Володька

Перед сном я рассказал ему историю про моего брата Эдика. Мы с Эдиком были близнецы, но он был старше меня на несколько минут. Когда мы родились, он вышел первым, а я был как-то неправильно повернут у мамы в животе, и меня никак не могли вытащить. Пришлось срочно делать операцию, чтобы меня достать. С тех пор у мамы большой шов от груди до самого низа, и она никогда больше не сможет родить ребенка. Когда меня достали из нее, я был весь синий, не дышал, и сердце не билось. В общем, я уже умер, и врачи собрались отправить меня в морг, но тут пришла моя бабушка — она тогда работала в роддоме акушеркой — и упросила их отдать ей меня на пять минут. Она схватила меня, мертвого, на руки, бегом побежала в детское отделение, куда уже перевезли Эдика, распеленала его и положила нас рядом, так чтобы наши тела прижимались друг к другу. Потом она сделала Эдику маленький надрез на его крошечном членике и смазала выступившей капелькой крови мои губы. И тогда я вдруг раскрыл глаза, слизал эту капельку языком и начал дышать. Через несколько лет, когда нам было по четыре или по пять, мы жили в деревне в большом бабушкином доме. Дом был такой большой, что у каждого была своя собственная комната, и мы с Эдиком тоже спали в разных, потому что Эдик много болел, а я часто просыпался по ночам и звал маму, и родители решили, что лучше нас с Эдиком разделить, чтобы мы друг другу не мешали спать. Однажды ночью я проснулся от какого-то шума, доносившегося из-за стены. Я встал с кровати и выглянул в коридор. Звуки шли из комнаты Эдика. Я на цыпочках подошел к двери, осторожно приоткрыл ее и заглянул внутрь. В комнате было светло из-за полной луны, и я увидел Эдика, скорчившегося на кровати. Он громко стонал и хрипел, как будто задыхался, прижимая ладошки к своему паху, словно у него там что-то очень сильно болело. Он поднял на меня лицо — оно было таким бледным, как будто в нем не было ни капли крови, даже каким-то синим в свете луны, и мокрым от слез. Он смотрел куда-то сквозь меня совсем пустыми безжизненными глазами, и все его лицо было искажено страшной гримасой боли и муки. Я задохнулся от ужаса, захлопнул дверь и побежал по коридору, с громким криком. На шум из своих комнат выбежали мама и бабушка, и я, задыхаясь, кое-как рассказал им, что Эдик, кажется, умирает. Мама схватила меня на руки и стала успокаивать, а бабушка пока побежала в комнату Эдика. Мама принесла меня в мою комнату, уложила в кровать и стала мне нашептывать, что ничего страшного, мне просто приснился кошмар, и все будет хорошо. Потом пришла бабушка и тоже сказала, что с Эдиком все в порядке, и мне все приснилось. Она принесла кружку горячего чая, вонючего и горького на вкус, и заставила меня выпить ее всю. От этого чая у меня закружилась голова, перед глазами все поплыло и стало каким-то зыбким и нереальным, и я сам не помню как заснул. На следующий день, я проспал до самого полудня и проснулся каким-то больным и разбитым. Все тело ломило, и голова была тяжелой и гулкой, как пустой чугунный котел. Бабушка сказала, что я просто немного приболел, и мне надо немного полежать в кровати. После обеда, Эдику разрешили придти ко мне, и мы с ним стали играть в автогонки, нашу любимую игру. К этому времени, я был уже уверен на все сто, что это ночное происшествие мне просто приснилось, меня вообще часто мучили всякие кошмары, так что в это было очень легко поверить. Я просто решил рассказать Эдику про свой сон, мы всегда друг-другу все рассказывали. Он вдруг побледнел, отложил в сторону машинку, с которой играл в этот момент, и, не глядя мне в глаза прошептал: — Это не сон… Я испуганно посмотрел на него и увидел, что он плачет. — Ты чего? — испугался я, хватая его за плечи и прижимая к себе. — Как «не сон»? Ты заболел? А бабушка сказала… Он покачала головой, и поднял на меня мокрое лицо: — Не заболел. — Эдька, ну, а чего тогда? — я стал трясти его за плечи, сам готовый разреветься. — Что случилось-то? Он извернулся, освободившись от моих рук, поднялся на ноги и стянул на бедра свои колготки вместе с трусиками. Его писюн с маленькими яичками под ним оказался прямо перед моим лицом. Меня это никак не шокировало: у меня ведь был точно такой же. Ужасно было кое-что другое: на самом маленьком писюне и вокруг его на его беленькой нежной коже были отчетливо видны ярко красные свежие следы… зубов??? — Это что? — спросил я в ужасе. — Кто это сделал? В этот момент, я почему-то был уверен, что уже знаю ответ, но все равно, когда услышал его тихое «Ты», мое сердце перестало битъся на несколько долгих секунд, а потом, словно оборвалось и упало куда-то вниз. Эдик рассказал мне, что это происходит уже не в первый раз. Когда я прихожу к нему ночью, я не похож на себя. У меня белое, мертвое лицо и пустые глаза, как у зомби. Я не слышу, когда он пытается что-то мне сказать и, кажется, вообще ничего не вижу, но как-то всегда нахожу его, то ли ощупью, то ли по запаху,  впиваюсь зубами в его писюн и начинаю пить кровь. И еще, я очень сильный: раньше он пытался вырваться от меня и убежать, но я намного сильнее, чем днем, и не даю ему даже пошевелиться. Он корчится от боли и стонет, но боится громко кричать: бабушка сказала ему, что, если кто-то узнает о моей болезни, то мы с ним оба умрем. Она объяснила ему, что он выпил очень много моей крови, пока мы были внутри мамы, и из-за этого я едва не умер. И теперь, для того, чтобы жить мне нужна его кровь. Он просто отдает обратно то, что отобрал у меня до рождения. Надо сказать, что в свои пять лет я был довольно рациональным ребенком. Я был почти уверен, что Деда Мороза не существует, и что родители в новогоднюю ночь специально торопятся отправить нас с Эдиком спать, чтобы положить под елку подарки. И во всякую муть, вроде вампиров и зомби, я тоже не верил. Где-то в глубине моего сознания теплилась надежда на то, что Эдик меня просто разыгрывает. Трудно ожидать такого коварства от пятилетнего ребенка, но я ведь и сам был пятилетним, что я вообще мог знать о коварстве? Возможно, он просто разыграл меня, и выдумал страшилку, услышав мой рассказ про сон. Может быть и так. Но как тогда быть со следами зубов? Не сам же он себя покусал. Потом, когда Эдик уже умер (говорят, что от почечного колика), бабушка как-то, напившись, рассказала мне по секрету, что у каждого из нас есть свой вампир. Вампир — это тот, кого мы обидели когда-то, отобрав у него часть жизненной силы, вольно или невольно. Он приходит к нам по ночам, чтобы вернуть то, что принадлежит ему по праву. Мало кто помнит об этом наутро, включая самих вампиров, максимум — какое-то смутное воспоминание о ночном кошмаре, но у близнецов, как мы с Эдиком, особая связь, потому нам и открылось это знание — сначала ему, а потом и мне. Вампиры, — так она сказала, — это те, кто приносят нам смерть. Если у тебя нет вампира, то ты святой, и никогда не умрешь. Но таких людей сейчас на земле нет. Если ты хочешь узнать, кто питается твоей жизнью и съедает ее, для этого есть способы. Но смысла в этом мало: все равно, ты не сможешь ничего с этим сделать. Извиниться за обиду не поможет, это только в книжках работает. Извиняйся хоть до усрачки, он все равно выпьет твою жизнь, даже если ты думаешь, что ты ни при чем, тем быстрее, чем сильнее обида. Вот, я из Эдика за какие-то полгода выпил.