Багровый луч надежды

Ветер завывал всё яростнее. Утренний свет погасил факелы, и тёмные фигуры, ища спасения, метнулись к мрачной кромке леса. Далеко, впрочем, не ушли — жались друг к другу, инстинктивно ища безопасности в толпе. Драко сидел под изъеденным молью навесом; укрытие ему предложили с неохотой, как только узнали. Рядом молча сидела Пэнси. Тишину рвали лишь сухие, надсадные приступы кашля, сотрясавшие её тело. Она кашляла так уже несколько недель, но без должного ухода никто не мог облегчить её страдания. Сырая, неудобная земля всё же была лучше, чем берег озера, пропитанный смрадом разлагающихся тел. Драко был благодарен и за это малое. Когда его пленитель откинул капюшон, Драко замер. Теодор Нотт. Драко почему-то был уверен, что Тео до конца останется с Беллатрисой Лестрейндж; тот всегда любил быть в гуще событий. — Ты сменил сторону? — спросил он, нахмурившись. За шатким навесом слышались приглушённые голоса: другие Пожиратели Смерти искали убежища среди деревьев. Большую часть дня им предстояло прятаться. Тео закатил глаза, невидяще глядя вдаль. — Разве такое бывает, Малфой? — Он криво усмехнулся, и слова его сочились сарказмом. — А ты, Малфой, разве не сменил сторону? Мужчины обменялись недоверчивыми взглядами. Голос Тео, когда он заговорил снова, был слаб и тонок. — Я годами считал тебя мёртвым. Драко сглотнул; горло всё ещё саднило от пыли. — Иногда мне кажется, смерть была бы милосерднее. Наступило долгое молчание, наполненное убаюкивающим шёпотом дождя по листьям и далёкими раскатами грома. Тео протянул Драко и Пэнси горбушку сухого хлеба на двоих. Пэнси покачала головой и отвернулась; она уже несколько дней ничего не ела. Затем Тео протянул Драко оловянную кружку с водой. — Много не пей, — предупредил он. — Она... ну, ты сам видел тела. При мысли о воде, отравленной гниющей плотью, к горлу Драко подступила тошнота. Он оттолкнул кружку. Тео фыркнул. — Ладно... Когда жажда допечёт, она покажется тебе не хуже родниковой. Драко с ужасом смотрел на своего бывшего одноклассника, но ничего не сказал. Он знал: если жажда и впрямь доведёт до отчаяния, он выпьет. Вместо этого он принялся грызть хлеб, надеясь хоть немного утолить голод. Пока он ел, Тео молчал, по-прежнему глядя вдаль. Тишину нарушал лишь монотонный шум дождя да сухой, надрывный кашель Пэнси. Наконец Тео заговорил, и голос его дрогнул: — Так вот оно как. Он обхватил колени руками, ссутулившись. В его словах звучала беспомощная окончательность. Взгляд Драко скользнул по его согбенной фигуре, отмечая, что кожа у Тео была покрыта грязью и ссадинами — шрамы, земля и кровь. — Он бросает своих последователей и скрывается, — голос Тео сочился горечью, когда он заговорил о Волан-де-Морте. — Он обещал, что пока мы следуем за ним... принимаем его Метку, храним ему верность... он будет нас защищать. Драко доел чёрствый хлеб и с отвращением посмотрел на кружку с грязной водой, но пить не стал, хотя в горле першило. — А он нас бросил. Вышвырнул, чтобы мы барахтались и тонули в войне, которая... Его сбивчивую, затравленную речь поглотил шум дождя. Тео в отчаянии поник головой. Говорить дальше не было нужды; Драко знал, что Министерство проигрывает войну, что бы там ни думал Волан-де-Морт. На мгновение ветер и дождь усилились, заглушая любые слова, но затем Драко заговорил, перекрикивая стихию: — Его никогда не волновала наша верность. Удивительно, что другие до сих пор за ним идут. Тео на миг взглянул на него. — Ты ведь никогда его не превозносил, да? Это было не столько вопросом, сколько утверждением. Тео вздохнул, не дав Драко ответить. — Он позволил своим же умереть от голода! Оставил нас сражаться с растущим сопротивлением, которое в конце концов нас раздавит! Пожирателей Смерти слишком мало, чтобы долго противостоять Единению, и я... Он слегка дрогнул, а затем кивнул в сторону мёртвого озера. — Я видел, как они умирали от ран, которые я не мог исцелить. Видел, как они взывали к богам, потому что боль становилась невыносимой. Видел, как пытались срезать Метку со своей плоти, калеча себя, лишь бы заставить её исчезнуть. В наступившей тишине Тео, казалось, пытался осмыслить произошедшее. Драко поймал себя на том, что смотрит на мантию Нотта, гадая, пытался ли тот тоже срезать свою Метку. Но он не спросил. Тео заговорил снова: — Я никогда не думал... — Что мы окажемся в таком положении? — закончил за него Драко. Темноволосый мужчина посмотрел на него, а затем выпрямил худые плечи в слабой попытке сохранить достоинство. — Я лишь делал то, о чём меня просили. Я сражался за то, во что верил: мы — чистокровные! — И это делает всех остальных неполноценными? Вопрос Драко повис в пропитанном дождём воздухе. Лицо Тео исказила уродливая гримаса. — Ты-то, конечно, так скажешь. Ты ничем не лучше Забини. Что сталось с той грязнокровной шлюхой, с которой ты якшался? Она мертва? Драко с отвращением фыркнул. В нём боролись два желания: проигнорировать выпад Нотта или разбить ему лицо за мерзкие слова о Гермионе. Он сделал несколько размеренных вдохов, напоминая себе, что главное — самообладание. Нельзя позволить бездумному выпаду осквернить то, что он обрёл с Гермионой, каким бы ни был её статус крови. Все эти предрассудки теперь остались в прошлом. Спустя несколько мгновений Драко заговорил, и голос его был натянут, как струна: — Ты что, Нотт, до сих пор веришь, что здесь есть правая и неправая стороны? Дело не в моих убеждениях или убеждениях Забини! Мы сделали свой выбор, и мы за него заплатим, не так ли? Тео снова опустил голову и задрожал. — За всё в жизни принято платить. Он приказал нам убить и замучить тысячи невинных, и ты всё ещё веришь, что мы за это не поплатимся? Что весь этот ад — не расплата? Ты чёртов дурак. Разговор прервала Пэнси. Это были единственные слова, которые она произнесла за всё время: — А разве ты уже не сделал свой выбор, Тео? Был бы ты сейчас не с Беллой, если бы выбрал Министерство? Её фиалковые глаза сверкнули в сумраке леса. — У нас тоже был этот выбор, и мы сбежали. Она умолкла, заходясь в новом приступе кашля. Тео выпрямился, его кулаки сжались в неконтролируемой ярости. — Волан-де-Морт выставил нас дураками! Министерство пало, а он сбежал! Я не стану поддерживать труса, что бы я ни думал об этой войне! Вспышка молнии озарила свинцово-серое небо, за ней последовал настойчивый раскат грома. Ветер на несколько мгновений яростно усилился, а затем снова стих. Дождь полил с новой силой. Драко смотрел на ручейки воды, стекающие по краям их укрытия, и вздыхал. — И куда ты теперь? Как долго вы... в таком состоянии? Тео отвернулся, пытаясь устроиться так, чтобы остаться суше. — Мы в бегах почти месяц, — злобно бросил он. — Белла атакует без разбора; для неё мы теперь так же бесполезны, как и Единение. Свинцовая тяжесть опустилась на дно желудка Драко. — А Единение? Страх отразился в глазах Тео, когда он вгляделся в лицо Драко. Затем фыркнул. — Ты ведь не слышал о Забини, да? Не видел? — Что? — Он казнит всех пленных Пожирателей Смерти за военные преступления против Единения. Ему удалось схватить и убить всех высокопоставленных, кроме Сивого, меня... и, видимо, тебя. У Драко пересохло во рту. — Он — мой друг. — Больше нет. Ты сам сказал, Малфой. Больше нет правых и виноватых, не так ли? Забини — безумец. Он уже не помнит, кто мы. Забыл свое прошлое! Мы можем быть виновны в великих грехах, но его сторона, это Единение... они ничем не лучше! Драко откинулся на ствол дерева, чувствуя, как холодные капли дождя стекают по его шее. Нет, это неправда. Теодор Нотт не знал Блейза так, как знал его Драко. Он не знал, что у Блейза была здравая голова на плечах, и он никогда не наслаждался убийством без крайней необходимости. — Он благоразумный человек, Нотт. Наступило молчание, а затем Тео рассмеялся — без тени веселья. — А ещё меня дураком называл, — усмехнулся он. Драко стиснул зубы. — Я его знаю. Напряжение стало почти осязаемым. Когда Тео заговорил снова, его голос был слаб. — Ты не знаешь. Ты не видел, как он изменился. Он не проявляет милосердия, даже когда умоляют на коленях. — Точно так же, как мы не проявляли милосердия ко всем, кого убили! — Ты вообще на чьей стороне? Двое мужчин сверлили друг друга взглядами. Наконец Драко уступил, откинулся назад и уставился на мокрую грязь под своими изношенными ботинками. Ему не нужно было раздумывать. Он знал, на чьей он стороне. На стороне Гермионы. Кем бы она ни была, война не имела значения рядом с возможностью быть с ней. Он вспомнил, как Забини клялся защищать Лаванду от любого, кто причинит ей вред. Его любовь казалась книжной, но с другой стороны… Что он делал сейчас? Всё ещё защищал её честь? Пытался уничтожить всех, кто мог бы причинить ей боль? Это казалось безумием, но Драко не верил, что Нотт стал бы лгать. — Нам нужно поговорить с ним, — спокойно произнёс он, и в его словах прозвучали сила и решимость. Тео фыркнул. — Я бы предпочёл остаться в живых, спасибо. Он не станет слушать. — У него нет выбора. Мы были друзьями. Он не пойдёт против меня. — Ты так думаешь. — Я знаю. Несколько мгновений были слышны лишь далёкий гром и шум дождя. — Какой у нас выбор, Нотт? Хочешь вечно от него бегать? — Нет выбора, кроме смерти. — Тогда почему бы не попытаться выжить? Где мне его найти? Тео с трудом поднялся на усталые ноги и кивнул в сторону западного горизонта. — В той стороне. Мы отступали, убегая от него. Если пойдём туда, мы его найдём. Он опустил взгляд, качая головой. — Не жди, что кто-то пойдёт с тобой, Малфой. Драко встал. — Я и не жду.

***

В конце лета жизнь Гермионы сделала крутой, неожиданный вираж. Невилл повысил её в Больнице, и она смогла съехать из квартиры Полумны в собственный небольшой дом рядовой застройки, неподалёку от жилища самого Невилла. Домик был крошечным, требовал ремонта, но он принадлежал ей. Никто не купил его для неё; это была её собственность, её земля под ногами. Военная машина не сбавляла оборотов. Единение сосредоточило все силы на охоте за Волан-де-Мортом, чтобы одним ударом покончить с войной. Но в городах, вдали от линии фронта, люди пытались выкроить для себя подобие нормальной жизни. Дни Гермионы превратились в бесконечную гонку между Клиникой и Единением. Она работала до глубокой ночи бок о бок с Невиллом, и дело было не только в деньгах: нескончаемый поток искалеченных душ, нуждавшихся в помощи, казалось, никогда не иссякнет. За это время Единение разрослось до нескольких складских зданий, где хранились припасы и медикаменты для тех, кто отправлялся на поле боя. Блейз, обладавший деловой хваткой, наладил финансирование через городские власти и сочувствующих граждан. Денег было более чем достаточно. В то время как сторонники Министерства страдали от голода и болезней, бойцы Единения получали всё необходимое для поддержания сил. Холодный ум и блестящие организаторские способности Гермионы оказались незаменимы — её назначили управляющей складами. Она следила за поставками, координируя потоки грузов. Эта работа позволила ей и Лео чаще видеться с Джинни, Симусом и остальными. Она перемещалась между объектами, наконец-то воссоединившись с детьми Поттеров, как и мечтала два года назад. Она была слишком занята, чтобы думать, но по ночам, когда Лео спал, а дом погружался в тишину, она неотступно задавалась вопросом, где Драко. Пусть я никогда его больше не увижу, но, пожалуйста, пусть он просто будет жив, где-нибудь в этом мире! К её изумлению, Лео рос не по дням, а по часам. Она любила его так сильно, что не знала, что была на такое способна, и с каждым днём он всё больше походил на отца. Иногда Гермиона ловила на себе пытливые взгляды и думала, догадается ли кто-нибудь о связи между ними. Но Джинни, Невилл и Полумна сдержали хрупкое обещание, и тайна отцовства Лео оставалась только её тайной. Вместе с тем пророчество Драко, произнесённое в тот далёкий зимний день, начало сбываться. Она не хотела этого видеть, но с каждой неделей мир менялся. Страх перед Пожирателями Смерти выродился в презрение, а затем и в лютую ненависть. Их больше не боялись — их считали чудовищами. По ночам Гермиону будили крики из дальних кварталов, а утром город полнился слухами, что ещё одного или двух Пожирателей вытащили из укрытий и линчевали на глазах у толпы, жаждущей крови. Это месть? Расплата? Когда это прекратится? И она снова думала о Драко, молясь, чтобы он каким-то чудом пережил не только войну, но и эту всепоглощающую ненависть. Однажды днём, всего через несколько дней после повышения, Гермиона встретилась с Джинни в центре Кардиффа, чтобы забрать посылку из Лондона. Отношения с Джинни всё ещё были натянутыми, но ради детей обе женщины медленно учились прощать. Перекусив в пабе, они вышли на улицу и направились к складу у реки. Что-то в сцене впереди заставило Гермиону замереть на полпути; Джинни едва в неё не врезалась. — Гермиона, что за... Джинни умолкла, проследив за её взглядом. На углу, всего в квартале от них, небольшая толпа окружила молодую женщину. Её толкали и пихали. Они стояли слишком далеко, чтобы расслышать слова, но Гермиона кожей почувствовала яд насмешек. Она видела себя в этой съёжившейся фигурке, в дрожащих руках, тщетно пытающихся защититься от ударов. Джинни толкнула её в бок. — Пойдём, — пробормотала она. Но Гермиона, как прикованная, смотрела на происходящее, и глаза её наполнились слезами. Не оборачиваясь, она двинулась к толпе. — Шлюха! — Спать с Пожирателем смерти? Ниже некуда! Они поносили её, и каждое слово сопровождалось пинком. Подойдя ближе, Гермиона увидела ужас на лице женщины и слёзы, бегущие по щекам. — Ты не более чем подстилка Пожирателя! Спала с ним, чтобы защитить себя! Мерзкая свинья! Джинни настойчиво тянула её за рукав, но Гермиона не могла сдвинуться с места. Она такая же, какой была я! Ужас вырвал её из оцепенения, когда один из мужчин плюнул на беспомощную женщину. Она повернулась, сжимая руку Джинни. — Они не имею права судить её за то, что ей пришлось сделать! — прошептала она, давясь желчью. — Неужели они не понимают, через что она прошла? Джинни пыталась её успокоить, но тщетно. Вглядевшись в толпу, Гермиона поняла, что ни у кого из них не было Метки. Это были не Пожиратели Смерти. Это были люди из Единения, осуждающие человека за отчаянный выбор. Белая ярость вскипела в животе Гермионы, и через секунду она уже дрожала от неё. — Они полны ненависти! — выплюнула она сквозь стиснутые зубы. — Осуждать одну из своих? Ей стало трудно дышать. Она делала судорожные вдохи, от которых кружилась голова, но лёгкие будто отказывались наполняться воздухом. — Одну из своих! — повторила она сдавленно. Джинни обняла её, переводя напряжённый взгляд с разъярённой толпы на свою сломленную подругу. — Пойдём, Гермиона. Это не к добру. — Нет, мы не можем позволить им так издеваться над ней! — воскликнула она, вырываясь из объятий и без колебаний шагнув к толпе. — Стойте! От этого крика они обернулись. На неё уставились злые, недоумевающие лица. — Не суй свой нос куда не следует! Сердце так громко стучало в ушах, что заглушало все звуки. Гермиона видела лишь, как несчастная девушка забилась в грязный угол. — Я не буду стоять и смотреть, как вы рвёте на части бедную девушку за то, в чём она не виновата! Раздались презрительные смешки. — А что ты вообще знаешь? Она легла с Пожирателем Смерти! Она не одна из нас! Глаза Гермионы расширились от ужаса, но она заставила себя остаться твёрдой. — Неужели вы не можете оставить прошлое в прошлом? — Из-за таких, как она, мы и ведём эту войну! — крикнул кто-то. По толпе, теперь полностью сосредоточенной на маленькой брюнетке, прокатился гул одобрения. — И никто из вас не помогает делу, сражаясь между собой! Она одна из нас! — Она — чудовище! Всего лишь шлюха! Лицо Гермионы залилось багрянцем. — Она человек, как и вы! Как вы смеете её судить? — воскликнула она, шагнув в толпу, чтобы отделить их от съёжившейся женщины. — Уходите сейчас же, или я вызову стражей! Один из мужчин рассмеялся ей в лицо. — Этого ты не сделаешь, милочка. Это мирный протест, — протянул он. Рядом с ним встала женщина: — Верно, протест, чтобы очистить улицы от гнусной мрази. Оскорблённая, ошеломлённая их бездушием, Гермиона с трудом сдерживалась, чтобы не выцарапать им глаза. Болезненные воспоминания сдавили сердце. Два года назад она была в таком же положении. Она не знала, что делать, знала лишь, что это несправедливо. Как люди могут быть так жестоки? Глубоко дыша, она обернулась в поисках Джинни и заметила её на краю толпы, как раз в тот момент, когда к ним пробивался Симус. — Вы её слышали, так? — его голос прорвался сквозь гневный гул. Он стоял прямо и гордо, сверкая глазами. — А ну разошлись! Дел поважнее нет? — Вызвать стражей, как же! — крикнул пожилой мужчина. Гермиона узнала в нём владельца ломбарда, которому продала своё кольцо. По крайней мере, теперь она знала, куда больше не пойдёт. Симус распалялся всё больше. — Так идите, жалуйтесь своему Министерству! — выплюнул он. — Я ненавижу Пожирателей Смерти не меньше вашего, но это не повод нападать на невинную женщину! Толпа рассеялась, но не раньше, чем отвесить безымянной женщине ещё несколько пинков. Когда стало тихо, Гермиона бросилась к ней, но та, в ужасе, оттолкнула её, метнулась в тёмный переулок и исчезла. Гермиона осталась стоять — в шоке, опустошённая, лишённая чувств. Она даже не помнила, как дошла до дома.

***

Ужин в тот вечер был пыткой. Звяканье вилок о тарелки звучало оглушительно в нависшей тишине. Джинни и Симус были встревожены дневным происшествием, но Гермиона возвела вокруг себя невидимую стену, ещё более высокую и непробиваемую, чем когда-либо с момента приезда в Кардифф. Дин, Невилл и остальные чувствовали это отчуждение и неловко ковырялись в еде, силясь поддерживать видимость нормальной трапезы. Лишь детский смех — близнецов Полумны, троих детей Джинни и Лео — пронзал плотную пелену молчания, повисшую между взрослыми. Дети Джинни, даже старший Джеймс, казалось, не замечали перемен, а Лео был ещё совсем маленьким — воплощённой невинностью. Именно за это — за своего сына — Гермиона и цеплялась. Она не могла смотреть на остальных, убеждённая, что один случайный взгляд Симуса расколет её надвое и выплеснет наружу все её тайны. Он знал, что она работала на Драко. Но что, если бы он узнал остальное? Был бы он лучше тех людей на улице? Осудили бы её за то, что она была вынуждена делать в отчаянии? — Это, — пролепетал Лео, подбирая пальцами дольку картофеля и поднося ко рту матери. — Ням. Гермиона выдавила слабую улыбку и с деланным энтузиазмом прожевала картофель. Серые глазки её сынишки засияли от счастья, и он, покачиваясь, насадил на вилку морковку. — Это? Она рассмеялась и подняла глаза на остальных. — Он ест сам? Невилл, казалось, выдохнул с облегчением, когда тишина была нарушена, и гордо улыбнулся. — Мы тренируемся уже несколько дней. У него неплохо получается, правда? — сказал он, взглянув на Лео, который расплылся в широкой, довольной улыбке. — Я кушаю, Невий! — произнёс он, исковеркав имя Невилла. Остальные растаяли от умиления, и напряжение, казалось, немного спало. Но это было ненадолго. Дин завёл разговор о войне — теме, которую Гермиона успела возненавидеть. Он только что вернулся с передовой за припасами. — Она чертовски неумолима. В этом месяце мы потеряли не меньше сотни, из них два десятка — от смертельного проклятия. Кормя сына, Гермиона старательно избегала смотреть на друзей, пока те обсуждали жестокие бои между Беллатрисой и Блейзом Забини. — И я всё твержу Забини, что нас просто не хватает, и нам стоит затаиться... — У меня теперь есть свободные койки, — вставил Невилл. — А всё же, до чего ж мне тошно от этих сражений, — слова Симуса потонули в тишине. Но вскоре кто-то снова заговорил, что войны бы не было, если бы не Пожиратели Смерти. Гермиона напрягалась всё сильнее, слушая, как Дин перешёл к тому, что ни один носитель Метки не заслуживает жизни, и что убеждённость Забини в необходимости их истребления — единственно верный путь. Внезапно что-то внутри Гермионы оборвалось. — Если бы вы все так заботились об окончании этой войны, никто из вас не говорил бы так! Дин уставился на неё, нахмурив тёмные брови. — Ты ведь шутишь, Гермиона, правда? Её лицо побледнело, а глаза угрожающе сверкнули. — Думаешь, я шучу? — она выпрямилась. — Послушай себя, Дин! Что с тобой стало? Отвратительное проявление ненависти, которое я видела сегодня, заставило меня понять: никто из вас не знает, каково это — чувствовать то, что чувствовала я! Она обвела взглядом собравшихся; даже дети замолчали. Первым ответил Симус: — Мы ведь за тебя сражаемся. Ты должна это понимать. Они не остановятся, пока мы не умрём, Гермиона. В его голосе слышались недоверие и разочарование, но Дин был куда менее деликатен. — Я понимаю, через что ты прошла, но разве ты не должна быть более благодарной? Только благодаря Единению, благодаря Забини мы еще здесь! Маглорождённые и полукровки получили обратно свои палочки! Мы побеждаем! Зачем проявлять сострадание к тем, кто не проявлял его к тебе? На мгновение Гермиона застыла, сражённая его словами. Они не знали. Поняли бы они, что единственная причина, по которой она сидит с ними, — это человек, которого они так легко осуждают? Что её сын — плод любви к нему? Впервые за долгое время ей стало по-настоящему страшно. В лицах самых близких людей она не видела ничего, кроме упрямого осуждения. — Потому что они люди! — оборонительно выпалила она. — Мы что, накажем их всех из-за одного безумца? Дин издал звук отвращения, отодвинув тарелку. — Не могу поверить, что ты это говоришь. После всего! А как же то мерзкое Отчуждение? А Пэнси Паркинсон и то, что она с тобой сделала? Гермиона вздрогнула. Стали бы они смеяться, скажи она им, что та самая женщина, что пыталась её убить, в итоге спасла её? Сделав глубокий вдох, она кивнула. — Я не забыла, Дин, — ответила она ровным тоном. — Но я также простила её. Это единственный путь. Комната погрузилась в оглушительную тишину. Джинни и Невилл, хранители её тайны, не смели поднять глаз. Напряжение стало плотным, как туман. Наконец Дин нарушил его. — Что ж, это благородно с твоей стороны, Гермиона. Но не все на это способны. Ты ещё поймёшь, что иногда прощение даётся тяжело. Иногда это просто невозможно. Он отодвинул стул и вышел, оставив за собой звенящую тишину. Гермиона ещё не осознавала этого, но слова Дина стали зловещим предзнаменованием. Она подхватила Лео на руки и, пробормотав извинения, выбежала из комнаты, отчаянно нуждаясь в одиночестве. Она почти бегом спустилась по лестнице и вырвалась во тьму двора, жадно глотая прохладный воздух ранней осени. Взглянув на усыпанное звёздами небо, она с пронзительной ясностью поняла, что по-прежнему совсем одна.