Мори урилдаан

      Над Горхоном стелется грохот.       Это гром гремит; дожди нынче идут каждый день, все больше затяжные, унылые, но иногда случается и гроза. Вода идет стеной, больно колет макушку и плечи, хлещет в лицо, будто торопит. Зонтов в городе нет, саквояжем прикрываться — все равно что море ситом черпать, и не переждать нигде — времени нет. Остается лишь идти быстрым шагом, склонив голову, нахмурив брови — бегать столичному бакалавру как-то не к лицу, да и промокший плащ в ногах путается. Смешной он, на самом деле, этот бакалавр — все пытается далекий степной городок мерить научным лекалом, разобрать его на рациональные составляющие, раздробить неделимое и сунуть под микроскоп. Смешной, но что-то в этом есть, отрицать нельзя. За последние дни в Горхонске прошли, кажется, годы — и для бакалавра тоже. Не просто так его плащ и дорогая обувь все менее чуждо смотрятся на мощеных улицах, и все глубже дожди вбивают горхонскую пыль в его кожу, вмешивая красный шарф в местный пейзаж.       Над Горхоном стелется грохот, и это гремят орудия; на улицах неспокойно, небезопасно. Военные, в отличие от промокшего бакалавра, все еще кажутся лишними, царапают взгляд. При виде черных ружей смутно хочется отшатнуться куда-нибудь в подворотню, на глаза не попадаться. Жгут зараженных, палят по бандитам, и гремят, гремят — громче грома, внезапно и вечно то за спиной, то из-за угла. С очередным выстрелом столичный доктор вздрагивает и прощупывает револьвер в кармане — он и сам иногда грохочет, чего греха таить. Не его вина, что люди в степи так жадны до крови. Сама степь жадна до крови, но это ему только предстоит выяснить. Пока что остается лишь вспомнить, как зловеще нависают танки над беспомощными складами, нахмурить черные брови и ускорить шаг.       Над Горхоном стелется грохот, мешается с синеватым маревом, и люди прячутся по домам — не все, конечно, но многие. Хочется поднять шум, перекричать гром, чтобы вспомнили — карантин, вообще-то, но сил и так едва хватает пережить день. За каждое лишнее слово придется платить — а бакалавр уже не знает, сколько осталось на его счету. Местные почему-то вечно знают лучше, местные будто видали что-то пострашнее. Слушают, соглашаются — и делают по-своему. Не переубедишь их, детей особенно.       Стелется и слоится грохот, густой, широкий. Дети грохота не боятся, только смотрят внимательнее да сжимают кулаки. У детей свой грохот есть, почти звон — на стол летит горсть бычьих лодыжек. Дети собрались в одном из домов с радостным смехом, бесстрашные, и разложили на столе шагай наадан. Этот грохот звучнее грома и выстрелов, и не страшно ему ничего — ни чума, ни время. Гроза пройдет, у военных закончатся пули — степная игра будет жить, нетронутая, неизмененная, покуда в потертом мешочке на белых вязочках еще хватает костей.       А не хватает — можно новых достать.       По заброшенному дому носится грохот. Звуки игры мешаются со смехом, — звонким детским и чьим-то низким, шероховатым, — а потом отражаются вдруг хлопнувшей дверью. Бакалавр по привычке топчет у порога, будто заброшенным пыльным комнатам это как-то поможет, взъерошивает мокрые волосы рукой и идет на звук. Капелла ему сказала, где дети собираются играть — она туда надежного человека отправила по каким-то своим важным делам.       Надежный человек высится меж детских макушек с доброй улыбкой — и не скажешь по нему даже, что карманы полны человеческой крови. Гаруспик игру знает хорошо, кости подкидывает почти не глядя, десятки лет назад заученным движением, и так же легко ловит, попутно собирая из кучи последние костяшки.       — Нечестно так, дядь Бурах!       — Что нечестного-то? Второй раз у вас выигрываю, и все вам нечестно. Мы не так с вами договаривались.       — Да у тебя руки больше, вот ты и выигрываешь! Другую игру давай.       — Ты нос подотри для начала, шпана. Последний раз, а потом ты у меня отхватишь, — грозит кулаком без перчатки, но глазами смеется — видно, и сам рад. Столичный доктор стоит на пороге, цепляется за саквояж — ему гаруспик нужен позарез, предпочтительно не облепленный детьми, а тот с ними не пойми чем швыряется в пустом холодном доме. Гаруспик поднимает на него глаза, неуловимо меняется в лице, удивляется:       — Здравствуй, ойнон. Ты чего тут?       — Куда более интересный вопрос, чего это ты тут? — Данковский проходит в комнату, кивает приветственным «дядь бакалавр!». Бурах улыбается даже как-то смущенно, забывает нахмуриться, объясняет: ему надо что-то у детей узнать, какую-то тайну, а дети, не будь дураками, просто так не соглашаются. Просят обыграть их в шагай.       — Тогда удачи с выигрышем, — говорит Даниил, бегло окинув взглядом цветные лодыжки на столе. — Прошу зайти в Омут, как будешь свободен.       И он почти уходит, почти погружается обратно в стену дождя и тумана, как звонкий мальчишка говорит:       — Дядь бакалавр, а сыграйте с нами!       Бакалавр смотрит на Бураха, ищет в нем насмешку, несогласие, но у того в глазах плещется веселье, и он с плохо скрываемым удовольствием повторяет:       — А сыграй, дядь бакалавр.       У Данковского дел невпроворот, его ждут, ему надо бы идти носиться под ливнем и говорить, говорить, говорить с каждым, говорить с городом — но город сам вдруг предлагает ему передышку. Он смотрит на детей строго, спрашивает:       — Если сыграю, отдадите мне Артемия? — дети усиленно кивают, и бакалавр идет к столу, чтобы сесть слева от гаруспика.       — Во что играть-то будем? — спрашивает Бурах у звонкого мальчишки, разминая кулаки.       — Давайте скачки? — вместо него отвечает высокая девочка. — Там все на равных.       В безмолвном согласии дети хватают лодыжки, начинают выстраивать что-то, переругиваться. Данковский хочет задать вопрос — вполне очевидный, но не может, отчего-то вдруг робея. Бураха спрашивать и не надо, он отвечает сам:       — Смотри, ойнон. Это конские бега, тебе нужен бегунец. Выбирай себе кость.       Не раздумывая, бакалавр берет ближайшую — красную, липковатую. Лодыжка вдруг удобно ложится в ладонь, греет подмерзшие пальцы. Бурах берет кость рядом — некрашеную.       — У кости пять сторон — в честь пяти животных. Вот это, — он кладет лодыжку гладкой стороной вверх, машинально проводит по ней пальцем. — конь, морин.       Данковский поворачивает свою кость так же, рассматривает.       — Коня хорошо запомни, в этой игре он самый важный. Если положить на другое ребро, — гаруспик переворачивает костяшку. — то тут будет ямочка, это үхэр.       — Бык, — вторит звонкий мальчишка. Даниил превращает красного коня в красную корову, а Бурах показывает следующего зверя:       — Выпуклой стороной вверх лежит баран, а наоборот, — с другой стороны лодыжки Даниил видит маленькую ямку. — козел.       — А верблюд, дядь Бурах?       Артемий послушно ставит косточку вертикально, будто на ножки.       — Видишь два горба?       — Верблюд, — кивает Данковский.       — Эти животные — пять драгоценностей кочевых народов.       — И верблюд тоже? — бакалавр гнет бровь, сомневается, усмехается. У него нет привычки прятать свое отношение к степным поверьям, закрывать глаза на их дикость, верить странностям. Только когда хитрит. Бурах успел попривыкнуть.       — Их разводят дальше на юге. У них очень теплая шерсть, между прочим.       И опять это чувство — странное, неуловимое. Бакалавр приходит со своими речами, усмешками и холеным плащом, рушит старую картину, делает словно наперекор — и почему-то вписывается, будто добавляет в головоломку недостающие кусочки. Будто гаруспику все это время только того и надо было.       Они, впрочем, об этом уже говорили.       — Все бегунцы выстраиваются у первого столба, — продолжает он хрипло и ставит свою лодыжку конем у начала линии из костей. — Всего столбов десять.       — Давай двенадцать столбов! — просит звонкий мальчишка. Что-то он хитрит — и так ясно, что время хочет потянуть, но зачем? Однако Артемий безропотно добавляет еще две кости.       — Игроку дается три шагай, — берет лодыжки в большую ладонь, перекатывает. — Бросаешь и смотришь, сколько у тебя выпало коней.       — Сколько коней, столько и ход? — догадывается бакалавр. Бурах кивает:       — Почти. Если коня два, то ход на три столба, а если три — на четыре. Кто пришел первым — победил, — и передает ему кости, задевает шершавой теплой рукой, смотрит внимательно. Бакалавр решает, что ему передали право первого хода — окидывает бегло несколько пар детских глаз, следящих за ним, и бросает.       Кости гремят.       Из головы все животные разбегаются — бакалавр смотрит на кости и может только сказать, что среди них нет верблюда. Артемий все видит, понимает, подсказывает:       — Надо же, твой первый бросок — а уже с конем.       Даниил смотрит на ровную спинку крашеной в бурый лодыжки и вспоминает. Красный костяной конь перемещается на один столб.       Дальше ход переходит к гаруспику (ему не выпадает ничего путного), потом — к темноволосой малышке, потом — к звонкому мальчику. Глядя на его расцарапанные смуглые пальцы, ловко бросающие кости с каким-то хитрым заворотом, бакалавр спрашивает:       — И зачем, уж простите мне мое любопытство, вы в разгар эпидемии решили покидать косточки?       Спрашивает искренне, на самом деле, но выходит с ехидцей, с укором. Небезосновательно, конечно.       Звонкий мальчишка хочет что-то сказать — возразить, оправдаться, но малышка его опережает:       — Шагай — это к хорошей жизни, — смотрит честно, но видит в глазах столичного доктора непонимание. Объясняет: — Много животных — много еды. Это всегда к счастью играют.       — Мало вам быков, что ли? — бормочет бакалавр и думает, думает, думает.       Когда ход возвращается к нему, удача от него отворачивается. Гремят, гремят костяшки, складываются в овец и быков, но скакунами не становятся, посмеиваются. И дети смеются: у детей выпадает аж три барана, и один раз — верблюд, а кому-то повезло с двумя конями. Гаруспик хоть и проигрывает пока, все равно улыбается — даже когда хлопает по ловким исцарапанным мальчишеским ладоням, все норовящим свою лошадь подвинуть лишний раз.       Из грохота со смехом складывается дикая песня. Бакалавр не сдерживает улыбки.       Кости падают, падают — одна за другой, ход за ходом, горсть за горстью. Уже и не сложно запомнить, как выглядит ямаан, а как — хонин, как несложно ему было запомнить расположение туманных улиц. Артемию под боком — с холодной улицы он, конечно, как печка — вдруг начинает везти, да и Данковский не отстает. Не заметил, как увлекся, как захотел победить — отшучивается от детских подколок, следит за чужими ходами. И смеется.       Смех его аккуратный так вплетается в странную песню, что она начинает звучать иначе — правильнее, мелодичней. Гаруспик застывает на мгновение, слушает — и слышит искренность, впервые за столько дней. Их бегунцы рядом на одиннадцатом столбе, впереди всех.       — Твой ход, Даниил.       Данковский берет кости, сжимает в ладони. Чувствует вдруг остро-остро каждую их извилинку и ложбинку, давит невесть откуда взявшееся волнение. Всего один бросок — и он, возможно, победит, доведет гонку до конца на своих условиях.       Смешной он, этот бакалавр.       Погремев немного костями в руках, бросает наконец на стол. Грохот громче прежнего — финальный, решающий.       Со стола на него смотрят три быка.       — Yхэр, — глухо говорит он. Бурах присвистывает.       Ему, конечно же, выпадает последний конь. Дети разочарованно стонут, а бакалавр давится улыбкой — как не давиться, когда здоровенный степняк сидит такой довольный, радостный. Выиграл в детской игре, ну герой.       На миг наступает тишина.       — Дождь кончился, — говорит высокая девочка, поглядывая в мутное окно.       Несколько коротких мгновений над Горхоном стелется призванное старой игрой счастье.       Потом Бурах поднимается, смотрит на мальчишку строго — тот тупит взгляд, но послушно рассказывает. И снова Артемий хмурится, отвешивает парнишке легкий подзатыльник, — профилактический, — и смотрит куда-то внутрь себя, размышляет. Данковский тоже смотрит и снова думает, думает, думает — не сразу даже принимает протянутую руку, встает.       — Давай так, ойнон: мы с тобой сейчас сходим кое-куда ненадолго, мне помощь не помешает. А потом я тебе помогу, идет?       Выходя из пыльного дома, они слышат гром выстрелов вдалеке и ускоряют шаг.       Над Горхоном стелется грохот; это гремит неспокойное сердце столичного бакалавра.