Володька

С Володькой мы были соседями. Ну, то есть, родители наши с ним были соседями. Я на втором этаже жил, а он на третьем, в том же подъезде, прямо надо мной. Он был года на два старше меня, или даже на три, не помню точно на сколько, но я привык смотреть на него «снизу вверх», как на старшего товарища. Моя мама считала его «положительным подростком»: он хорошо учился, слушался родителей, не зависал со «шпаной» по подъездам и не обнимался там с телками, как другие пацаны его возраста. Во дворе, он обычно тусовался с нами, младшими, а своих ровесников не то, чтобы, специально сторонился, но и малышней не брезговал, как другие. При этом, он не был каким-то зашуганным тихоней или маменькиным сынком. По крайней мере, мне он таким не казался: я и сам был не то, чтобы сорви-голова. Помню, именно он научил меня, что значит слово «ебаться». Само слово я раньше слышал, и знал, что оно неприличное, но точному значению он меня научил. Он тогда нам, малышне, какой-то анекдот неприличный рассказывал. Сам анекдот я не помню уже, но в конце он посмотрел на меня подозрительно и говорит: — Ты знаешь, что это значит-то? — Не-а, — признался я. — Ну, это когда мужик в бабу пипиську вставляет. Для чего нужно вставлять в бабу пипиську, он, правда, не объяснил, это я уже позже выяснил. Ну, это давно было, когда я еще совсем малышом был, а тот случай, о котором я хочу рассказать, позже произошел, лет через пять, может. Володька уже почти взрослый был, разговаривал таким ломающимся басом, почти как настоящий мужик, иногда только «петуха давал», и очень смущался и краснел, когда такое случалось, хотя никто его не чморил за это: нам-то, младшим  о таком роскошном баритоне только мечтать было. Он сильно вытянулся в высоту и раздался в плечах, но мышц не накачал и был довольно худым… длинным дрыщом. Его фигура, несмотря на баритон, была еще подростковой, нескладной: тонкие бедра, длинные худые руки, узкие плечи, всегда немного ссутуленные, как будто он стеснялся своего роста. У него были темные волосы, обычно аккуратно подстриженные, карие глаза с длинными, «девчачьими» ресницами, бледная кожа, легко покрывавшаяся румянцем, когда он смущался или сердился. Он был неспортивным, и не особо развитым физически. Наверное, ровесники считали его слабаком, но среди нас, мелюзги, он все равно был самым сильным за счет своего возраста. Когда мы играли в футбол во дворе, то все мечтали оказаться в его команде: она всегда выигрывала. На лице, кроме глаз, у него выделялся длинный прямой нос, за который мы прозвали его «буратиной». Он не обижался, кажется, и сам посмеивался вместе с нами над своей внешностью. Моя мама, я уже говорил, считала его хорошим мальчиком, и была довольна, что я с ним провожу время: она думала, что он оказывает на меня положительное влияние. Наверное, так оно и было. Я много времени проводил в его его квартире наверху. Мои родители часто работали допоздна, и я, приходя домой из школы, по-быстрому разогревал себе обед и, проглотив его, бежал наверх к Володьке делать домашку. Он помогал мне с уроками, когда не был занят чем-то своим. Ну как «помогал»… решал за меня задачки по алгебре, пока я историю читал, ему-то это раз плюнуть было, а для меня целое дело. А так мы вдвоем быстро справлялись и шли гулять во двор. Жили они с родителями небогато, как и все мы, в общем. У него была пара «парадных» штанов, в которых он ходил в школу, а на двор гулять бегал в трениках, которые были ему маловаты, туго обтягивали круглую задницу и оттопыривались спереди продолговатым покатым бугром. Я, помню, то и дело с завистью поглядывал на этот внушительный признак мужественности: у меня самого тогда еще ничего не оттопыривалось, а скромно лежало себе скомканное тесными брифами, не выделяясь никаким рельефом. Мои родители работали инженерами в КБ и иногда уезжали на день-два из города запускать какие-то объекты. Одного оставлять меня на ночь они боялись и обычно вызывали в таких случаях бабушку, чтобы она со мной ночевала. Один раз, что-то там у них не сложилось — то ли бабушка заболела, то ли еще что — и оставить меня было не с кем, и они договорились с володькиной мамой, чтобы я переночевал у них. Тогда-то это все и произошло. **** В володькиной комнате мебели помещалось немного: письменный стол, за которым мы уроками занимались, два стула, шкаф с его шмотками и кушетка, на которой он спал ночью. Стенка напротив двери была заставлена самодельным стеллажом, на котором рядами стояли книги: его родители были большими поклонниками литературы и ему хотели привить свою любовь. Часть стеллажа была, правда, оставлена свободной, и он расставил на ней пластмассовые модели самолетов, которые он клеил в свободное время. Такое у него было хобби. Я тоже, бывало, помогал, но мне это занятие не особенно нравилось: усидчивостью и терпением я никогда не отличался. На ночь мне поставили в его комнате раскладушку  напротив кушетки, и мы с ним улеглись каждый на свою кровать.