но уверенно, выпрямив спину, с палочкой, поднятой вровень с плечом. Что-то в его походке, в этой суровой собранности, в напряжённой линии плеч заставило Драко инстинктивно насторожиться. Он нащупал собственную палочку в прорехе потёртых мантии, сжимая её, не отдавая себе отчёта. — Малфой, — произнёс Блейз. Голос его прозвучал негромко, но в нём звенела ледяная настороженность. Тёмные глаза сузились, вглядываясь в знакомые черты лица — словно проверяя, не перед ним ли призрак. — Забини, — осторожно отозвался Драко. Между ними повисла долгая, натянутая пауза. Серое утреннее небо постепенно наполнялось прозрачным светом, а вместе с ним — чужим напряжением. Слышно было только, как вдалеке, на равнине, трещит подтаявший лёд. Первым заговорил Блейз: — Я думал, ты мёртв. — Да, многие думали так же, — спокойно ответил Драко. — Но, очевидно, ты жив. — Очевидно. Блейз склонил голову набок, разглядывая его с тем самым прищуром, который когда-то восхищал Драко на поле боя, а теперь вызывал лишь раздражение. Драко вдруг вспомнил уроки ухода за магическими существами — как когда-то, с отвращением, наблюдал, как огненные крабы ползут навстречу источнику тепла, не понимая, что обжигаются. Примерно то же чувство испытал он сейчас, глядя на Блейза. — Где ты был? — наконец спросил Забини. Драко чуть прищурился. — Ты хотел спросить, почему я не умер. Блейз коротко рассмеялся — сухо, глухо, будто этот звук ему дался с усилием. — Впрочем, именно это я и имел в виду, — ответил он, и в уголках его рта дрогнула едва заметная ухмылка — не из радости, а из горечи. Драко сглотнул, стараясь скрыть нарастающую тревогу. — В Азкабане, — произнёс он наконец. Блейз едва заметно кивнул и опустил палочку, но тело оставалось настороженно напряжённым. — За что? Драко задержал взгляд на нём, прежде чем ответить: — За помощь в побеге грязнокровки. В тёмных зрачках Блейза мелькнула едва уловимая искра — не то удивления, не то злости. — И за это ты оказался в Азкабане? Если тебе удалось устроить побег, как они тебя поймали? Драко глубоко вдохнул, ощущая металлический привкус во рту. На секунду он заметил, как уголки рта Блейза чуть дрогнули — нервно, почти невидимо. — Я сдался сам. Уголки губ снова дернулись. — Сам? — У меня не было выбора. — Или ты врёшь, — спокойно произнёс Блейз. — Может, ты просто вернулся к Министерству потому, что, несмотря на свою любовь к грязнокровке, в душе ты всё тот же слуга Волан-де-Морта? Драко почувствовал, как внутри всё холодеет; будто на сердце легла глыба льда. — Я вернулся потому, что если бы пошёл с ней, нас нашли бы обоих, — сказал он, тихо, но твёрдо. — Я сделал это, чтобы спасти её. Слова прозвучали спокойно, почти отрешённо. Блейз слушал, задумчиво щурясь, но Драко заметил, как пальцы его дрогнули — не от холода, а от эмоции, которую тот отчаянно пытался скрыть. — Меня-то они не нашли. — Тогда тебе стоит благодарить судьбу, приятель. Блейз окинул его уничтожающим взглядом. — Будь ты не таким трусом и сбеги ты с ней — мы бы теперь сражались бок о бок! Сражались бы за одно дело! — Откуда ты знаешь, Забини? Губы Блейза снова судорожно дёрнулись. В его лице на миг мелькнули растерянность и боль, но почти сразу их сменила мрачная, зловещая решимость. — Другого пути нет, — сказал он глухо. — Ты либо со мной, либо против меня. А тех, кто против, больше нет в живых. Драко побледнел. Его губы побелели, прежде чем он смог выговорить: — И ради какого же «дела», Забини, ты отправил на смерть десятки мужчин и женщин? Блейз скривился в презрительной усмешке. — Это не мужчины и не женщины, Малфой. Это Пожиратели смерти. — Такие же, как и ты, — ответил Драко тихо. Забини резко поднял палочку, направив её прямо в него. — Не смей говорить о том, кем я был! — прошипел он, глаза сверкнули узкими щёлками. — Кем ты остаёшься, Забини. Кем остаёмся мы все — и за что продолжаем расплачиваться. Блейз замотал головой, и холодная выдержка, державшая его до сих пор, растаяла, как утренний иней. — Нет. Нет! Ты ошибаешься, Малфой! Я больше никогда не буду этим существом! Никогда. Никогда! Драко молча закатал рукав и показал чёрное клеймо на предплечье. Провёл по нему пальцем, чувствуя, как от прикосновения по телу разливается отвращение — не к метке, а к самому себе, к тому, кто когда-то считал этот знак силой. Голос дрогнул: — Вот это, Забини. Это определяет нас. Это то, за что мы будем расплачиваться всю жизнь — на войне или нет. Это. Блейз опустил взгляд на Метку. Потом снова покачал головой — судорожно, с отчаянием, будто одно это движение могло отменить прошлое. — Не меня, Малфой. Не меня. Не меня! Драко застыл, охваченный смесью ужаса и странного восхищения: Блейз рывком вздёрнул рукав, и на его руке зиял след от выжженного клейма. Кожа была разодрана и ещё кровоточила, будто он пытался вырвать из себя прошлое вместе с плотью. — Ты спятил? — хрипло прошептал Драко, глядя на изуродованную руку. — Думаешь, стерев Метку, ты смоешь вину? Думаешь, это даёт тебе право творить всё это? Взгляд Блейза вспыхнул безумным блеском. — Метки больше нет! Я поступаю правильно! Я очищаю волшебный мир от скверны этого знака! Справедливость восторжествует! Драко отступил на шаг, нахмурив брови. — Ты ослеп, Блейз. Ты не видишь, что творишь. Ответом был пустой, застывший взгляд, словно из него выжгли разум. — Я делаю все правильно. Я защищаю семью. Я борюсь за равенство. — Ты убиваешь тех, кто умоляет пощадить! Неужели ты всерьёз веришь, что это положит конец войне? — Если это уничтожит одну сторону — да! Драко сдавленно выдохнул, едва находя в себе силы говорить. — Ты ничем не лучше его, понимаешь, Блейз? Волан-де-Морта! Того, кого ты будто бы ненавидишь! Эти слова повисли в холодном воздухе. На мгновение всё замерло — даже ветер стих. Затем Блейз сорвался с места, одним движением поднял палочку. Ослепительный луч света разрезал воздух. Драко бросился в сторону, перекувырнувшись на снегу и ударившись о промёрзшую землю. Лёд взорвался осколками. Оба мужчины рухнули, сцепившись, как звери, в грязи и инее — двое из последних выживших, борющихся не столько друг с другом, сколько с самим прошлым. Драко, задыхаясь от боли, сжал зубы и заговорил: — Ты должен дать нам шанс, Блейз. Волан-де-Морт бросил всех, кто шёл за ним. Мы остались одни! Мы хотим помочь! — Ты о Тео Нотте и его жалких спутниках? — оскалился Блейз, сжимающий палочку сильнее. — Они не на моей стороне! Драко с усилием поднялся на колени, чувствуя, как земля дрожит под его ладонями. Он понимал: слова могут спасти им обоим жизнь — или окончательно всё разрушить. — Послушай! — прохрипел он. — У нас одна цель. Они тоже отвернулись от Волан-де-Морта. Если объединиться, мы станем сильнее! Вместе мы можем найти его и покончить с этим. Раз и навсегда! Блейз молчал, всматриваясь в него испытующе, потом медленно опустил палочку. — Докажи, — тихо сказал он. — Как? — Где Волан-де-Морт? Скажи мне — и я пощажу тебя. Может быть, пощажу и Нотта с его компанией. — Если бы знал — сказал бы, — отозвался Драко с усилием, вытирая кровь с губ. Лицо Блейза омрачилось. — А Беллатриса? Она должна знать. Хоть она и не рядом с ним сейчас, но… — он замер, и в глазах на миг мелькнул лихорадочный блеск. — Та девка — Паркинсон. Она жива? Взгляд Блейза зажёгся опасным восторгом, и Драко ощутил ледяной укол страха. Пэнси спасла ему жизнь — и он был в долгу перед ней больше, чем мог когда-либо воздать. И Блейз, конечно, знал это. Знал и то, что Паркинсон, пожалуй, действительно знала о Беллатрисе больше, чем кто-либо из Министерства. Она, возможно, пошла бы на это — на предательство, если бы верила, что тем самым остановит войну. Но Драко не мог бросить её на растерзание безумцу. Он произнёс осторожно: — А если нет? Блейз надолго замолчал, взгляд его потемнел. Драко тяжело вдохнул. Утро разворачивалось во всей своей холодной красоте, но по горизонту уже тянулись тяжёлые грозовые тучи. Он резко поднялся, вскинув палочку. Блейз не двинулся. Только странно ухмыльнулся, будто в тени этой улыбки скрывалась пропасть. — Ты угрожаешь мне, Малфой? — произнёс он тихо. — Неужели ты до сих пор не понял, что я сильнее, чем ты можешь себе представить? Драко покачал головой и, слабо усмехнувшись, ответил: — Ты не имеешь власти надо мной. — Эти слова я часто слышал от тех, кто уже мертв, — холодно заметил Блейз. Где-то вдалеке прогремел гром. Воздух задрожал, будто сам мир затаил дыхание. Драко выдохнул, собирая остатки воли. — Если пообещаешь не тронуть её, я отведу тебя к Пэнси. Блейз улыбнулся — криво, мертво, без намёка на радость. В этом холодном изгибе губ было всё: презрение, отчаяние и горечь того, кто давно перестал верить, что из крови может прорасти что-то иное, кроме новой войны.

***

Гермиона смеялась. Её смех растворялся в многоголосом ветре вечернего зала — в хрустальном звоне бокалов, в лёгком перезвоне вилок о фарфор, в мягком гуле голосов, сплетающемся с приглушённой музыкой и тихим шорохом свечного света, скользящего по серебру приборов. — Ты бы только видел выражение лица Лисандера! — воскликнула она, покачнув головой с той самой ласковой, чуть уставшей нежностью. — Они ведь недооценивают Лео лишь потому, что ему всего год. Уголки её губ тронула лёгкая улыбка. Щёки порозовели — то ли от смеха, то ли от последнего глотка вина, мерцавшего на дне бокала. Простое чёрное платье сидело на ней безупречно — сдержанное, элегантное, оно подчёркивало уверенность, пришедшую на смену былой, выдохшейся страсти. Это было первое нарядное платье со времён юбилея у Лестрейнджей, когда она — ещё почти девочка — носила тот ослепительный алый наряд, будто сошедший со страниц сказки. Та эпоха закончилась. И вместе с нею — алый цвет. С тех пор она не могла носить этот оттенок. И всякий раз, когда вспоминала его, сердце сжималось с тихой болью, похожей на нежный упрёк. Теперь она выбирала чёрное — цвет покоя, зрелости… и, быть может, смирения. Туфли — тоже чёрные, одолженные у Джинни. Волосы собраны в строгий, почти классический пучок. Пара тонких серёжек играла в отблесках света, а из причёски всё равно выбивались непослушные пряди — неукротимые, как и она сама. Часами раньше, поправляя макияж перед зеркальцем, Гермиона вдруг поймала себя на странной мысли: ей важно, как она выглядит. Ей важно, что подумает Невилл. Невилл. Из всех людей — именно он. Она знала, что он к ней чувствует. Невилл не умел притворяться — его глаза всегда выдавали чувства: чистые, прямые, без хитрости. Только слепой не заметил бы, с какой мягкой, но неотступной преданностью он смотрел на неё, будто каждое её слово оставляло в нём след. Сначала это пугало. Казалось неправильным. Немыслимым. Как мог кто-то другой прикоснуться к ней? Но разве не этого хотел Драко? Разве не ради её свободы, ради права быть счастливой он тогда отпустил её? Невилл был хорошим человеком — искренним, внимательным, скромным. Он не судил. Он просто слушал. И это было важно — куда важнее, чем она когда-либо признавалась себе. С ним Гермиона снова чувствовала себя нужной. Лео его просто обожал. Когда-то, в самые тёмные, измотанные бессонницей ночи, она молила о помощи — хоть о чьём-то присутствии рядом. Но в глубине души ей было стыдно за эту просьбу. Ведь у Лео уже был отец. Лучший из возможных. Теперь всё изменилось. Одиночество, столько лет звучавшее как приговор, вдруг стало её собственным выбором. Невилл появился в её квартире всего три часа назад — с разгорячёнными щеками, застенчивой улыбкой и розой в руке: нежно-розовой, с тонкими белыми прожилками, выращенной им собственноручно. Он выглядел утончённо: строгие чёрные брюки, ослепительно-белая рубашка, жилет и тёмно-зелёный галстук — каждый штрих был выбран с едва заметной, но трогательной заботой. Он явно старался. И то, как странное, искреннее тепло наполнило Гермиону при его появлении, чуть испугало её — таким неожиданным оно было. Он неловко зацепился за верхнюю ступеньку лестницы, споткнулся, едва не упал, и это разом сняло остатки напряжения. Гермиона рассмеялась, в её смехе вдруг зазвучала лёгкость, дотоле невидимая. С этого мгновения весь вечер будто осветился заново. Невилл помог ей надеть пальто, галантно подал руку, и они аппарировали в ресторан, выбранный им заранее, — он держал этот сюрприз до последнего, с детским упрямством не раскрывая детали. Проведённых вместе дней у них было уже немало, но она чувствовала: сегодня всё по-другому. Этот вечер — особенный, наполненный тихим ожиданием, трепетом и новизной. Теперь они сидели за элегантным столиком, в атмосфере серебристого света и мягкого гула чужих голосов, смеялись над проделками Лео и двойняшек Луны. Гермиона, улыбаясь, с лёгким облегчением выдохнула: — Иногда я не верю, что он мой. Он… чудо. — Настоящее сокровище, — подтвердил Невилл, склонив голову. — Умный, как его мама. Её улыбка на мгновение дрогнула. И как его отец. Но укол боли она подавила почти незаметно, выпрямилась, вновь улыбнулась Невиллу, аккуратно сняла салфетку с коленей. Она встретила его взгляд, выдержала короткую, тёплую паузу — и опустила глаза, чувствуя, как щеки вновь вспыхивают. Она не хотела впускать прошлое — не в этот вечер, не сейчас. — Прости, — прошептала она, неуверенно улыбаясь. — Я всё только о сыне, наверное, тебе скучно слушать про нас с ним. Невилл, мягко улыбаясь, кивнул на тележку с десертами, подкатившую к их столику, ловко сменив тему: — А если вместо разговоров мы попробуем десерт? — тихо предложил он. Глаза Гермионы тут же засияли от радости при виде роскошных сладостей — миндальные тарталетки, лимонные эклеры, клубничный мусс. Но когда она выбрала своё пирожное, его голос стал чуть мягче, проникновеннее — невидимая опора прозвучала в каждом слове. — Гермиона… всё, что ты делаешь, и всё, кто ты есть — для меня важно. Ложка замерла над густыми сливками, будто застыла в ожидании. Гермиона подняла глаза — и волна нежности обрушилась на неё внезапно, неожиданно для самой себя. — Правда? — спросила она, и в голосе прозвучала тихая надежда. Их руки встретились на столе, пальцы невольно соприкоснулись — лёгкий, почти случайный жест, но он заставил сердце сжаться. — Ты же знаешь, — произнёс он тихо, почти шёпотом. — Я не из тех, кто умеет скрывать чувства. Она слабо улыбнулась, коснулась его ладони, провела большим пальцем по коже, будто проверяя, реален ли этот момент. — У меня… были подозрения, — прошептала она. — И?.. — он замер, ожидая. — И… Он собрался с духом, словно делал шаг в неизвестность. — Послушай, Гермиона. Я не прошу многого. Я знаю, что ты любила… его. Лёд прошёл по позвоночнику, будто в комнате вдруг стало холодно. — Он в прошлом, — сказала она почти неслышно. — Я долго хваталась за надежду. — Я знаю, — кивнул Невилл. — Поэтому я не прошу больше, чем ты можешь дать. Если тебе нужно время — оно твое. Сколько угодно. Я подожду. Гермиона почувствовала, как жар разливается по лицу, сердце бьётся неровно, будто пытается вырваться из груди. — Я не могу просить, чтобы ты ждал бесконечно. Это было бы нечестно. Он наклонился ближе, улыбнулся — но взгляд его оставался очень серьёзным, почти торжественным. — Я знаю, что чувствую. А все остальное — вопрос времени. Глаза защипало. Улыбка дрогнула. — Даже поверить не могу, что я этого заслуживаю, — сказала Гермиона, и голос её едва не сорвался на шёпот. Невилл медленно коснулся её щеки — легко, как будто боялся разрушить этот миг. Касание длилось мгновение, но в нём было столько тепла, что Гермиона почти ослепла от нахлынувшего чувства. Она вдруг поняла, как мучительно давно не ощущала человеческой нежности — настоящей, тихой, без тени жалости. — Не знаю, поверишь ли ты, — произнёс он неотрывно глядя в её глаза, — но я тоже не верю. Она рассмеялась — тихо, чуть хрипловато, будто сама удивившись, что способна смеяться так просто. Его пальцы крепче сжали её руку, будто не желая отпускать ниточку этого тепла. — Потанцуем? Она кивнула, позволив ему увлечь ее за собой. Зал растаял где-то на краю сознания — свечи, голоса, шорох платьев, всё стало мерцать сквозь мягкий туман. Они двигались неторопливо, несмело, но с тем особым, едва уловимым счастьем, которому слова не нужны. Это было не как с Драко. Совсем не как. И, может быть, в этом и был смысл: идти дальше. Учиться дышать заново. Он отпустил, чтобы она могла быть свободной. А свобода непременно приводит туда, где ждёт свет. Она подняла взгляд на Невилла — мягкий полумрак окутывал его лицо, придавая чертам почти юношескую чистоту. — В следующий раз я приготовлю ужин сама, — прошептала она с улыбкой. Он усмехнулся, чуть приподняв бровь. — А мне казалось, еда здесь была безупречной. — Так и есть, — смеясь, ответила она. — Но моя мама всегда повторяла: путь к сердцу мужчины лежит через желудок. На губах Невилла появилась улыбка — теплая, беззаботная, но в глазах вспыхнуло что-то другое, глубже. — Гермиона… тебе и готовить ничего не нужно. Моё сердце и так твоё. Всё замолкло. На миг исчез мир — только дыхание, только тишина, приподнятая как парус. Сердце Гермионы забилось чаще, и прежде чем мысль успела родиться, она уже закрыла глаза. Когда Невилл наклонился к ней, мир стал безграничным и лёгким. Их губы встретились — осторожно, словно впервые пробуя веру в возможность счастья. Так всё и началось.

***

К тому времени, как Драко вывел Блейза в тёмную чащу, где скрывалась Пенси, дождь уже лил сплошной стеной. Влажный воздух смывал затхлый запах разложения, но даже густой, терпкий аромат ливня не мог заглушить тяжёлый привкус смерти. Пэнси лежала там, где он её оставил — призрачная тень на подстилке из мокрых листьев. Увидев их, она закашлялась, и её лиловые глаза расширились в слабом удивлении. Драко опустился рядом, вдавливаясь коленями в хлюпающую землю, и осторожно коснулся её лба, отбрасывая пряди спутанных тёмных волос. Кожа полыхала лихорадочным жаром. — Пэнс, — произнёс он, наклоняясь ближе, чтобы она услышала сквозь шум дождя. — Он согласился помочь… если ты расскажешь всё, что знаешь о Белле. Пэнси несколько раз моргнула. На миг холод сжал сердце Драко — ему показалось, что он застал её в последние секунды жизни. Её веки дрогнули, губы зашевелились, издавая неразборчивое бормотание. Лицо, мертвенно-бледное, словно выточенное из мрамора, резко выделялось на фоне мокрых чёрных волос. — Пэнс, — позвал он снова, крепче сжимая её ледяные, будто чужие пальцы. — Ты меня слышишь? Блейз стоял позади — неподвижный, мрачный, как безмолвный страж. Несколько долгих секунд слышен был лишь стук дождевых капель о листья. И наконец Пэнси открыла глаза. — Министерство… — выдохнула она. Она зашлась в кашле, и Драко удержал её руку, чувствуя, как дрожь пробегает по телу. Когда Пэнси снова подняла взгляд, в её глазах блеснула влага — не то от дождя, не то от слёз. — У нас… были контакты… с Европейским Министерством магии, — выдавила она едва слышно. Драко нахмурился. — С Департаментом международного магического сотрудничества? Пэнси слабо кивнула, и дождь снова заглушил всё остальное, кроме их тяжёлого дыхания. — Б‑Белла упоминала… что есть Точки аппарации прямо к узлам в Евро… — голос Пэнси сорвался, и она не успела договорить. Блейз резко наклонился вперёд — плавно, почти хищно, — от чего она инстинктивно вздрогнула. — Он не может аппарировать, — произнёс он ровно, со льдом в голосе. — Мы бы знали. Я позаботился об этом. Драко и Пэнси одновременно подняли на него глаза. Было странно чувствовать, как роли в их прежней троице перевернулись: теперь Блейз диктовал уверенность, а Драко слушал. Пэнси закашлялась вновь. — Есть путь… через Шотландию и Северное море… чтобы ему сбежать, — выдохнула она. От напряжения лицо её стало почти прозрачным. Блейз следил за ней пристально, и в его тёмных глазах блеснул злой огонь. — Значит, если мы двинемся на север немедленно, — сказал он, — ещё можем перехватить его. Пэнси с трудом сглотнула, поморщившись от боли. — Если Белла говорила правду — да. Она… хотела бежать с ним, как только представится шанс, но он не позволил. Она говорила о Европе… об Албании. Драко молча отпустил её руку и поднялся. В его движении было что‑то решительное, почти обречённое. Он посмотрел на Блейза. — Позволишь нам помочь тебе? Блейз не ответил сразу. Молчание длилось, как выверенный ход шахматной партии. Он знал: согласие Драко означало почти неизбежный успех Единения — даже если ради него погибнут остальные Пожиратели. Но жизнь играет по своим правилам, и иногда дорога, кажущаяся обходной, оказывается единственно верной. Он медленно протянул руку, взгляд не отрывался от Драко. — Что ж, — произнёс он наконец. — Значит, мы идём на север. Все вместе. Драко едва не выдохнул с облегчением. Теперь хотя бы можно было не опасаться, что Блейз обернётся против него. Оставались лишь Беллатриса, Вола-де-Морт и несколько самых верных последователей — уничтожь их, и Министерство падёт окончательно. Цель казалась почти осязаемой, и Драко тянулся к ней всей силой воли, как к свету сквозь бурю. Он протянул руку, сжал ладонь Блейза. Рукопожатие было крепким, как заклятие. — Это будет победа Единения, — сказал он. — Мы прижмём Волан-де-Морта к стене, и на этот раз он не сбежит. Рукопожатие оборвалось, но ощущение обещания повисло между ними — тяжёлое, как клятва, требующая крови. Драко верил в это всем сердцем. А Блейз даже не собирался.

***

Прошло несколько дней. Лили забралась к Гермионе на колени и взглянула в сторону небольшой гостиной, где Невилл помогал Лео строить шаткую башню из разноцветных кубиков. — Я отдала ему свою палочку, Гермиона. Лео станет великим волшебником! Альбус, сидевший у камина с раскрытой книгой, поднял голову на её звонкий голос. — Прямо как мой папа! — проговорил он с гордостью. У окна сидел Симус, ожидая очередного письма от Дина с новостями о поставках. В последнее время количество заказов увеличилось — всё больше мужчин и женщин присоединялись к борьбе с Волан-де-Мортом. — Ага, и как ты, — отозвался он с широкой улыбкой, и Альбус раскинул плечи, распрямившись от удовольствия. Он с Джеймсом теперь тоже упражнялся в заклинаниях вместе с Лорканом и Лисандром, когда Луна бывала дома. Гермиона смотрела на них и улыбалась — по‑матерински, с нежностью и лёгкой грустью. — Вы все станете великими волшебниками, я в этом уверена. И ты тоже, — добавила она, целуя макушку Лили, уткнувшуюся в неё с тихим смехом. — А когда вырастете и у вас появятся собственные дети, расскажете им о славных делах ваших дядей и деда, когда они были молоды. Лили на мгновение задумалась, её зелёные глаза мягко светились, отражая тёплый свет очага. У Гермионы от этого взгляда защемило сердце — будто само присутствие девочки было тихим благословением, живым напоминанием о Гарри. Она поймала себя на мысли, что надеется — когда‑нибудь Лео станет таким же напоминанием о Драко. — Гермиона, а у тебя будут ещё детки? Я скучаю по малышам, — спросила Лили просто, без тени смущения. — Не знаю, милая. Может быть, когда‑нибудь, — мягко ответила Гермиона, прежде чем осмелилась взглянуть ей в глаза. — Потому что папа Лео умер, как и мой? Гермиона притянула её к себе, заключив в нежные, почти материнские объятия, и опустила подбородок на пушистые тёплые волосы. — Отчасти да, Лили. Просто иногда… нужно время, — прошептала она. Боль утраты Драко всё ещё жила где‑то глубоко в груди, в том месте, где память и надежда не могли разойтись. Лили повернулась в круге её рук, глаза блеснули озорным светом. — Мама тоже так говорит. Но знаешь что? — Она понизила голос. — У меня будет новый папа! — Лили Луна Поттер! Голос Джинни грянул так внезапно, что Гермиона вздрогнула и вскинула голову. На лице Джинни мгновенно вспыхнул румянец — такой, что даже её огненные волосы показались бледнее. — Это не тот секрет, который ты должна была рассказывать! — воскликнула Джинни, но голос её звучал скорее смущённо, чем сердито. Лили соскочила с колен Гермионы и, уперев маленькие руки в бока, упрямо заявила: — Но ведь это правда! — и, задрав голову, посмотрела на мать снизу вверх. —Симус будет моим новым папой! Гермиона невольно рассмеялась и вскочила с места, не в силах сдержать улыбку. Даже Невилл, сидевший с Лео на полу, оторвался от игры и с интересом посмотрел на них. Щёки Джинни запылали, а Лили, сияя от важности, подбежала к Симусу и крепко схватила его за руку. — Скажи им! Скажи, что ты будешь моим новым папой! Симус громко рассмеялся, наполнив комнату звуком, который словно растворил остатки неловкости. Смех его был заразительным, и вскоре в дверях появились остальные, притянутые этим весельем, как пчёлы на запах мёда. Никто из них с Джинни ничего не подтвердил, но Гермионе не нужны были слова — достаточно было взгляда. В том мгновенном пересечении их взглядов жила нежность, уверенность и любовь — тихая, прочная, укоренившаяся глубже, чем признание. Гермиона шагнула к подруге и крепко её обняла. В ней переплелись радость, волнение, лёгкая грусть — и еле ощутимая зависть, смягчённая теплом. — Я так за тебя рада, Джин, — прошептала она, чувствуя, как в горле встаёт ком. Джинни обняла её в ответ, чуть сильнее, чем следовало. — Я хотела рассказать тебе сама. Мы собирались. Но, кажется, Лили решила, что сейчас самое время, — она улыбнулась сквозь слёзы, мерцающие в тёплых, карамельных глазах. Они всё ещё держались за руки. — Я никогда не думала, что смогу отпустить Гарри, — сказала Джинни тихо. — Но ты сумела. Симус — замечательный человек. — Я знаю, — она коротко кивнула, задумавшись. Пауза пролегла между ними. — Гермиона, я понимаю, что никогда не смогу… видеть мир таким, как ты. Ты прошла через ад. — И ты тоже, — возразила Гермиона мягко. — Это другое, — покачала головой Джинни. — Просто я хочу, чтобы ты знала — можно идти дальше. Даже если кажется, что это невозможно. Она перевела взгляд туда, где Симус смеялся с Лили и Невиллом. И Гермионе не нужно было спрашивать — всё было ясно. Речь шла о Невилле. О том, чтобы отпустить прошлое. — Когда эта война закончится… — тихо сказала Джинни. Эти слова звучали десятки, сотни раз — от самых разных людей. И всякий раз Гермиона вспоминала, как они мечтали о будущем, о мире, где снова будет можно дышать свободно. Теперь этот мир был ближе, чем когда‑либо прежде. Она знала: жизнь не станет как прежде. Она станет другой — неожиданной, живой, непредсказуемой. Ей придётся отпустить прошлое. Ей придётся идти дальше.