Володька

— Что за… — я услышал голос, донесшийся из прихожей, кажется, уже после того, как Володька, отчаянно толкнув меня обеими руками, отшвырнул меня в сторону и сам вскочил на ноги, опрокинув стул. Его возбужденный, распираемый изнутри готовой уже выплеснуться, спермой член раскачивался из стороны в сторону, как будто отдельно от володькиного тонкого туловища со спутанными у щиколоток трениками. Он, член, был так напряжен, что кожа вокруг него натянулась, и яйца  — два крупных тяжелых шара — поднялись кверху, обтянутые гладенькой белой мошонкой. Он вскочил на ноги и, ударившись ногой об угол кровати, снова полетел на пол, неуклюже оттопырив голую задницу. Член, нелепо торчащий между бедер, напрягся еще сильнее, и я увидел, как из него вяло вылилась тонкая белая струйка, медленно растянулась тоненькой нитью, и образовала маленькую лужицу на полу. А я наоборот вскочил на ноги, и, натягивая на себя на ходу штаны, бросился к выходу, рыдая навзрыд на бегу. В другое время, мне, наверное, было бы стыдно за то, что я так позорно разревелся при посторонних. Я вообще не из плаксивых, даже маленьким очень редко когда ревел, но сейчас мне было не до этого. Конечно, было, чертовски стыдно, за то, что меня застукали голышом, да еще и с хуем во рту, но самым ужасным было то, что я, кажется, попался с поличным. Володькин отец — это он стоял в дверях — конечно, просто так этого не оставит, расскажет все моим родителям, о том, что у них сын извращенец, в школу… в личное дело. В милицию. Надо признаться, что до меня только сейчас впервые дошло, что я натворил. До сих пор, все это казалось какой-то игрой, как я, конечно, понимал, не очень похвальной, но и не то, чтобы чем-то ужасным. Ну, чтобы вам было понятно, где-то на уровне курения сигарет в подъезде, или, как максимум, водки напиться. И вот, только теперь, когда я попался, до меня внезапно дошел весь ужас того, что я наделал. Я понял, что отмазаться у меня не получится, какие уж тут отмазки, когда вот он я, и вот Володька стоит посреди комнаты с толстым напряженным хуем, густо покрытым моей слюной, раскачивающимся из стороны в сторону и стреляющим спермой. Но главное, я понял, что то, что мы тут делали — это же не водку пить. Мы, типа, пидоры по жизни выходит. То есть, я пидор, и сына его совратил — так, конечно, володькин папа подумает. Да, так оно и есть в общем, вот что самое ужасное. Я, конечно, тогда так подробно не думал всего этого такими длинными предложениями, но что-то подобное пронеслось в моей голове за какую-то секунду на уровне эмоций, захлестнувших меня, и заставивших, разрыдавшись, как маленький ребенок, с ревом броситься к выходу, где меня, конечно, поймал володькин отец. Он подхватил меня на руки и прижал к груди, бормоча что-то неразборчиво, из чего я только разбирал «Сереженька» и «Ох, бля». Я обхватил руками его шею и, прижавшись к его груди, громко рыдал и никак не мог остановиться, а он держал меня под жопу одной рукой — она была, кажется,  такая огромная, что обе мои ягодицы уместились в его ладонь — а второй гладил меня по голове. От этой ласки, мне вдруг стало как-то тепло, как будто бы я в самом деле был маленьким ребеночком, которого кто-то обидел, и я разревелся еще упоеннее, чувствуя, как горячие слезы льются по щекам. Володька, тем временем, немного оклемался, натянул штаны, которые оттопырились его твердым стояком, как будто у него там был индейский вигвам, на верхушке которого сразу появилось большое мокрое пятно, и бросился к отцу: — Папа, я… мы просто… — Но отец отпихнул его рукой, так сильно, что он перелетел через всю комнату, рухнул на коленки, врезался лбом в стенку и, скорчившись на полу, жалобно заскулил. — Сиди дома! — бросил ему отец злобно. — Я с тобой потом поговорю! — и, держа меня, ревущего ему в пиджак, на руках, пошел к выходу с таким выражением на лице, как если бы ему только что пришлось раздавить рукой мерзкого отвратительного слизняка. В этот момент я начал осознавать, что меня кажется, как говорится, «пронесло». Похоже было на то, что папаша винит во всем собственного сына, а я получается, что-то вроде невинной жертвы. От такой мысли, и у меня, можно сказать, просто камень с души свалился, но это, конечно, еще мягко сказано: до этого, в последние несколько минут, я уже говорил, я был уверен, что натворил нечто непоправимое, что моя жизь кончена, я обречен, пропал навсегда, короче говоря, что мне пришел пиздец. И вот эта фраза, брошенная володькиным отцом, меня можно сказать, воскресила. Я вдруг понял, что, кажется, переживу это приключение и даже без особых потерь. И от облегчения начал рыдать еще громче и истеричнее, изо-всех сил прижимаясь к его крепкой груди. Интересно, что при таком отце Володька вырос таким хиляком. В какой-то момент, я будто увидел себя со стороны, сопливого, с перекошенным красным лицом, залитым слезами, с полуоткрытым влажным ртом, из которого капала слюна, сидящего на руках у этого большого, крепкого мужчины и рыдающего во весь голос, пачкая соплями его пиджак ... и почувствовал, что у меня снова встает. Наверное, этот момент, был первым в моей жизни, когда я осознал, что со мной что-то не так. Я хочу сказать, что теперь-то я уже вырос, и все понимаю, да и времена изменились, и просто пидором быть уже, вроде как, не стыдно, а даже почти почетно. Но знаете ли вы еще одного такого фрика, у которого встает на самого себя? Володькин папа бережно прижимал меня к себе, гладил рукой по волосам, по спине и что-то шептал на ухо, пытаясь успокоить, но я не разбирал слов за собственным ревом. Держа меня на руках, он спустился по лестнице и позвонил в дверь моей квартиры. На пороге появилась моя мама с перепуганным лицом. — Ирина, у нас беда! — сказал он убитым голосом, занося меня в квартиру. — Я даже не знаю, как тебе … — готов поклясться, он сам едва не плакал. Мама засуетилась, запрыгала вокруг. Вдвоем они отнесли меня в мою комнату, уложили на кушетку и оставили рыдать, зарывшись лицом в подушку, а сами ушли куда-то, плотно закрыв дверь. Реветь в одиночестве было не интересно, и я понемногу успокоился и стал прислушиваться к голосам, доносившимся из кухни. Володькин папа говорил тихо, каким-то убитым, виноватым голосом, а мама, кажется плакала. Слов я разобрать не мог, но по интонациям догадывался, что рассказывает ей про то, что видел, и они вдвоем жалеют меня и переживают, что они допустили такое. Потом я услышал шаги в коридоре и хлопок входной двери. Кажется, володькин папа ушел. Мама зашла в комнату, и я поскорее снова спрятал лицо в подушку. Она подошла и, обняв меня, прижала к себе. Я чувствовал щекой, как дрожит ее грудь. — Как же так, Сереженька? — спросила она и всхлипнула. — Прости меня… — глухо выговорил я на всякий случай охрипшим от рева голосом и обхватил ее руками. — Ну что ты! — перепугалась она, крепче прижимая меня к себе, и заставляя зарыться лицом в ее грудь. — Не говори так! Ты не сделал ничего плохого! Это просто… — ее голос пресекался из-за плача. — Это… Я, дура, теперь только поняла, почему ты к нему ходить не хотел. Сереженька, почему же ты мне не рассказал? — Сты-ы-ыдно, — жалобно проскулил я и снова расплакался. Мне на самом деле было ужасно стыдно. — Не плачь, не плачь, мой маленький, — шептала она, гладя меня по голове и прижимая к себе мои вздрагивающие плечи. — Ты не должен… Это не… тебе не должно быть стыдно, ты ни в чем не виноват! Как?.. Как он тебя заставил? Я, конечно, не мог ответить на этот вопрос. В принципе, можно было что-то наврать, но я боялся, что это будет только хуже: черт его знает, что Володька сейчас отцу рассказывает. Конечно, не факт, что ему так уж сразу и поверят, но мне сейчас не с руки выдумывать истории: подловят на какой-нибудь детали, и это даст им повод верить Володьке больше чем мне. Лучше всего просто молчать, пусть она думает, что у меня шок, и что я ничего не хочу рассказывать, потому что мне стыдно. В принципе, так оно и было: я ни за что не смог бы про такое ей рассказать, даже если бы не боялся того, что мне за это будет. Я помотал головой, не отрываясь от ее груди и жалобно попросил сквозь слезы: — Не говори никому! — Конечно, малыш! — успокоила она. — Не бойся. Мы все понимаем. Тебя никто больше не обидит! Дело, слава богу, шло уже к вечеру, и я, немного успокоившись, сказал, что хочу спать. Мне больше всего хотелось сейчас, чтобы она оставила меня в покое. Она, кажется, тоже обрадовалась поводу оставить меня и стала стелить постель и переодевать меня в пижаму. Мой член еще не опал до конца, и я ужасно стеснялся раздеваться перед ней. Мне казалось, что она все время смотрит на него и видит, какой он толстый и набухший. Я все время старался повернуться к ней задом, и прикрывался руками, чтобы было не так заметно. — Я не смотрю, Сереженька, — успокаивала она, почувствовав мое стеснение. — Все будет хорошо, сыночек! Она укрыла меня одеялом и ласково поцеловала в мокрую щеку. — Поспи, мой маленький. Ничего не бойся, я больше никому не дам тебя обидеть! Выключив свет, она, наконец, вышла из комнаты, закрыв за собой дверь. Я остался один в темноте, а сверху через перекрытие до меня глухо доносились володькины истерические рыдания. Похоже было на то, что отец там реально пиздил его. Я закрыл глаза и представил себе рыдающего Володьку, мечущегося голышом по своей квартире, и его отца, бегающего следом за ним со скакалкой. Не знаю, почему именно со скакалкой… я видел ее раньше у него в шкафу. Толстая тугая резинка, наверное, страшно больно получить такой по жопе. Володькин отец в моем воображении изо всех сил хлестал его, попадая по узким бедрам, по худым, плотно сжатым ягодицам, оставляя на коже длинные выпуклые лиловые следы. Володька отчаянно визжал и извивался голеньким телом, пытаясь увернуться, прикрывался руками, но скакалка настигала его, хлестала по ладоням и пальцам. Кажется я так и уснул под его рыдания, доносящиеся сверху. А наутро пижама в паху была липкой и мокрой насквозь. Я с отвращением стянул ее себя и, скомкав, затолкал поглубже в корзину с грязным бельем.

***

Пару недель после этого я не ходил в школу и вообще почти не выходил из своей комнаты. Мама и отец ходили вокруг меня на цыпочках, боясь как-то потревожить. О «происшествии» никто из них не заикался, чтобы не мучать меня воспоминаниями. Они постоянно закрывались от меня где-нибудь на кухне или в своей спальне и подолгу шушукались там встревоженными озабоченными голосами. Поначалу, я боялся, что правда как-то выйдет наружу, что Володька расскажет о том, как все было на самом деле… меня буквально выворачивало наизнанку от этого липкого страха. "Тайное всегда становится явным" - глупая страшилка, которой родители пугают своих детей, чтобы те не тырили из буфета конфеты, нависала надо мной как невидимый дамоклов меч. Но постепенно я успокоился. Похоже было на то, что, если Володька и пытался как-то оправдываться, никто ему не поверил. Иногда я слышал громкие голоса сверху, неизменно заканчивающиеся володькиным плачем, отчего мой член тут же напрягался и становился торчком, но таких истерик, как в первый вечер, больше не было. В общем-то, отец его был нормальный мужик, трудно было представить себе его регулярно избивающим сына, даже такого извраженца, каким он, наверное себе его представлял. Наверное, в тот первый вечер он просто голову потерял от шока.

***

Однажды утром отец зашел ко мне в комнату с серьезным лицом и сказал: — Сережа, я хочу с тобой поговорить. На секунду, у меня все оборвалось внутри и волна леденящего ужаса накрыла меня с головой: «вот оно! — подумал я в панике. — Они все знают. Теперь точно пиздец!» — О ... чем? — спросил я, преодолевая горловой спазм. — Сынок, мы с мамой думаем, что тебе нужно поговорить с психологом, — сказал он, и невидимая ледяная ладонь, сжимавшая мое горло ослабела и исчезла. — Ты… пережил серьезный шок, — продолжал он осторожно, старательно избегая моего взгляда. — Психолог мог бы помочь тебе… — Нет! — перебил я резко, и мои глаза наполнились слезами. — Нет! Я не хочу! — Ну что ты, сынок, — попытался он успокоить меня. — Это же… ну, как доктор, понимаешь? Доктора же ты не стесняешься. Вообще-то, я ужасно стеснялся докторов. Особенно таких, которые заставляли раздеваться догола и придирчиво ощупывали мой маленький членик, проверяя, все ли там с ним в порядке. Не знаю, как этого можно не стесняться. — Стесняюсь! — заявил я хмуро. — Еще как. — Сереж, ну психолог не будет… Он же специально обучен, понимаешь? Он не сделает тебе больно. — Папа, ну как ты не понимаешь! — выкрикнул я со слезами в голосе. — Я не могу про это… Если кто-то узнает, я… — Тихо, тихо! — испугался отец, обнимая меня. — Не бойся, никто ничего не узнает. Психолог не имеет права никому рассказывать, даже нам с мамой. Ты просто поговоришь с ним, и он тебя научит, как тебе лучше все это пережить, и все. И ты ему тоже можешь ничего не рассказывать, если не хочешь, это его проблемы. Никто не будет тебя заставлять.

***

Короче говоря, пришлось мне согласиться в конце концов, я просто понял, что они от меня не отстанут иначе. Отец спросил, кого я больше хочу, мужчину или женщину. Я никого не хотел, но выбрал женщину. Почему-то, мне казалось, что разговаривать про мои пидорские наклонности с мужиком будет особенно стыдно. Я так и представлял себе, как он сидит напротив меня и сверлит мой пах своими масляными глазами, представляя себе, как там раздувается и поднимается торчком мокрый детский членик. Разговор с психологом и правда оказался совсем не таким страшным, как я думал. Психологиня была совсем молодая девушка, лет, может двадцати пяти. Сначала, мне это не понравилось — типа, подсунули какую-то практикантку, — но потом я решил, что это лучше, чем если бы вместо нее была какая-то старая грымза, вроде нашей школьной психологини, Анны Петровны.   Она сама, кажется, ужасно стеснялась, все время заикалась и краснела, и очень боялась меня расстроить, и это меня странным образом успокаивало: вообще-то, я привык стеняться своей стеснительности — все люди как люди, а я какой-то зажатый фрик. А тут выходило, что, типа, не один я такой, что это как бы нормально стесняться разговаривать про такое. Сначала я зажимался, отвечал на вопросы односложно и хмуро, типа, окей, раз уж меня заставили к вам придти, то вот я тут сижу, а в душу ко мне нефиг лезть. Но постепенно она как-то разговорила меня. Всей правды я ей конечно ни за что не рассказал бы, но она как-то не особо и интересовалась, и даже наоборот останавливала меня, когда я забывался и начинал описывать какие-то детали чересчур подробно. — Это не важно, Сереж, — говорила она, краснея. — Можно пропустить. Она спросила меня, что меня сильнее всего беспокоит в том, что со мной случилось (она так и сказала «в том, что случилось», чтобы не называть вещи своими именами, и еще, чтобы убедить меня в том, что я ни в чем не виноват, все, типа само «случилось». Я потом уже узнал, что это такой прием специальный у психологов, их учат почаще использовать страдательный залог. Типа не «ты трахался с мальчиком», а «мальчик тебя трахнул» или, еще лучше «с тобой что-то случилось»). — Что тебя больше всего беспокоит в том, что случилось, Сережа? — она постоянно называла меня по имени, практически в каждом предложении. Это тоже прием такой: человек подсознательно начинает вам сильнее доверять, если вы ему постоянно напоминаете, что знаете, как его зовут. Почему — неизвестно. Такая у нас психика завернутая. Я к тому времени уже расслабился, и ответил честно, что меня беспокоит, что мне понравилось сосать его член. Это правда меня беспокоило, хотя и меньше, чем то, что у меня был стояк каждый раз, когда я только слышал, или даже представлял себе его ревущего с раскачивающимся между ног толстым гладким хоботом. Даже от простой мысли вскользь об этом, пока я рассказывал ей, что меня беспокоит, у меня между ног началось движение. Но о таком я даже ей не мог рассказать, поэтому выбрал что-то похожее, но все-таки не такое стыдное. — А почему, Сереж? — спросила она. — Что плохого в том, что понравилось? — Ну это такое… не должно нравиться… мужчинам, — выдавил я смущенно. — Мы же не управляем тем, что нам нравится, Сережа, — объяснила она. — Тут не бывает «должно» или «не должно». Что тебе нравится — это твое личное дело, ты никому ничего не должен. Знаешь, Сереж, один умный человек сказал: «Одному нравится арбуз, другому — свиной хрящик». В смысле, люди разные, какая разница, кому что нравится, если это никому не мешает? Да уж, «не мешает»… Интересно, согласился ли бы Володька, что я ему «не помешал»? Я пожал плечами. — Ну пидором никто же быть не хочет… Она поморщилась и покраснела: — Геем, Сережа. «Пидор» — это… плохое слово. — Ну вот, потому и плохое, что никто не хочет, — настаивал я. — Их нигде не уважают, считают петухами. Если про меня кто-то узнает такое. — А почему кто-то должен узнать, Сереж? — спросила она. — Ну вот, вы знаете… — Да, но это никак не повлияло на мое отношение к тебе. — Это вы так говорите, потому что положено, — не соглашался я. — Но на самом деле, вам противно быть рядом с извращенцем. Скажете не так? — Сережа, конечно не так! — она придвинула свой стул ближе к креслу на котором я сидел и положила свою мягкую ладошку мне на коленку. — Смотри, я совсем рядом, даже трогаю тебя, и мне совсем не противно. Мне вообще все равно, что человеку нравится, главное, какой это человек. Ну, человек я, походу, тоже не такой уж хороший, но про это я не стал ей рассказывать. Не верю я в эти профессиональные тайны и все такое. То, что знают двое, знает весь мир. Но что-то такое, все-таки, было в ее словах, что меня немного успокоило. Правильно она говорит: кому какое дело, что мне нравится? Никому не надо про это знать, ну, кроме, Володьки, конечно, но он, похоже, молчок. — Ну, мне самому не приятно, чувствовать себя извращенцем, — пожаловался я. — Ну, с самим собой человек всегда договориться сможет, — она улыбнулась и подмигнула мне. — Что-то мне говорит, Сереж, что такой смышленный парень, как ты, не станет судить о людях по их сексуальным фантазиям, а уж тем более о себе самом. Ты же знаешь, что у тебя есть много хороших качеств, за которые ты можешь себя уважать. — Ну… — я задумался. А правда, есть у меня хорошие качества? — Ну, я умный? — предположил я нерешительно. — Учусь хорошо… — Конечно! — обрадовалась она. — Ты очень умный, и, я уверена, прекрасно понимаешь, что то, про что ты рассказываешь — опять она это «то, про что…», вместо «то, что у тебя на мужиков стоит», — что это никак не характеризует тебя, как личность. — Как личность не характеризует, а как пидора характеризует, — сказал я упрямо, просто из вредности, хотя и понимал, в общем, что она права. — Сережа! — она снова покраснела. — Ну, как гея, — поправился я. — Без разницы. — Как гея тоже не характеризует, — твердо заявила она. — Сережа ты же понимаешь, что ты еще ребе… не совсем сформировался, как мужчина. В твоем возрасте, это нормально испытывать возбуждение от… самых разных раздражителей. Это совсем не значит, что ты гей. Я молча пожал плечами и отвернулся. Честно говоря, спорить надоело. Да и глупо это как-то: сидеть и доказывать, что ты пидор, когда тебя убеждают в обратном. Нет так нет, пусть думает, как она хочет.