Володька

Короче говоря, не сказать, чтобы эта психологиня мне сильно помогла, но и вреда от нее никакого не было. В целом, можно даже сказать, что я себя немного лучше почувствовал после этого разговора. Может быть, и правда, не такое уж я законченное говно, каким себя представлял? Как увозили Володьку я случайно увидел в окно. В школу же я не ходил пока, делать нечего было днем, вот я и пялился в окно целыми днями. Гулять на улицу меня тоже не пускали, боялись, что моя психика еще не достаточно окрепла, да я особо и не рвался, если честно: побаивался, что до пацанов что-то дошло про наши с Володькой приключения. Черт его знает, как эти слухи распространяются. Вроде, никто никому, а уже весь двор знает. Короче говоря, сидел я целыми днями и скучал в комнате у окна. Оно у меня во двор выходило, прямо над нашим подъездом. И вот однажды я увидел, как из подъезда вышел володькин папа, а за ним следом плелся Володька, понуро опустив голову. Отец тащил его за собой за руку, как собачку на поводке. А рядом шла володькина мама и что-то шептала ему на ухо на ходу. Он кивал головой — то ли соглашался с ней, а то ли она просто болталась у него на шее, потому что у него не было сил держать ее прямо. Кто-то из пацанов подбежал к Володьке, и что-то спросил, но тот даже не посмотрел в его сторону, так и плелся за отцом, как зомби. Володькина мама остановилась, и что-то объяснила пацану. Он как-то обалдело посмотрел на нее, постоял неподвижно несколько секунд и медленно пошел обратно, задумчиво пиная камешек  кедом… Интересно, что она такое ему сказала? Они сели в стоявшее у входа такси, причем все трое забрались на заднее сиденье: мама первая, за ней Володька, и отец последним, как будто они боялись, что Володька даст деру, если его не загородить с обеих сторон. Не знаю, может быть я уже позже это все додумал, но мне кажется, что меня тогда сразу поразила безнадежность этой сцены, и я понял, что Володька уезжает отсюда навсегда. Они захлопнули дверцу, и машина, попердев выхлопной трубой, уехала со двора. А я так и сидел у окна, глядя ей вслед, и только когда почувствовал соленый вкус на губах, понял, что беззвучно плачу. Володьку было жалко, и чувство вины за то, что с ним случилось не переставало меня грызть, как я ни старался подавить его, убеждая себя в том, что я, в общем, не сделал ничего такого уж плохого: в том, что мне понравился его хуй, и его рыдания, и что я тащусь и потею от возбуждения, даже просто подумав про его красное залитое слезами лицо, нет ничего стыдного, это мне психологиня объяснила. К тому же, он старше меня и сильнее, а значит я, даже если бы захотел, не мог бы заставить его делать что-то, чего он сам не хочет. Так, примерно, я объяснял себе почему мне не следует, например, выпить пару литров бензина, чтобы избавить этот мир от такого гадкого типа, как я, и, в общем, надо сказать, что это все неплохо помогало, обычно. Это сейчас только, увидев Володьку, впервые за несколько недель, сгорбленного и подавленного, понуро лезущего в это такси, зажатого «в тисках» между родителями, я как-то не сдержался. Это просто застало меня врасплох.

***

Мне очень хотелось как-нибудь узнать, что стало с Володькой, и куда его увезли, но я боялся расспрашивать взрослых впрямую. У нас как-то так повелось после моего визита к психологине, что и я, и родители, не сговариваясь, избегали всяких упоминаний о том случае, и обо всем, что с ним было связано. Наверное, они решили, что она обсудила со мной все, что нужно, и боялись испортить работу профессионала своим грубым вмешательством. Ну, а я сам, понятное дело, тоже не горел желанием затевать с ними обсуждения. Вот, так и вышло, что Володька у нас, можно сказать, стал запретной темой, и я не мог просто так разузнать, что с ним стало. Но я нашел выход. Эта психологиня, которая меня лечила, ее Катя звали, кстати, она дала мне свой телефон, и сказала, что я могу ей звонить «в любое время», если мне понадобится ее помощь. Ну вот, я и позвонил, и жалобным голоском, даже всхлипывая, рассказал ей как увозили Володьку, и что это очень повлияло на мою ослабленную детскую психику. Сейчас я понимаю, что это на самом деле так и было, и я рассказал ей чистую правду, но в то время, я казался себе каким-то хитрющим злодеем-манипулятором, претворяющим в жизнь свой коварный план. Она посочувствовала мне, сказала, что понимает, как володькин отъезд заставил меня переживать, и что я большой молодец, что сообразил ей позвонить. — Ну да, я же умный, — напомнил я, шмыгнув носом. Она хихикнула в трубку. Мы еще немного поговорили, она сразу согласилась со мной, что было бы неплохо разузнать, что стало с Володькой, это может помочь мне справиться с моим беспокойством и пообещала мне, что постарается что-то выяснить так, чтобы никто не узнал, что она это делает по моей просьбе. Не знаю уж, как это у нее получилось (думаю, она, все-таки, проговорилась, что спрашивает для меня, больше никак ее интерес объяснить было не возможно), но через несколько дней, она сама позвонила к нам домой и позвала меня к телефону. — Сережа, я узнала, что Володю отправили на лечение в стационар, — сказала она, когда я взял трубку и поздоровался. — Какое лечение? — спросил я глупо. — Он что, заболел? — Нет, он здоров… — она замялась и добавила: — в физическом плане. — Они что, его в психушку сдали? — сообразил, наконец, я. — Сережа! Не в «психушку», а в лечебницу, — я живо представил себе, как она поморщилась на том конце, как тогда, когда я пидоров пидорами называл. — И не «сдали», а просто временно поместили подлечиться. Доктор решил, что стационарное лечение ему лучше поможет. — Но это же несправедливо! — возмутился я. — Тогда и меня тоже надо… того… поместить. — Сереж, пойми, тут справедливость ни при чем, это же не наказание. Его нельзя наказывать за то, что он сделал, потому что он несовершеннолетний, но мы должны ему помочь в будущем избежать таких… случаев. Понимаешь? Я понимал, чего же тут непонятного? Походу, отец застукал его с членом у меня во рту, и решил, что его сын не только пидор, но еще и любитель малолетних мальчиков, вроде меня. И решил «поместить подлечиться» от греха подальше, чтобы он еще кого-нибудь не совратил. Выходит, Володька так никому и не рассказал, как все на самом деле было. Или рассказал, но ему не поверили… потому что, иначе на лечение я бы отправился, а не он. — Понимаю, — ответил я. — Вы думаете, что он меня… ну того… Изнасиловал. — Сережа, я ничего такого не думаю! — наверное, она покраснела сейчас. — Я здесь вообще ни при чем, никаких решений не принимаю, просто узнала то, что ты меня попросил и все. — А можно мне его… увидеть? — попросил я неожиданно для самого себя. — Ты хочешь встретиться с ним? — уточнила она. — Сережа, я не уверена, что это хорошая мысль. Понимаешь, это может вызвать у тебя нежелательные воспоминания и эмоции, стать триггером… — Ну, я же уже видел его тогда, в окне! — перебил я. — И ничего, не умер от эмоций. — Да, но здесь нам нужно и о его состоянии думать, не только о твоем. Для него это может быть вредно… — Вы не знаете этого! — я снова невежливо прервал ее. — Сами же сказали, что вы ни при чем. — Гм, ты прав… — неожиданно согласилась она. — Давай, так сделаем. Я позвоню его лечащему врачу и посоветуюсь с ним, узнаю его мнение. Если он согласится, что такая встреча не повредит ни тебе, ни Володе, то я не будут возражать. Договорились? — Идет! — согласился я.  Вообще-то, я был не очень доволен такими условиями — что если этот врач не захочет мне разрешить? — но выбирать не приходилось. Может же быть и так, что он согласится. А если нет, то тогда и буду думать, как дальше быть.

***

Доктор возражать не стал, а даже наоборот обрадовался. Сказал, что у нас с Володькой будет терапевтический эффект. По-научному, он назвал это «закрыть гештальт». Типа, если мы с Володькой встретимся, то это нам поможет закрыть наши незавершенные отношения. Какая-то такая лабуда, как я понял. Ну, я там особо в детали не вдавался, может быть, он и прав был, доктор этот. Не зря же их там учат всей этой психологии. Короче говоря, однажды утром, Катя заехала за мной на своей машине и повезла меня в психушку. С родителями она тоже сама объяснялась, наверное тоже им про гештальт рассказала, не знаю, но они не возражали и даже разрешили мне школу пропустить ради такого случая. Машина у нее была какой-то потрепанный «Оппель», но управляла она им очень даже ничего для женщины. Психушка эта была в каком-то старинном поместье или что-то вроде того: большой красивый дом с колоннами посреди огромного парка, где по дорожкам между соснами гуляют туда-сюда психи… Ну, это я так подумал, что это психи — кто же еще может гулять по парку в психушке? — так-то, они не похожи были: приличные такие дяденьки и тетеньки на вид в больничных пижамах или халатах, бродят себе медленно по дорожкам, не кричат, не пристают друг к другу… Не знаю, в общем, не очень на психов похоже. Катя усадила меня на лавочку в этом парке и сказала, что Володьку сейчас сюда приведут. Она спросила, хочу ли, чтобы она осталась, но я как мог уверил ее, что это не нужно. Похоже было, она думала, что я боюсь с Володькой наедине оставаться, хотела меня поддержать. Я пообещал, что, если он на меня набросится и будет совращать, то я буду громко орать, и она услышит и сразу прибежит. Она, кажется, решила, что я это всерьез говорю… Но, как бы там ни было, настаивать она не стала и оставила меня одного ждать на лавочке.

***

Я увидел Володьку издалека, он брел по дорожке от дома к моей лавочке, низко опустив голову, как будто очень внимательно смотрел себе под ноги. Его вел за руку, как маленького, здоровенный санитар с лысой, как биллиардный шар, головой. Он был на голову выше Володьки и, наверное, вдвое шире его. Володька рядом с ним выглядел каким-то маленьким жалким птенчиком. Он был одет в такую же свободную пижаму, как другие психи, которые гуляли в парке. Свободные светло-голубые штаны и курточка с короткими широкими рукавами, из которых торчали его тонкие как спички руки. Кажется он еще больше похудел за то время, что мы не виделись. Санитар подвел его ко мне и велел садиться. Володька послушно, как робот, выполнил команду, уселся на скамейку рядом со мной, сгорбился и спрятал лицо в ладони, уперевшись локтями в коленки. — Я в соседней аллее буду, — мне санитар. — Десять минут хватит вам? Я пожал плечами: — Наверное… Он посмотрел на меня каким-то долгим, странным взглядом, под которым мне захотелось поежиться, как от холода. Интересно, здесь санитарам рассказывают, за что их пациенты тут оказались? Володька так и сидел неподвижно, сгорбившись и прижав ладони к лицу. — Володь? — я тронул его за плечо, и он вздрогнул и отшатнулся от меня, как будто я был раскаленным. — Ну, ты как тут? — спросил я, чтобы как-то начать разговор. Он поднял, наконец, свое лицо из ладоней, и мне на секунду показалось, что он улыбается мне, но я сразу увидел что это не так: он просто беззвучно плакал, изо всех сил сжимая дрожащие губы, чтобы не разрыдаться в голос. Мне стало жалко его, я обнял его и прижал к себе. Он уткнулся мне в грудь горячим мокрым лицом и затрясся от рыданий. — Серый, пожалуйста! — бормотал он сквозь слезы. — Я не могу! Скажи им… Я почувствовал, как между ног у меня моментально стало тесно и горячо. — Что? Что… сказать, Володь? — спросил я прерывающимся голосом. — Скажи им… — повторил он, жалобно скуля. — Скажи, что я… Мне никто не верит… — Чего? Чего не верят? — прошептал я, с ужасом осознавая, что знаю ответ. — Ну, что я… что я не хотел! — прорыдал он. — Серый, ты должен им сказать, ты же маленький, тебе ничего не будет! А я… я не могу здесь! Пожалуйста, Серый! Честное слово, я вскроюсь здесь, если ты не… Спаси меня! Он весь трясся, рыдая, в моих объятиях, а меня самого начало трясти от страшного возбуждения. Плохо соображая, что делаю, я спустил одну руку вниз и запустил прямо к нему в штаны, через раскрытую больничную ширинку. Оказалось, что у него под штанами ничего нет, и мои пальцы сразу нащупали его гладкий толстый член, который зашевелился под моей рукой, набухая. Он задрожал еще сильнее и стиснул бедра, зажимая между ними мою ладонь. В горле у него что-то булькало, он начал подвывать, прижимаясь к моей груди. Я почувствовал, что вот-вот кончу и крепко сжал в кулаке его раздувшийся член, лаская большим пальцем кожицу у основания на его гладком лобке. — Серый, не надо, — проскулил он сквозь плач, но я не мог остановиться. Прижав свободную руку к своему паху, я начал массировать свой стояк через штаны. Володька напрягся, прижимаясь ко мне, его тело стало будто каменное на секунду и тут же моя рука в его штанах стала липкой и мокрой. Он зарыдал громче, повторяя: «Я не хочу! Я не ... Ну не надо!» На его штанах расплылось большое мокрое пятно. Все мое тело свело сладкой судорогой, и мои штаны тоже стали мокрыми. Едва удерживаясь, чтобы не заорать, я зажмурился и тоже кончил. Высвободив мокрую, измазанную спермой руку из его штанов, я снова обнял его и стал гладить по голове. — Володь, ну чего ты… — бормотал я просто, чтобы что-то говорить. — Не плачь. Они сказали, что подлечат тебя и выпустят скоро. — Я не могу! — повторял он. — Ты не знаешь… Они здесь… Ты не знаешь, что они со мной делают. — Володь, ну чего ты… Мы ж ничего такого не сделали. Он плакал, мне в грудь, пачкая соплями мою футболку.

***

— Ну что, поговорили? — раздался откуда-то сзади голос санитара, и Володька снова отпрянул от меня и прижал ладони к своему мокрому лицу. Он всхлипнул еще несколько раз, вздрагивая всем телом и замолчал. Я поднял глаза на санитара и снова столкнулся с его насмешливым взглядом. Он внимательно рассматривал мокрое пятно на моих штанах. Я испуганно посмотрел на него, но он только пожал плечами и, взяв Володьку под руку, поднял его со скамейки. — Пойдем, скоро обед. А тебе еще… умыться надо, — сказал он, ухмыляясь. Володька, тихо скуля, поднялся на ноги и послушно пошел с ним, повиснув на его руке. Пройдя несколько шагов, он обернулся, и я в последний раз увидел его красную, блестящую от слез мордашку. — Серый, пожалуйста! — прошептал он одними губами.

***

— Ну что, как все прошло? — спросила Катя, когда я сел к ней в машину. — Нормально, — ответил я и добавил, подумав: — Я его… простил.