Багровый луч надежды

С возвращением в Лондон жизнь Гермионы изменилась бесповоротно. Еще со школьной скамьи она грезила о карьере в Министерстве, помышляя то об Аврорате, то даже о Департаменте магического транспорта. Но никогда, даже в самых дерзких мечтах, она не видела себя в той роли, что выпала ей теперь, — супруги Министра магии. Тяжкую ответственность новой должности Невилл принял так же, как и всё в своей жизни, — тихо и основательно. Он не отличался быстротой в принятии решений: каждый его шаг, каждое постановление становились плодом долгих, порой мучительных раздумий. Именно поэтому для решения повседневных задач к нему приставили помощников, а расписание Гермионы заполнилось бесконечной чередой встреч. Визиты к жителям магических поселений сменялись приёмами высокопоставленных чиновников из министерств соседних государств. Дел было невпроворот. И хотя первый же указ Невилла на посту министра — о возобновлении всех путей сообщения в волшебном мире — позволял Гермионе с легкостью путешествовать и видеться с семьей, времени на это почти не оставалось. Встречи с Джинни, Симусом и их детьми, а также с Полумной стали редкими и оттого еще более драгоценными. Почти всё её время уходило на то, чтобы облегчить для Невилла тяготы публичной жизни и одновременно позаботиться об их растущем, упрямом сыне. Невилл не был рожден для власти, но принял ее бремя, следуя своему долгу. Днем он держался с королевским достоинством, но ночи выдавали его терзания: он ворочался, бормотал во сне, просыпался и вновь проваливался в беспокойную дрему. Но он никогда не жаловался. А Гермиона, верная данному еще во время войны обещанию, делала всё, чтобы любить его так сильно, как только могла. Приняв пост министра, Невилл, однако, оставил за собой лишь гражданские дела. Всю полноту военной власти он передал Блейзу Забини, назначенному главой нового Военного департамента. Решительный и скорый на расправу, Блейз действовал без тени сомнения, став грозным противником для уцелевших Пожирателей Смерти и их сторонников в Министерстве, хотя большинство из них были уже мертвы или подались в бега. Беллатрису и Фенрира ждал смертный приговор. Блейз намеревался устроить показательную казнь, чтобы преподать урок всякому, кто посмел бы бросить вызов новому Министерству. Война окончилась, но ненависть не угасла — она лишь сменила мишень. По всему магическому Лондону, благодаря содействию Гермионы и Невилла, один за другим открывались приюты. Она добилась выделения средств из казны Министерства для помощи детям, осиротевшим в войну. Джинни же разрывалась между домом в Ирландии и Лондоном, где она с головой ушла в организацию работы этих приютов. Гермиона позволила себе поверить, что при должном усердии и поддержке она сможет принести мир в это израненное, истерзанное войной общество, невзирая на тлеющую повсюду ненависть. Она почти убаюкала себя этим ложным чувством безопасности. Так было до того самого дня в конце сентября, когда реальность нанесла сокрушительный удар. Она стояла перед столом Невилла в его огромном кабинете, занимавшем половину первого этажа их трехэтажного дома в центре Лондона. — Что значит «финансирования больше нет»? — спросила она, и в груди неприятно похолодело. Неделю назад она отправила заказ на книги и школьные принадлежности для небольшого приюта, недавно открывшегося в западной части Лондона. Невилл с мгновение молча наблюдал за женой, не упустив ни гневной вспышки в ее глазах, ни упрямо сжатых челюстей. — Министерство Уэльса приостановило финансовую помощь, — медленно произнес он. — Они узнали, что некоторые из детей, живущих в приюте, — дети Пожирателей Смерти. Без их содействия мы бессильны. Гермиона побледнела и прикусила губу так сильно, что ощутила привкус крови. — И ты собираешься с этим смириться? — ее голос сорвался на крик. Такая несдержанность была для нее нехарактерна. Невилл поднялся и потянулся к ее руке, надеясь успокоить, но она с яростью отдернула ее. — Даже не пытайся меня успокоить, Долгопупс, или я тебя прокляну! Она называла его по фамилии, только когда была в настоящей ярости. Невилл беспомощно заломил руки. — Послушай, война закончилась всего несколько месяцев назад. У меня и так дел по горло, и последнее, чего я хочу, — это провоцировать раскол. Разве наша главная цель не в том, чтобы сохранить мир? В его голосе звучала осторожность, смешанная с робкой надеждой. Лицо Гермионы стало мертвенно-бледным. — О, это просто великолепно, не так ли? — бушевала она. — Вышвырнуть нескольких детей на улицу из-за грехов их родителей? Она всплеснула руками в отчаянии. — А если бы это был Лео? Ты ведь говоришь, что он твой сын, верно? Ты бы и его наказал лишь за то, что его отец — Пожиратель Смерти? Лицемер! Сквозь всепоглощающую ярость пробилась волна вины, но в своем состоянии она не могла понять, справедлив ли ее упрек. Невилл с трудом сглотнул, тщательно подбирая слова. — Блейз возглавляет Отдел магического сотрудничества, он поддерживает связь с другими министрами. Я не могу идти наперекор, Гермиона, как бы несправедливо это ни казалось. Я не могу выделить тебе деньги. Не на этот приют. Она поджала губы так, что они побелели, а сердце бешено колотилось в груди. — Но это же во благо всего волшебного мира! Невилл тяжело вздохнул. — Я знаю. И… быть может, нам просто нужно время, я… Она прервала его нетерпеливым жестом. — Забудь. Гермиона резко развернулась, чтобы уйти, но Невилл шагнул за ней, пытаясь удержать. Он ненавидел их ссоры. К своему браку, как и ко всему прочему в жизни, он относился с предельной серьезностью. — Гермиона… Ее ярость уже схлынула, уступив место ледяной обиде, но она всё равно отстранилась от его прикосновения. — Я проверю Лео и няню. А потом мне нужно прогуляться. Пожалуйста, оставь меня. Она обернулась на пороге и увидела его раскрасневшееся, умоляющее лицо. — Не сердись на меня. Ее разрывало на части от противоречивых чувств, но она не нашла в себе сил, чтобы успокоить мужа. Вместо ответа она просто выбежала из комнаты.

***

Сентябрь выдался на удивление прохладным. Гермиона плотнее закуталась в толстую теплую мантию, шагая по освещенной улице в сгущающихся сумерках. Кроны деревьев казались зловещими силуэтами на фоне темнеющего неба, а пестрые листья трепетали на легком осеннем ветру. Утопая в тепле своей мантии, Гермиона направлялась к новому приюту — тому самому, на который чертов Блейз и всё твердолобое Министерство отказались выделять деньги. Какой, право, толк быть женой Министра, если она чувствовала себя совершенно беспомощной? Гермиона отдавала себе отчет: ее яростная борьба за права этих детей рождалась из страшного осознания, что ее собственный сын оказался бы в точно таком же положении, не переживи она войну. Эта мысль одновременно ужасала и приводила в смятение. Впереди, на углу улицы, показалось кирпичное здание приюта. Она пересекла дорогу, направляясь к крыльцу, с которого лился тусклый желтый свет. На ступенях, сгорбившись, сидела какая-то неподвижная фигура. Если Министерство не поможет, должны же быть другие способы найти деньги! Мысли вихрем неслись в ее голове. Она могла бы снова пойти на работу, как-то совмещая ее с заботой о Лео и своими общественными обязанностями. Даже если Невилл не поймет сразу, со временем она его убедит. Или можно взять из сбережений. Не то чтобы они нуждались — у них было более чем достаточно, хоть Гермиона никогда и не думала, что у нее будут такие деньги. Или… можно попросить Джинни. Варианты лихорадочно сменяли друг друга в ее разгоряченном сознании, когда она подошла к крыльцу. Ее стремительный бег мыслей прервал сухой, надрывный кашель. Звук доносился от сгорбленной фигуры на ступенях. Подойдя ближе, Гермиона поняла, что это женщина. На ней была рваная, грязная мантия, а лицо скрыто. Гермиона видела лишь ее пальцы — длинные и иссохшие, словно принадлежавшие скелету, а не живому человеку. Худая, маленькая, она сотрясалась в новом приступе мучительного кашля. Охваченная жалостью, которой, казалось, в последнее время не было конца, Гермиона присела рядом с несчастной. — Позвольте вам помочь, — мягко предложила она. Девушка вздрогнула и обернулась. В ее широко распахнутых фиалковых глазах застыл неподдельный ужас. Фиалковые глаза. Гермиону пронзило внезапное, страшное воспоминание о жарком, сухом дне шестилетней давности. О женщине, что пытала ее, — женщине с яркими фиалковыми глазами и красивым, как перезвон колокольчиков, смехом. Пэнси Паркинсон. Пэнси, казалось, узнала ее в тот же миг. Она отдернула руку, словно обожглась. — Грейнджер. Голос прозвучал жалко, едва слышно из-за хрипа. Пэнси попыталась встать, но тело предало ее в последний момент, и она начала оседать на ступени. Гермионе едва удалось ее подхватить. — Ты же даже двигаться не можешь, — выдохнула она, помогая женщине снова сесть на холодный бетон. Но Пэнси вздрагивала от каждого прикосновения, словно дикий, затравленный зверек. Тьма сгустилась вокруг, и лишь тусклый свет уличных фонарей выхватывал их из мрака. — Мне никто не поможет, Грейнджер. Гермионе было дико слышать этот слабый голос, ведь она помнила Пэнси Паркинсон только жестокой и самоуверенной. Война ли, сама ли жизнь вытравили из нее всё, оставив лишь эту истощенную, испуганную оболочку. Гермиона видела синяки и въевшуюся грязь на ее некогда безупречных чертах. Глаза, глубоко запавшие, напомнили ей о Лаванде Браун, когда та много лет назад впервые попала в Отчуждение. Слипшиеся, тусклые пряди обрамляли мертвенно-бледное лицо. Но самым пугающим в ее облике был даже не изможденный вид, а сотрясавший ее хрупкое тело кашель. — Я умираю, — сумела она выдавить из себя. Гермиона лишь покачала головой и, подхватив Пэнси под руку, помогла ей переступить порог. Они вошли в тускло освещенную, душную комнату с затхлым запахом. Внутри стояло несколько кроватей, у стены виднелась шаткая лестница. Место было почти пустым. — Нет, — ответила она, надеясь, что ее слова прозвучали достаточно мягко, чтобы подарить хоть каплю надежды женщине, готовой, казалось, умереть в любую секунду. — От простого кашля не умирают. Те немногие, кто нашел здесь приют в эту ночь, провожали их подозрительными взглядами. Гермиона ускорила шаг, увлекая изможденную женщину по пыльному коридору, спеша укрыться от этих взглядов. Она знала, какой ненавистью пылали простые люди к Пожирателям Смерти. Мерлинова борода, страшно было представить, что они сделают, если узнают, кто такая Пэнси! Задняя каморка, когда-то служившая кладовой, теперь пахла лишь сыростью и вековой пылью. В этом царстве запустения лишь один угол был заботливо расчищен, словно кто-то пытался отвоевать у тлена хрупкий оплот чистоты. — Сюда, — сказала Гермиона, помогая Пэнси опуститься на пол и прислониться к стене. Больная женщина смотрела на нее ничего не выражающим взглядом. Она вздрогнула, и ее тело снова сотряс приступ кашля. Вечер становился все холоднее. Одеял поблизости не было, и Гермиона, не раздумывая, сняла свою мантию и укрыла ею дрожащее тело Пэнси. Кашель на мгновение утих, и между ними повисла гнетущая тишина. Тишину нарушил хриплый шепот. В лихорадочном блеске фиалковых глаз Пэнси вспыхнуло что-то похожее на горькую усмешку. — Ты добра ко мне… когда никто другой не смеет. А ведь я… я тогда не проявила к тебе и толики сочувствия. Слова Пэнси обожгли, словно яд. В горле у Гермионы мгновенно встал ком. — Оставим это, — прошептала она, чувствуя, как горячая волна подступает к глазам. И в этот миг все ее тревоги обратились в прах. Ее обида на Невилла, гнев на несправедливость мира — всё это показалось мелким, ничтожным перед той бездной страдания, что разверзлась в глазах женщины напротив. Иссохшая, почти прозрачная рука Пэнси поднялась, словно во сне. — Ты… ты ведь прошла через ад. Гермиона с трудом сглотнула. — Мы все через него прошли. Воздух в каморке, казалось, загустел от невысказанного. — Быть мной… — выдохнула Пэнси, — это грех. Резким, почти судорожным движением она откинула рукав рваной мантии. И Гермиона увидела. Бледную кожу предплечья, исполосованную уродливыми шрамами — отчаянные попытки вытравить, соскоблить темное клеймо, навеки въевшееся в плоть. — Я не могу этого исправить. И платить мне до последнего вздоха. — Ее веки тяжело опустились. — Я жду смерть. Я всегда ее ждала. Жестокий, надсадный кашель сотряс ее тело, и Гермиона могла лишь беспомощно смотреть, как Пэнси сгибается пополам. Когда приступ отпустил, из ее груди вырвался тихий стон. Веки дрогнули, но не открылись. Не раздумывая, Гермиона опустилась на колени и взяла ее холодную руку в свои. — У меня есть зелье, оно поможет от кашля, — предложила она. — И что? — хрипло ответила та. — Если ты протянешь мне руку, они отрубят твою. Теперь так принято. Они скорее будут смотреть, как мы корчимся в агонии, чем предложат хоть каплю помощи. Гермиона прикусила губу и кивнула. — Я знаю. Знаю. Она крепче сжала холодные пальцы Пэнси. — Но мой муж — целитель, он может… Пэнси открыла глаза. Взгляд был на удивление ясным. — Так ты… вышла замуж? Вопрос прозвучал так неуместно и обыденно на фоне предсмертных страданий, что Гермиона на мгновение растерялась. Память услужливо подбросила образы: этот призрак, что корчился перед ней в темном углу, когда-то пытал ее, выкрикивая в лицо мерзкие, унизительные оскорбления. От одних воспоминаний в жилах закипала ледяная ярость. Но сейчас, глядя на это жалкое, дрожащее существо, она чувствовала лишь всепоглощающую, опустошающую жалость. — Я жена Министра, — ее собственные слова показались ей чужими. Глаза Пэнси расширились от изумления, но в следующий миг ее снова скрутил жестокий приступ кашля. Превозмогая боль, она выдохнула: — Он… он желал тебе добра. Их взгляды встретились, и в эту секунду все стало ясно без слов. Обе знали, о ком идет речь. Она тоже его любила. Эта острая, колючая мысль пронзила Гермиону. Годы неведения, годы мучительных вопросов сжались в один-единственный миг здесь, в этой грязной кладовке. У нее появился шанс. — Он… сильно страдал? — голос ее предательски дрогнул. Пэнси закрыла глаза. В тишине слышались лишь отчетливые, страшные хрипы в ее легких. — Мы все страдали. — Он… он жив? Больше ничего не имело значения. Лишь этот вопрос, от которого перехватило дыхание. Слезы застилали глаза, пока она отчаянно убеждала себя, что ответ уже не важен, не может быть важен. Она ведь начала новую жизнь. Ответ Пэнси был рваным, как и ее дыхание: — Он был… со мной. До самого конца… Последняя битва… если бы мы остались, мы бы погибли. Почти все… кто пошел против Блейза… пали в том бою. Я… я сбежала. Я не знаю… Слезы оставляли бледные, странные дорожки на ее землистых щеках. — Он упал… они бросились за ним, а я… От этого хриплого признания сердце Гермионы сжалось в тугой, ледяной комок. Значит, он мертв. Скорее всего, мертв. Пал в последнем бою, пока Невилл вел Единение к победе. Гермиона знала: нельзя поддаваться горю. Сейчас не время оплакивать его. Она должна помочь выжившим — всем, кто выжил, с Меткой или без. Она не позволит Пэнси умереть здесь, на грязном полу, лишь потому, что та когда-то была ее врагом. — Я помогу тебе, — твердо произнесла она, хотя голос ее дрожал. Она смахнула горячие слезы, обжигавшие щеки. От этого рваного, хриплого признания сердце Гермионы обратилось в ком. Она лишь крепче сжала дрожащими пальцами холодную, как лед, ладонь Пэнси. В ответ — едва уловимое пожатие и тихий стон, когда новый приступ кашля сотряс ее хрупкое тело. Гермиона бережно укрыла ее своей мантией, подоткнув теплую ткань до самого подбородка. Нужно спешить. За зельями. А потом… потом заставить Невилла помочь. Когда она уже поднялась, чтобы уйти, веки Пэнси дрогнули и приоткрылись в последний раз. Взгляд ее был на удивление ясным и осмысленным. — Теперь я понимаю… — прошелестели ее губы, — почему он так тебя любил. Это были ее последние слова. В следующий миг Пэнси провалилась в глубокий, непробудный сон, похожий на смерть. А ее признание раскаленным клеймом отпечаталось в душе Гермионы, чтобы жечь и терзать ее еще долгие, долгие дни.

***

Тайна о Пэнси легла на плечи Гермионы тяжелым, невидимым грузом. Она не решилась рассказать ни Невиллу, ни Джинни, когда та приехала с Симусом погостить. Так будет лучше, — убеждала она себя, не желая ни ворошить пепел прошлого, ни навлекать на себя гнев близких. Вместо этого были тайные визиты, украденные из домашних запасов припасы и зелья, сваренные в глухой ночи. Дни напролет она вела свою молчаливую войну за чужую жизнь, пока Пэнси не перестала корчиться от боли, и ее измученное тело смогло наконец удержать в себе скудную пищу. Отчаяние сменилось решимостью. Гермиона с головой ушла в поиски нового дома для приюта. Она быстро поняла, что общественная собственность — слишком дорогая и сложная затея. Нужен был частный дом, возможно, у кого-то, кто отчаянно нуждался в деньгах. Ей удалось убедить Невилла. В конце концов он лишь тепло рассмеялся и сказал советникам, что его жена намерена спасти волшебный мир — по одному человеку за раз. Идеальный дом нашелся сам собой. Они аппарировали далеко за пределы Лондона на урок полетов. Холмы еще цеплялись за последние клочки летней зелени, но деревья уже пылали лихорадочным огнем осени. Вдоль дороги, на невысоких холмах, стояли величественные особняки, окруженные старыми, покосившимися изгородями. Многие из них стояли пустыми, мрачными скелетами былой роскоши — их хозяева бежали во время войны. Теперь эти дома, перешедшие во владение Министерства, выставлялись на продажу. Но за темными стеклами нет-нет да и мелькнет тень — недоверчивые взгляды провожали их компанию. Ее взгляд выхватил его мгновенно. Он стоял особняком: высокий, трехэтажный, из благородного красного кирпича, с огромным запущенным двором, в котором она уже видела бегающих детей. Позже она узнает, что он недорог и стоит так далеко от города, что это, быть может, отпугнет и Блейза, и всех, кто подхватил вирус предрассудков. — Иди, — мягко подтолкнула ее Джинни, прочитав все по одному лишь взгляду подруги. — Мы пока потренируемся на той поляне. Гермиона приблизилась к дому, в нерешительности застыв на крыльце. Изнутри не доносилось ни звука. Ее стук прозвучал глухо, словно его поглотила сама тишина. Никто не ответил. Помедлив, она постучала снова, настойчивее. — Здравствуйте? Я из Министерства магии! — ее голос прозвучал неуместно громко в этом царстве забвения. — Я хотела бы обсудить покупку, если кто-то есть дома… Из гулкой тишины дома донесся глухой удар. Не раздумывая, она толкнула тяжелую дверь. Та нехотя поддалась, не запертая, лишь застывшая от долгого бездействия. Гермиона шагнула в царство пыли и забвения, где мебель дремала под призрачными саванами белых простыней. Она как раз переходила из одной просторной комнаты в другую, когда еще один удар, на этот раз более отчетливый, донесся снизу. Из подвала. — Эй? — ее голос утонул в вязкой тишине. И тут же ее обожгла страшная догадка. А что, если здесь, в этом запустении, прячутся другие? Такие же, как Пэнси. Беглецы, спасающиеся от… Министерства. От их Министерства. Боже, неужели мы настолько ослепли? С замершим сердцем она нашла дверь в подвал. Старые петли протяжно заскрипели, отворяя пасть кромешной тьмы. Свет из-за спины выхватил из мрака лишь первые несколько ступеней. — Кто-нибудь? В ответ — лишь тишина. И в эту тишину, словно из другого мира, ворвались далекие, счастливые голоса — смех детей, крики Джинни и Симуса. Эта музыка жизни звучала здесь, в стенах мертвого дома, почти кощунственно. Возможно, ей показалось. Дом мертв. Нужно уходить. Но что-то ее удержало. Что, если она ошиблась? Что, если там, внизу, во тьме, затаился кто-то, кому отчаянно нужна помощь? В этом мире осталось слишком мало рук, готовых ее протянуть. Тяжело вздохнув, она шагнула во мрак. Она должна была проверить. Спускаясь в могильный холод подвала, она вытащила палочку. — Люмос, — шепот сорвался с губ, и холодное пламя на конце палочки вырвало из тьмы сырые стены и земляной пол у подножия лестницы. В воздухе стоял тяжелый запах тлена. — Здесь есть кто-нибудь? — ее голос был едва слышен, но в этой мертвой тишине он прозвучал оглушительно. И тут она его услышала. Прерывистый, сдавленный вздох, вырванный из самой темноты. — Если… если вам нужна помощь… — ее голос дрогнул, — я могу… Лучик света от палочки беспокойно заметался по сырым цементным стенам, цепляясь за груду старых ящиков в дальнем углу. Оттуда, из-за этой хлипкой баррикады, снова донесся тот же рваный, хриплый вздох. Держа палочку как оружие, она шагнула вперед. — Я не враг, — настойчиво прошептала она. — Я разбираюсь в зельях. Я могу помочь… если вы ранены. Сначала свет выхватил из мрака лишь носок грубого, изношенного ботинка. Она сделала еще шаг, заглядывая за ящики. За этой преградой ее ждало откровение, что раскололо ее жизнь на «до» и «после» в одну ужасную, великолепную секунду. — Боже… — шепот сорвался с ее губ. Палочка выпала из ослабевшей руки, и подвал погрузился в полумрак, освещаемый лишь ее тусклым свечением с земляного пола. Ладонь сама взметнулась к губам, чтобы заглушить рвущийся из груди стон неверящего узнавания. Она попятилась, ноги подкосились, и она рухнула на колени. Лицо, изможденное, заросшее светлой щетиной, но даже под слоем грязи и боли — его лицо. Его глаза… эти глаза она узнала бы где угодно. В своих снах. И в могильной тьме чужого подвала. — Д-Драко… Имя, сорвавшееся с ее губ, было не просто звуком — это был прорвавшийся сквозь плотину шестилетней боли поток первозданной, неистовой радости. В тот же миг мысли исчезли. Время замерло. Не помня себя, она поползла к нему по холодному полу и рухнула в его объятия. Она вдыхала его запах, такой знакомый, преследовавший ее в самых потаенных снах, — терпкий, мускусный, родной. Он был горячим, лихорадочно-горячим, и она лишь крепче цеплялась за него, прижимаясь щекой к жаркой, влажной коже его шеи. Непривычно кололась щетина. Он был настоящим. Таким до боли настоящим. Она почувствовала на губах соленый вкус слез — своих ли, его ли? Она не знала. Она могла лишь судорожно всхлипывать, когда его руки наконец сомкнулись на ее спине в отчаянном, почти ломающем объятии. Из его груди вырвалось сдавленное рыдание, и он сжал ее так, что стало трудно дышать. Гермиона прильнула к его телу, желая вжаться, врасти, стать его частью, лишь бы никогда больше не потерять. Она гладила его плечи, руки, лицо — всё, до чего могла дотянуться, отчаянно убеждая себя, что это не сон, не очередное жестокое наваждение. Но Драко был здесь. И его слезы, соленые и горькие, смешались с ее собственными, когда она подалась вперед и впилась в его губы долгим, отчаянным поцелуем. В этом поцелуе исчезло всё: шесть лет боли, новая жизнь, данная другому клятва. Время обратилось вспять, и не было ничего, кроме этого затхлого подвала и двух людей, нашедших друг друга на пепелище своего мира. Его пальцы судорожно вплелись в ее волосы, а имя, сорвавшееся с его губ, раскаленным клеймом отпечаталось на ее душе. Напоминание, что она навеки отмечена этим мужчиной, и лишь самая наивная часть ее души могла думать иначе. Она покрывала его лицо лихорадочными, жадными поцелуями: щеки, шрам на подбородке, влажные веки, снова и снова шепча его имя, словно заклинание. — Это не сон? — выдохнула она. Он покачал головой, и в изломе его губ промелькнула тень улыбки, тут же утонувшая в боли. — Нет, Гермиона, я здесь… я здесь, любовь моя… Да. Любовь. Вот она, моя любовь, — билось в ее сознании. Она целовала его до тех пор, пока в легких не кончился воздух, но и тогда не разомкнула объятий, прижимаясь всем телом, вбирая в себя его жар. — Я думала, ты мертв! Я думала, что никогда тебя больше не увижу! Он смотрел на нее усталыми, ртутными глазами, в которых дрожал свет умирающей палочки. Протянул руку и невесомо коснулся ее щеки. — Столько раз я думал, что умру, — его голос был странным, хриплым, словно связки отвыкли вибрировать от звуков. Она все еще парила в зыбком, нереальном мареве этого сна, ставшего явью. Ведь последние шесть лет Драко приходил к ней лишь во снах. Шесть лет. И это слово — «шесть» — обрушилось на нее ледяным водопадом, отрезвляя, возвращая в реальность. Муж. Сын. Семья. Как она могла забыть? Как посмела предать их всех в одном-единственном, украденном у вечности мгновении? На губах еще горел его вкус, и этот фантомный поцелуй смешивался с едким привкусом вины, разрывая ее надвое. Она отшатнулась. Увидела, как свет в его глазах гаснет, сменяясь растерянной болью. — М-мне нужно идти, — выдохнула она, не смея поднять на него глаз. — Мне не следовало сюда приходить. Я… Она застыла, парализованная. Разум отчаянно кричал: «Беги!», но ноги словно вросли в землю. Как она могла уйти? Ее глупое, предательское сердце все еще билось в унисон с его, но она знала — это затишье перед бурей. Скоро из глубин поднимется всё: горечь, боль предательства, испепеляющая ярость. И этот ураган сметет ее. — У меня столько вопросов… — слова застревали в горле. Она отвернулась, пряча от него свое растерзанное лицо. — А я боюсь, что задолжал тебе куда больше, чем жалкие ответы на них. Тишина давила, грозя раздавить их обоих. — Прости… — ее голос был едва слышен сквозь дрожь. — За то, что пришла, и за… — Не смей, — оборвал он ее тихо, но властно. — Гермиона… ты самое прекрасное, что я видел в своей жизни. Голос его сорвался, и это откровение обожгло ее сильнее любого огня. Она не посмела поднять на него глаз, но чувствовала, как щеки заливает предательский румянец. Нет. Нет, не сейчас. Я не могу. Сердце билось пойманной птицей. Она заставила себя выровнять голос, придать ему жесткости. — Мне нужно идти. Если тебе не нужна помощь, я должна вернуться. К семье. К сыну. О, Мерлин, сын… Лео. Эта мысль ударила под дых, вышибая остатки воздуха. Сказать Драко… Сказать, что у него есть сын. От одного этого предположения по жилам пробежал ледяной ужас. Как? Как я ему скажу? Ее отчаяние, застывшее на лице, дало ему смелость. Он протянул руку и накрыл ее ладонь своей. Его прикосновение было теплым, живым. — Я знаю, почему ты уходишь, — его голос был низким и хриплым. — Это из-за него. Не так ли? Из ее горла вырвался тихий, сдавленный звук. — Из-за… него? — Я, может, и изгой, но не слепой и не глухой. Об этом писали во всех газетах. Когда я впервые прочел… — он осекся. Она обернулась, пытаясь прочесть хоть что-то на его лице, но оно было непроницаемой маской. И лишь во взгляде — такое напряжение, что ей стало трудно дышать. О ком он?.. И тут она поняла. О Невилле. — Он очень меня любит, — прошептала она, и эти слова, сказанные в его присутствии, показались ей чудовищной ложью и неопровержимой правдой одновременно. Взгляд Драко смягчился, но печали в нем стало только больше. — А как он мог бы не любить? Его смирение, его тихая боль — всё это было невыносимо. Словно яд, по венам растекся иррациональный, обжигающий гнев. Как он смеет жалеть ее? Как он смеет смотреть на нее так? Она резко развернулась, чтобы уйти, чтобы вырваться из этого удушающего кокона прошлого. — Гермиона. Его голос остановил ее у самого подножия лестницы. — Я не хотел этой встречи. Никогда не хотел снова вторгаться в твою жизнь… — он осекся, подбирая слова. Пауза растянулась до бесконечности. — Я пришел лишь взглянуть. Один раз. Чтобы убедиться, что ты счастлива, как я и… надеялся. Боже, я никогда не хотел, чтобы все вышло вот так! Она стояла к нему спиной, вцепившись в перила, чтобы не обернуться. — Взглянуть один раз? — ее голос был холоден, как лед. — А потом что? — А потом исчез бы навсегда. Проложил бы между нами океан. Гермиона, пойми… война не разрушила нас. Она нас спасла. Эти слова, жестокие в своей окончательности, заставили ее обернуться. — Ты лгал мне! Ты обещал! Ты сказал, что мы попробуем, когда все закончится! — Самообман! Мы оба им тешились! — в его голосе звенело отчаяние. — Ты же видела, во что превращался мир! Нас бы сожрали, Гермиона! Уничтожили! — «Нас» не стало, потому что ты сбежал! Струсил! Ты бросил меня одну в этом аду! Ярость, вытеснив боль и слезы, вырвалась наружу обжигающим криком. — Я ненавижу тебя! Шесть проклятых лет! Шесть лет я ждала! Как ты мог? Он шагнул к ней, протягивая руку, но тут же отдернул ее, словно боясь обжечься. — Я ушел, потому что любил тебя! — его голос сорвался. — Посмотри на себя! На свою жизнь! Разве у тебя было бы это всё, будь я рядом? Того, что случилось с нами, не должно было произойти! Нам нельзя было любить друг друга. Воздух между ними звенел от напряжения. — Но мы полюбили! — ее слова были отточенным до блеска кинжалом. — И не война нас разлучила, Драко. А ты. Ты оказался слишком большим трусом, чтобы даже попытаться! Этот удар он не отразил. Драко поник, словно из него выпустили воздух, и на плечи разом рухнула вся тяжесть прошедших лет. Она видела, что попала в цель, но ее ярость была слишком горяча, чтобы дать место вине. Его голос был глухим, безжизненным: — У меня мало времени. Припасов хватит от силы на день. Я не могу здесь оставаться. И в этот миг ее гнев, раскаленный добела, рассыпался в прах. На его место хлынул липкий, ледяной ужас. Пэнси. Застенки Министерства. Казнь. Нет. Ужас был сильнее гордости, сильнее обиды. Она шагнула вперед и вцепилась в его руку. Он вздрогнул. — Куда ты отправишься? — Какая разница? — Мне есть разница! — в ее голосе звенели непролитые слезы. — Это неважно, Гермиона. Мне просто нужно двигаться. Если я задержусь на одном месте слишком долго… Она посмотрела ему прямо в глаза, и в ее взгляде была отчаянная, стальная решимость. — Не уходи, Драко, — ее голос не дрогнул. Он непонимающе нахмурился. — Гермиона? — Останься. Мне нужно, чтобы ты остался. В эту секунду она знала с оглушительной ясностью: ничего важнее этого в ее жизни не было и никогда не будет.