demon in tailcoat

Ступень за ступенью шагая к небольшой железной двери, жилого дома старой постройки, парень поднимается на второй этаж, преодолевая путь. В руках картонный пакет с батоном и молоком, в губах дотлевшая сигарета, которую парнишка тушит об одну из ступенек и притаптывает для уверенности, что ничего не будет обращено в пепел. Открыв дверь ключом, молодой человек шагает внутрь, прислушиваясь к мертвой тишине. Стандартная квартира, разделенная на отличные друг от друга комнаты, всего их три, одну из них парень делит с другом следователем. Гостиная пуста, иногда там, на бархатном зеленоватом диване ночует старушка, что сдает помещение. В одной из спален обустроилась целая семья: двухгодовалые мальчишки-близнецы и недавно появившаяся на свет девчонка. Живут они в бедности, но вроде как счастливы ютиться впятером в пыльной комнатушке. Отец почтальон, достигший возраста зрелости, а вот мать молодая, не успевшая окончательно повзрослеть, как забеременела, пришлось идти под венец. Впрочем, если все довольны, то к чему разглагольствования? Важно ведь то, что имеем. Оставшаяся комнатка самая маленькая в помещении, за нее плата меньше, но отдавать каждый месяц еле хватает, так что живут они на хлебе и молоке. Жаловаться вообще-то не на что, ибо все это в целом имеет особую атмосферу их маленькой галактики, в которой ограничен доступ ко свету, заколоченные окна, прикрытые какими-то тряпками или может простынями. Не застеленная кровать, с разбросанными на ней, смятыми рубашками и нетронутый поднос с обедом, стоящий на прикроватной маленькой тумбочке. Пустые чашки от кофе, в одной из которых бесконечное количество бычков от дешевых сигарет и десятки бумаг, лежащих в умиротворенном беспорядке на столе, за которым сидит темноволосый мужчина, азиатской внешности. В зубах у него очередная никотиновая трубочка, он изучает досье какого-то преступника, попивая кофе. Парень ставит пакет еды на табуретку, что нашел выброшенной у свалки, посчитав ее нужной и разваливается на кровати, тяжело вздыхая, чем заставляет вышеупомянутого друга обратить на себя внимание. Мужчина опрокидывает голову на молодого журналиста, что занял место лежбища и отворачивается обратно к документам. Парень подмечает, что чужое опухшее лицо полностью недовольно и раздражено, но все же фыркает, громко здороваясь. Друг в ответ хмыкает, не подарив ни взмаха ресниц сожителю, продолжает ловко молчать.

flashback

Знакомы они с тех времен, когда юноша заканчивал среднюю школу, а нынешний следователь был на втором курсе университета. Почувствовав свою зрелость, малец решил опробовать сигарету в одном из переулков, но наткнулся на курящего там бледного, словно мрачная скульптура, студента. Бедного, жадно втягивающего дым парня, отверженного от мира. Тот походил на хулигана с синяком на скуле и разодранными костяшками ладоней. Так уж сложились обстоятельства, что студент заметив подходящего к нему школьника шикнул, с тяжелым вздохом и прызнул в лицо «пошел отсюда». Мальчишка не отступил, только ближе подошел, протянул руку, как дурак и улыбнулся словно опаляя своими лучами перед ним сидящего. —Чон Хосок, пятнадцать лет, ученик третьего класса средней школы,—на одном дыхании и с широченной улыбкой выдает кудрявый мальчишка, в школьной форме. На кривых зубах блестят металлические камешки-брекеты, обтянутые леской—зрелище так себе. Студент сощурившись смотрел на «клоуна» перед собой и затянувшись, поправил шляпу. —Иди учись, школьник,—ухмыльнувшись сказал «хулиган», туша за собой сигарету и игнорируя чужое присутствие поднял голову к небу. Мальчишка проигнорировал колкие чужие слова, сел рядом на асфальт и также задрал голову к небу. Сейчас ноябрь, хандривая осень ноет, как рана на душе, странное время года, не совсем холодно, но и не жарко, зато ужасно мерзко и тоскливо. Заставляет опомниться от веселящего лета, когда слово «трезвость»—пустой звук, уходящий на второй или может третий план. Ежедневные заботы о будущем, воспоминания прошлого, это душит не хуже петли на шее, в попытки повеситься. И ни с чем не сравнимо временное уныние, в то время, как Иисус, велел забыть о столь привычном чувстве, сотворив из невольно вызванного состояния души, грех, смертный грех. Как бы прискорбно не было признавать, но никакая вера не спасет от кровоточивых ран на сердце или даже психике. Все это чушь немыслимая, лучше неконтролируемое опустошение, нежели счастья, ведь и то и другое не вечно. Постоянно меняются меж собой, заполняя жизнь то серым безразличием, иногда оранжевым весельем, ближе к розоватому оттенку. —Облака завораживают,—легко произнес парнишка, в ответ последовало молчание—ты ведь на небо смотришь, да? —повернувшись на старшего, продолжил ребенок. Студент посмотрел на него сверху вниз, каменным, нечитаемым лицом и едва заметно улыбнулся, покачав головой в отрицании под вопросительный взгляд напротив. —Небо —это просто природный объект,—пожав плечами молвит парень—нет в нем ничего удивительного, оно всего-то часть атмосферы,—так просто и невозмутимо об этом говорит он—я смотрю на дома,—немного устало продолжил студент—постройки—это человеческое явление, труд, в который вложили цемент, а еще кровь, пот и слезы,—парень переводит взгляд на мальчишку перед собой, ерошит кудрявые волосы и практически невидимо улыбается—Мин Юнги,—все, что было сказано из его уст ни словом больше. После маленькой беседы студент поднялся с асфальта и направился в сторону паба, пока школьник следовал за ним, не издав ни звука. Холодный ветер, промозглый ,как зябкая погода, поддувает в пальто при ходьбе. Студент идет не останавливаясь на приветствие с теми, кто мило махал ему ручкой, лишь кидал холодный взгляд в ответ. Он создает о себе впечатление таинственного инопланетянина, кому не интересен ни этот мир, ни люди в нем. Заходя в помещение, Юнги привычно поздоровался с барменом—дядюшкой среднего возраста, который был добр к нищему студенту с их первой встречи. Мин снимает шляпу, ступая в комнатку за барной стойкой, чтобы переодеться, как слышит вопрос, застающий врасплох «кого это ты притащил, Юнги?». Парень оборачивается, замечая того самого школьника, и извинившись в легком поклоне, пулей подлетает к ребенку, застывшему в страхе. Старший выводит кудрявое создание на улицу, хватая за локоть, тут же начиная отчитывать. —Тебе нельзя сюда, шкед,—шипит, что бы никто не услышал он, тыкая указательным пальцем в чужой лоб—таких, как ты здесь…—он недоговаривает, боясь словами сломить несформировавшуюся детскую психику. Парень вздыхает, пуская пальцы в волосы и смотрит на ребенка перед собой, что вылупил глаза в непонимании—иди домой, пока тебя тут никто не видел, ясно? —строго выдает старший, указывая подбородком в сторону дороги. Мальчишка кивает растерянно, наблюдает, как удаляется чужая широкая спина. —Но завтра жди меня в том закаулке,—кричит он вслед старшему—я приду навестить тебя, друг,—затем улыбается, машет рукой удаляющейся фигуре и сам спешит уйти, пока солнце окончательно не зашло. Так изо дня в день, они находили схожести и различия друг в друге и все эти кусочки их, создавали одну большую картину дружбы. Мальчишка нервировал старшего вечными расспросами, а студент с тяжелыми вздохами отвечал. Они словно дополнял друг друга, студент научил Хосока курить, когда тот был на втором году старшей школы. Кудрявый тайком таскал Юнги еды из дома, хлеб или приготовленное матерью печенье, прятал на дно чужой сумки, что бы друг не вернул и не возмущался. Старший брал мелкого с собой на гулянки, пить дешевое пиво, вместе с его друзьями-торчками, мало чем отличавшихся от самого студента. Трущобы манят своей атмосферой и энергетикой, люди тут простые и не стремящиеся к чему-то великому, скорее пытающиеся выжить в огромном мире. Страна стремительно процветает, но все же бедные так и ютятся в маленьких домишках, с протекающими крышами. Парни зависали на детской площадке, сидели на карусели, выпивая алкоголь из бутылок и нажравшись в кошмар, нюхали белый порошок незамысловатыми дорожками и пропускали косячки. Пока взрослые ждали посланного в ближайший магазин друга, самый младший из них, лежал на песке, с нереальным головокружением смотрел на плывущие с необычайной скоростью облака. Время от времени он бежал к мусорному ведерку, сплевывая горькую жидкость и хлеб , что ему давали ребята перед тем, как напиться. Мальчишка никогда не забудет этого состояния, когда встать не получается физически, ноги ломит, а в глазах плывет и хочется виснуть на своем хене, который и разрешил пойти с ним гулять. Ребенок со спины подходит к будущему следователю и мягко улыбаясь обнимает за плечи. Запах мыла, порошка и недавно выкуренных сигарет успокаивает, студент поворачивается к маленькому другу и улыбается его поведению. Кажется, это начало очень крепкой дружбы.

конец flashback

—Эй, хен,—не выдерживает тишины журналист, принимая положение сидя—которые сутки ты бодрствуешь? —невинно интересуется кудрявый парень, тоже азиат, приехавший в Лондон только потому, что его друга перевели в Англию в качестве повышения. —Думается мне, третьи,—в чужом голосе тонна усталость и раздражительность. Следователь выглядит невероятно вымотанным, под глазами огромные темные круги и прищур, словно веки сами пытаются уложить обладателя в кровать, по крайней мере это успел разглядеть кудрявый—сегодня мы идем к Киму,—через плечо бросает мужчина, заставляя дым сигары подняться облаком в комнате —Я не стану писать статью про горделивого ребенка,—поднимаясь с постели словно пищит журналист, направляясь к столу, где разложены документы. Паренек всматривается в черно-белые фотографии, с которых на него смотрит пронзительно и властно несовершеннолетний Граф. Хосок кривит лицо, читая его дело—Есть ли смысл идти в то, дотошное поместье? Он же чист, сам прочти,— кудрявый тыкает другу в лицо бумаги, на которых аккуратно напечатано дословное описание каждое действие Господина Ким. —Не имеет значения то, что написано,—хрипит старший, туша сигарету в ту самую наполненную бычками кружку—туда стоит пойти,—твердит следователь, откидывая голову на спинку стула и прикрывая глаза—тебе тоже,—еще жестче вторит он, не обращая внимания на то, как его друг нервно бросает листы и отворачивается безмолвно к окну. Мужчина вздыхает сквозь глубокое молчание, поднимается из-за стола и направляется к выходу, цепляя пальто рукой. Он оборачивается на друга, что смотрит отвержено и сердито, а после кивает ему в сторону выхода, меж губ зажимая очередную сигарету. Добираются до поместья Ким они пешком, Хосок что-то бурно рассказывает, а старший молча слушает, иногда кивает другу, тепло улыбаясь. На улицах Лондона шумно, а еще очень противно и сыро, проспекты переполнены людьми, как и овощные лавки, около которых длиннющие очереди. Трезвон стихает лишь в глуши, на окраине столицы там, где вокруг ничего нет, лишь лес, по другую сторону овраг. Жуткое и мрачное поместье, с невероятной энергетикой и неописуемым видом, слов не подобрать к атмосфере здания. Птиц не слышно, лишь сумеречный взмах летучих мышей цепляет взор и это отдается холодком по спине и шее, смешанные чувства. Мужчина медленно стучит в огромную дверь, мельком оглядывая друга, и оба замирают, как из-за деревянной двери выглядывает высокий дворецкий в черном фраке. Тот кланяется, одетый не хуже любого аристократа и рукой зовет пройти внутрь, к гостиной. Помещение такое же, что снаружи, мрачное, пугающее, но таящее особую красоту. Гости осматриваются, присаживаясь на диван, замечают пришедшего в комнату юного Господина и встают в низком поклоне. Беседа выходит нелепой, тернистой и неловкой, самое впечатляющее, что мальчишка по разуму от взрослых не отличен, кажется, будто он даже умнее. Дворецкий любезно разливает чай, приносит к столу торт, им же приготовленный и кланяясь напоследок, становится рядом с Графом. Трапезу проводят в тишине, не издавая звука, лишь сюрпанье чаем и едва уловимое чавканье. Следователь вместе с журналистом благодарят за трапезу и удаляются дабы осмотреть поместье. Хосок быстро работает карандашом, записывая все вокруг, в то время как старший осматривает каждый уголок здания. Господин Ким сидит в той же гостиной, на пару с бесом и смотрит вопросительно. Демон молча кивает. Юнги осмотрел несколько гостевых спален в каждом крыле мрачного поместья, спустился на этаж ниже, проверяя все уголки этого огромного замка, так ничего не найдя, мужчина отчаявшись спускается к выходу в подвал, дверь которого оказывается запертой. Он дергает несколько раз, но подвал все еще не открывается. Друзья переглядываются, поднимаются выше, следуя к гостиной. —Не позволите ли взглянуть на подвал? — вежливо спрашивает Мин, поглядывая на спокойно распивающего чай Кима—Вам ведь нечего скрывать? —с лисим прищуром молвит мужчина, полагая, что просто так запертым ничего быть не может. Хоть мальчишка-граф и выглядит спокойным, но предположительно что-то прячет. Блондин пожимает плечами в невинном неведении, держа физиономию в раздражающем безразличии, от чего Хосок гневно сжимает кулаки. —Нам действительно нечего скрывать,—из ниоткуда появившийся дворецкий отворяет дверь, позволяя следователю ступить внутрь, пока Господин Ким сверлит его взглядом. «Прошу» слышится за спиной, пока друзья погружаются во тьму сырого и холодного помещения. И как бы странно это все не звучало, но мужчина не видит ничего не обычного. Самый что ни на есть простой винный погреб. Пустые стеклянные бутылки разного объема и формы, стопка этикеток и бочки с бордовой жидкостью, ничего интересного. Ящики разбросаны по полу, добавляя этому месту обыденности, а в мусорном мешке виднеется плесневелый испорченный виноград, всего несколько штучек. Хосок поднимает взор на старшего, отрываясь от написание статье, о «великом» Графе Ким и вручив в руки мужчины листы и карандаш, хватает первый попавшийся стакан и подойдя к винной бочке, черпает алую жидкость внутрь. Смакуя напиток губами, парень пробует, восторженно улыбаясь, что-то молвит о невероятном вкусе и приятном аромате. Юнги закатывает глаза, пьет из рук друга, согласно кивает, указывая подбородком на дверь, дабы удалится. Пожав плечами младший следует другу, поднимаясь по крутой лестнице вверх. Окон нет, лишь несколько свечей позволяют разглядеть в кромешной тьме хоть что-то. В голову бьет градус вкуснейшего пойла, а поднявшись на первый этаж приходит осознание того самого «умата», хотя одного стакана будет до смешного мало, что бы опьянеть на столько. На этаже их встречает тот же дворецкий, а ребенок даже не отвлекается и не бросает взгляда на гостей. Продолжает невозмутимо пить чай и читать, кажется сборник стихотворений Пушкина. Удивительное создание этот мальчишка, русский язык сложен, не поддаваемый изучению, учитывая, что малец владеет французским, в совершенстве знает китайский и итальянский. В семье с ним часто говорили на родном для отца корейском, а английскому обучила мать. В столь юном возрасте юношей даже не обучают такому, считаю нагрузку необъятной, а этому парню все дано будто с рождения. — Нам пора, Господин,— откашлявшись, произносит журналист— спасибо, за прием, обещаю написать хорошую статью о вас,— парень кланяется, боковым зрением замечая склонившегося в поклоне друга. Мальчишка щурит небесного цвета очи, ухмыляется и кивает, молча провожая взором гостей. Дворецкий до порога сопровождает мужчин, благодарит за визит и хваленую статью. Дверь перед носами друзей закрывается, следом Юнги прикрывает калитку с другой стороны и взглянув в последний раз на мрак поместья, вздрагивает, спеша догнать Хосока. Мысли кипят в голове, их невыносимо много, сигарета сама зажимается меж губ, а руки подносят горящую спичку к другому концу трубочки табака. Следователь затягивается, как из пальцев исчезает маленькая радость, перепадая меж губ кудрявого парня, что весело хлопает старшего по плечу. Все же не ясно, с какой целью мальчишка закрыл дверь ведущую в подвал. Интересует ли это? Вопрос был риторический, в погребе чисто, обыденно, по-простому, ничего запрещенного, но тогда к чему закрывать помещение? Или все же, быть может все куда труднее и запрятано на видном месте, там где никто не догадается? Юнги поднимает голову к небу и отобрав у друга тлеющую сигарету затягивает дым в последний раз, перед тем, как бросает на землю и притаптывает носком ботинка.

тремя часами ранее

Душераздирающий оргазм накрывает с головой, но дышать становится легче с каждым новым вдохом. Тело юного демона немеет, покрытое укусами, из некоторых течет алая густая жидкость, которую юнец с волосами цвета золота, слизывает немного посасывая из раны в форме отпечатка своих же, острых зубов. Мужчина обессиленно валится на постель, на чужую крепкую грудь укладывается Граф, носом утыкаясь в мускулистое плечо и вдыхая уже полюбившийся запах, и вырывает из татуированных пальцев косяк. Едва перевернувшись на спину, парень затягивает дым, окольцованный руками довольного демона, что курит из чужих рук, поднесенную к губам трубку марихуаны. — Что если придурки-следователи все же доберутся до погреба? — низким басом хрипит юноша, глядя в потолок, который искусно заполнен рисунком картины да Винчи «тайная вечерня». Оттуда на него смотрит Иисус, которого юнец призирает, чувствует лишь отвращение и самую малость ненависть, как раз против веления божьего, заодно и тех лизоблудов, написавших «Ветхий завет», смертные грехи и ебаные заповеди. Какой смысл исполнять все это, боясь кары какого-то там отца, сына и святого духа, когда рядом с ним лежит бес, удовлетворяющий все потребности и прихоти. Это ли есть ирония, или быть может кара судьбы? Все равно никто не ответит, а мальчишке нравится полагать, что всевышний изгоняя тринадцатого апостола из Рая, сделал того самостоятельным и полностью принадлежащим Графу Ким. —Они не найдут там ничего,— еле слышно усмехнувшись, так же хрипит в ответ искуситель, повернув голову к Господину, что в удивлении сощурил синие глаза. Мальчишка вопросительно выгибает брови, затягиваясь практически до фильтра горьким дымом. Он поправляет подушку под чужой головой, а после аккуратно прикрывает чужое измотанное, мускулистое тело шелковой простынью, немного обтирая запачканный белой жидкостью, рельефный живот. Демон ухмыляется, облизывая губы, пока Гсподин ждет продолжение чужого повествования. — Ну же ,прелесть,— поглаживая ладонью, меж пальцев которой дымит косяк, зовет младший— продолжай,— смотря на игривый взгляд демона, заканчивает юноша. Ядерные глаза горят ярко-желтым, несмотря на то, как приятно вымотано крепкое тело. Чон податлив мальчишке и Ким знает это лучше всех, ощущая гладкую кожу под кончиками пальцев. Мужчина бывает послушным в постели, и сегодня один из таких дней, с катушек его свести конечно не просто, но иногда и без лишних стараний он совершает это сам. —Порошок стоит на дне бочки, которую я залил фирменным вином,—с хитрицой смотря точно в небесные глаза, облизнувшись молвит демон— я ссыпал все в коробку, коробку обернул тканью, сверху уложил деревянную доску, вырезанную точно под размер уровня округлой бочки. Даже если кто-то обыщет все поместье, они никогда не найдут его,— улыбаясь шепотом договаривает мужчина. Мальчишка затягивает еще несколько раз, водя пальцем по крупному носу и острым скулам, затем кидая косячок в миску на тумбе, принимается мягко и медленно целовать каждый сантиметр демоновского лица. Шепот пробивает до дрожи, а всему виной заветные два слова «хороший мальчик» будто сквозь забвенье слышит бес. Он чувствует себя прирученным волком, готовым подчиниться любому желанию взбалмошного ребенка. Миниатюрные руки забираются под сильную спину, скрепляясь в замок, а легкое тельце укладывается сверху. Парень шепчет что-то в висок, дышит глубоко опаляя скулы и целует смоляную макушку, щекой прижимаясь к чужому телу, словно говоря этим жестом, что Чону никуда не сбежать.

сейчас

Семейный ужин в дорогущем ресторане, созданный только для тех, кто может себе это позволить. Для этого стоит быть богатым или же заносчивым. Чимин не знает, что больше подходит под определение его отца, но очевидно его богатство ни что по сравнению с тем, что он порой делает, ни какое богатство не скроет его жалкую прогнившую безумием душу. Мальчишка смеется с шуток своей младшей сестрички, что выпила достаточно шампанского, для глупых разговоров. Маленький граф укладывает светлую макушку на свое плече, мягко приобнимая младшую за бок. Глава семьи сверлит сына взглядом, который ни в какую не хотел идти на семейное мероприятие, отнекивался, как мог, утроив скандал. Юноша смотрит на старшего в ответ исподлобья, но не выдержав напряжения отводит взгляд в зал. Взрослые графы, господа и леди, тошно и дорого, противно и высокомерно. Здесь быть не хочется еще больше, от одной мысли, что рядом отец, который так ненавистен младшему. Взглянув за окно, взору цепляются два о чем-то спорящих парня, один из которых заставляет заполнить голову мыслями о себе. Черные, смоляные волосы, прикрытые шляпой, лисий прищур и сигарета меж губ. Мужчина на вид следователь, олицетворитель простаты и прямолинейности, в эту секунду со слабой злостью долбит указательным пальцем в лоб, кажется друга, рыжего азиата. Властный и честный, так и манит выйти на улицу и начать несложный разговор. Пак облизывает губы, но оборачивается к столу, под оклик отца. — Я с тобой разговариваю, Пак Чимин,— твердый тон, в который вложена частица суровости. Мальчишка вопросительным взором одаривает родителя, не улавливая сути разговора— в сотый раз напоминаю, что мы идем к лекарю сегодня, после захода солнца,— по злому выдает глава семьи, не стерпев выходок сына. Парень тяжело вздыхает, кивает медлительно, а обернувшись к окну не обнаруживает того самого «экспоната» собственного музея в виде подсознания. Отец выходит из-за стола, оплачивать счет, а мать и сестричка надевают легкие пальто, дабы скрыть тело от мелкого, весеннего ветерка. Юноша заторможено поднимается, спеша нагнать всех, и накинув пиджак спешит к выходу за остальными. Кучер ждет их около кареты, закуривая недешевую сигаретку, а завидев господ, приглашает внутрь, туша табачную трубочку. До поместья лекаря с высокими рекомендациями они добираются в тишине. Мальчишка лишь молится, что бы не распсиховаться и не уйти, швыряя чужие вещи в разные стороны. Карета тормозит у самого подъезда, семья выгружается, засматриваясь на главу Пак, что уверенной походкой спешит ко входу. Дверь им открывает человек на вид лет двадцати семи. При нем очки , бежевая рубашка с тесемочками и кружевом, русые волосы, а еще красивое строгое лицо. Чимина одергивает сестра, задавая вопрос о том, что они все тут забыли, парень нервно пожимает плечами, кидая взгляд на отца. —Чем могу помочь?—спрашивает милый владелец, столь же милого поместья. Господин Пак представляет себя и свою семью—ах, стало быть это с вами я вчера обсуждал сегодняшний вечер,—чуть потирая висок ,прикрыв глаза добавляет он, впуская семью за дверь. Внутри очень уютно, а еще не верится, что обычный мозгоправ зарабатывает столько, что бы в целом помещении были позолоченные перила ступенек. Глава семьи Пак занимает место на бархатном нежно-коричневом диване, рядом присаживается жена и дочь. Господин лекарь приносит поднос с чаем и просит дворецкого поухаживать за гостями. Маленького графа владелец поместья зовет с собой наверх, в кабинет , не разрешая остальным членам семьи слушать предстоящий разговор. Мальчишка плюхается на стул, напротив за столом располагается мужчина. Он отпивает немного кофе из чашки, протягивая такую же младшему. —И так, мое имя Сокджин,— мягко представляется лекарь, снимая очки. Он внимательно смотрит на пьющего кофе паренька, который обжигает язык горячим напитком и шипит, морщась. —Вы из Кореи?— не скромничает юноша, все еще шипит от боли и немного поскуливает, играясь с шариком украшения во рту. Старший смеется по доброму, наливает в чистый стакан воды из кувшина, что стоял на столе и протягивает парню. —Вообще-то, моя мать кореянка, а вырос я с отцом в Японии,—молвит мужчина, достает из тумбы блокнот, неторопливо подписывая на нем имя сидящего перед собой ребенка—она была еще той потаскухой и я в прямом значении говорю,— он усмехается, улавливая короткий смех графа—честно говоря, это уже не важно, она много лет назад подохла,—Чимин немного подвисает в ступоре, не понимая чужого спокойствия в голосе. —Но почему твой отец не женился на ней?—немного заторможено и со смущенной улыбкой, шепчет он, следя за реакцией лекаря. Тот в свою очередь делает задумчивое лицо и пожав плечами ухмыляется. —А вы* бы женились на конченой наркоманке, которая хотела обменять своего ребенка на порцию мета*?—мальчишка отрицательно машет головой в смущении—вот видите, только вы так реагируете, потому что предпочли бы мужчин,—щеки младшего вспыхивают, а глаза замирают в ужасе. Он не моргая взирает на человека перед собой, ждет какого-то продолжения и оно следует —ох, не переживайте, это не болезнь ,уже века как два, да мне велели вылечить это, но я не стану,—на полном серьезе заявляет старший. Комната погружается в очень длительный разговор, около двух часов парень открывался в своих чувствах, боялся сказать лишнего, но уверяя доктора о том, что ничего никому он не расскажет, немного утихомирили страх. —Однажды утром, я проснулся в неизвестной мне комнате, с головной болью и ужасным похмельем,—с хрипцой в голосе, едва слышно молвит мальчишка, ковыряя кожу на большом пальце. —Кто-то еще был в той спальне?—отрываясь от каких-то своих записей, спрашивает старший, наблюдая за поведением ребенка. Тот молчит с минуту, взгляда не поднимает, его кадык дергается в глотании, маленький господин сейчас заплачет. —Там было около пяти человек, не считая меня,—первая слеза катится по бархатной, кофейной коже—они все были старше меня на столько лет, сколько я не прожил еще,—улыбка полная боли касается красивого ряда зубов—мне было всего тринадцать и я не мог удержать слез, словно дождь из глаз,—парень шмыгает носом, отводит взгляд к полу, все так же не поднимая головы—я так был напуган, но не потому что стал холкой для пятерых взрослых и богатых людей,—он облизывает губы и останавливается на какое-то время, отпивая воды. —Тогда что было причиной ваших слез, молодой господин?— вежливо интересуется Сокджин, стараясь заглянуть в чужие , смотрящие вперед ,глаза. Стук стакана, от соприкосновения со столом , заставляет ребенка вздрогнуть и поежится от холодной влаги на щеках. Эти капли, столь же леденят, как пальца Господина Ким, того самого Тэхен-и, который всегда спасал мальчишку и помогал во всем. —Я плакал, от ужаса, что мне понравилось,—юноша робко улыбается и наконец встречается очами с лекарем. Его взгляд спокойный, словно они обсуждают Шекспира, а не первый сексуальный опыт мальчишки. —Что было потом?—перекидывая одну ногу на другую, спрашивает старший, вопреки всему душераздирающему, что он слышал только что от восемнадцатилетнего ребенка. —Я спустился вниз к телефону и позвонил в поместье своего друга,—взгляд графа снова ускальзывает от мужчины, теперь он направлен в окно, но лицо по прежнему озаряет улыбка—он забрал меня и привез домой, под видом, что я ходил к нему погостить,—парень утирает нос и слезы, градом сыплющиеся из карих глаз—он не спросил ни о чем, обнял меня так крепко при встрече. —Этот человек до сих пор в крепкой дружбе с вами?—подавая белый платок спрашивает лекарь, отпивая немного воды и с интересом наблюдает за меняющейся мимикой ребенка. —Да, но это произошло до того , как он исчез на три года,—медленно и невнятно рассказывает юнец—так что сейчас он абсолютно другой и заботиться обо мне иначе,—все же мягкая улыбка искривляет пухлые губы и лекарь улыбается в ответ. —Я прощаюсь с вами на сегодня,—мужчина закрывает тетрадь полную заметок о Пак Чимине, на несколько страниц—жду вас в скором времени,—он пожимает плечами и поднимается из-за стола. Мальчишка кивает в согласии и копирует чужие движения, направляясь к выходу. Старший ведет графа вплоть до забора калитки, дворецкий сообщает что семья Пак покинула дом около получаса назад. Действительно ,сейчас почти полночь, так что все что остается ребенку—низко поклонится в благодарности и попрощаться до следующей их встречи. Темное небо, усыпанное звездами, такими маленькими и нежными. Ученые считают, что это огромные шары из газа и плазма, которые превосходят человеческий размер во много миллиардов раз, но Чимин уверен, что это вовсе не так. Что там наука, это ведь предположения, пусть и аргументированные. Юноша уверен, что звезды—вовсе не объект вселенной, это маленькие дыры в черной галактике. Небо метафорично напоминает людские души, в которых порой тысячи отверстий боли, а иногда ни одной, но это слишком романтизированное определение. Мальчишка преодолевает путь пешком, от поместья лекаря не далеко, минут в сорока ходьбы. Улицы Лондона вовсе не удивительны и прекрасны, как пишут заумные поэтишки, сидя в своих дворцах-поместьях. Здесь много бездомных шлюх, пьяных министров и куча мальчишек, которых поебывают ,укладывая на мусорные баки знаменитые чиновники. Лондон грязный, развратный и опасный в ночи, не обладает писанным благородием. Тонны трупов и килограммы убийств, такова не только столица Англии, таков мир. Вырви из чужих рук оружие и пристрели владельца, пока не выбили одну из глазниц тебе. Парень тихонько прикрывает калитку, щелкая ржавым замком, дабы не дать грабителям ступить на землю Паков. На ступеньках парень замечает своего покорного дворецкого, что молча сюрпает кофе из чашки. Младший опустив голову стремиться уйти в свои покои, молча обходит ворона, не взглянув ни разу. Из не закрытых штор ступает лунный свет и те же звезды цепляют глаз. Мальчишка медленно проходит вглубь, попутно снимает нарядную одежду, бросая ее на полу и подходит ближе к окну. Тело изящно подсвечивает луна, глаза приобретают оливковый оттенок. Намджун входит тихо, подходит к маленькому графу почти вплотную и в самое ушко шепчет о том, что пора начинать вечерние купания. Юноша вздрагивает телом, оборачиваясь к ворону . Его лицо в свете ночи изящное и аккуратное, заставляющее протянуть ладонь и кончиком пальцев ,коснуться едва округлых щек. Мальчишка кивает на ранее сказанную дворецким фразу и потупив взгляд, шагает в ванную комнату. Купания как обычно заканчиваются сладкими речами ворона перед сном младшего. Он шепчет о лучшем будущем и спокойной жизни, пока взгляд графа устремлен в незакрытые шторы, где за окном бесконечное количество звезд. Чимин временами задумывается о том, что было бы, родись он в бедной семье, сыном какого-нибудь крестьянина. Не было бы столь мягких перин и ежедневных купаний, вкусной пищи и возможно крова. Он мог бы спать под открытым небом вместе со звездами и встретил Намджуна при совершенно иных обстоятельствах. Стало быть он не смог бы вылечить крыло ворона, прокормить и согреть. Только сейчас к нему приходит перманентное осознание, что жизнь беса—полностью в его руках, сейчас или в другой вселенной. Такие рассуждения на ночь заставляют задуматься о вечном, например о Боге, вымышленном существе, который как говорит ворон, никогда не существовал взаправду, это лишь выдумка смертных.