Сгорая | Mahrаna

             Торин слышал немало историй о безумии волшебников, в основном от своего деда.       — Они чертовски стары, — пожимал плечами Трор. — Даже старше большинства эльфов. В таком возрасте их головы становятся мягкими, как мыльный камень. Перестают замечать реальный мир вокруг себя, предпочитая оставаться в своих головах со своими планами и трюками. По крайней мере, Таркун* не так плох, как остальные.       Глядя на мягкую, зеленую землю с ее причудливыми небольшими круглыми домами и более мягкими, круглыми людьми, Торин думает, что его дед, вероятно, ошибался насчет Таркуна.       Теперь Гэндальф, напоминает он себе. Волшебники слишком стары, и имеют слишком много проклятых имен.       У Торина достаточно сомнений в том, что волшебник действительно нашел их взломщика в таком месте. Глядя на извилистые, бесцельные дороги Хоббитона, украшенные нежными цветами и идеально подстриженными кустами – ничто не может разубедить его. Он встречал хоббитов и раньше, когда работал или торговал в Бри, и находил их мягкими и глупыми существами, больше озабоченными едой и комфортом, чем чем-либо действительно стоящим.       Теперь он бродит по их родине и начинает понимать, что по меркам Шира те пустоголовые дураки, с которыми он имел дело, считаются дикими и смелыми. Хоббиты с дурной репутацией, осмелившиеся жить в городе людей.       В Хоббитоне большинство хоббитов – нежные, недоверчивые и хмурые создания с розовыми щеками, хорошо вымытыми лицами и нежными локонами, собранными в еще более нежные ленты. Они замкнуты и подозрительны, почти как сами гномы, если Торин был достаточно милосерден, чтобы сравнивать их каким-либо образом с гномами. Но их подозрения не проистекают из долгой истории огня и железа. В их крови нет никаких тягот. В них нет ничего, кроме простодушного упрямства, восхищения мягкой почвой и той зеленью, на которой они могут жить и работать.       И Гэндальф ожидает, что их взломщик здесь. Торин лишь надеется, что этот Бэггинс – аномалия, возможно, изгой среди этих примитивных существ. Разумеется, волшебник не предложил бы его, будь он хоть немного похож на остальных своих соплеменников.       Он цепляется за эту надежду, даже когда каждое упоминание о «Бэггинсе» заставляет хоббитов кивать и говорить, какой он уважаемый и замечательный парень, прежде чем подозрительно коситься на Торина и вопрошать, почему господин Гном интересуется такой прекрасной личностью, как Бэггинс. Но ради собственного здравомыслия он молится, чтобы волшебник не сошел с ума окончательно.       Может быть, лишь может быть, Торин ошибётся, и хоббит окажется полезным.       Когда он, наконец, достигает нужной дыры (ну, конечно же, предоставьте хоббитам прокладывать самые извилистые и бессмысленные тропы), Торин никогда не был так разочарован тем, что оказался прав.       — Значит, это и есть хоббит.       Он маленький – за что Торин не может его винить. И в его глазах нет того робкого простодушия, присущего многим хоббитам, которых встречал Дубощит. Бэггинс выпрямляется, когда Торин обходит его, сжав челюсти и прищурив глаза. Он не боится или, по крайней мере, не заставляет себя бояться, и в этом есть небольшой задор.       Но это лишь утрирует все остальное неподходящее в нем. Хоббит никогда не пользовался оружием; похоже, он не понимает, зачем оно ему понадобится в походе на проклятого дракона, и его мягкость – это не что иное, как мягкость. Нет силы, скрытой внутри, как у Бомбура, нет воинского духа, как в пареньке Ори. Это хранитель книг. Писатель, читатель.       Бэггинс из тех, кто сидит сложа руки и наблюдает за происходящим: не из тех, кто делает что-либо. Жизнь наблюдателя не так уж плоха, Торина учили уважать тех, кто ценит знания. Однако это не означало, что они принадлежали к тем, кто блуждают в глуши – в походе, что был ближе к самоубийству, чем к спокойной миссии.       Но Торин не списывает его со счетов окончательно, и из уважения к чужому дому он не смеется в лицо своему «взломщику». Он даже умудряется не развернуться и не спросить, о чем думал Гэндальф и не шутит ли он.       Время никак не смягчает его беспокойство. Позже Торин наблюдает, как маленькое существо борется за воздух лишь из-за описания дракона. Он мог бы остановить Бофура, но если хоббит не выдерживает, когда ему говорят, что тот может превратиться в груду пепла, то никому из них здесь нечего делать.       Хоббит падает, распластавшись в мертвом обмороке на своем идеально отполированном полу с идеально мягким ковром, и Торин потирает рукой лоб, едва не разражаясь смехом от абсолютной абсурдности всего этого.       — Что ж, это было весьма поучительно. Я вижу мудрость данной превосходной рекомендации, Гэндальф. Если дракон набросится на нас, мы можем бросить в него хоббита. — За спиной раздаются смешки, и Торин поднимает голову, чтобы посмотреть на волшебника, что лишь смотрит в ответ.       — О, нет... — произносит Бофур, откидываясь на спинку стула и озабоченно глядя на хоббита. — Я что-то не то сказал?       — По-моему, прекрасное описание, Бофур, — надменно говорит Фили: — «пуф» был особенно прекрасным штрихом.       — О, нет! Бедная маленькая крошка, — суетится Дори, поднимая безвольную тушу хоббита, словно это была не более чем тряпичная кукла; вынося его, все время болтая. — Мне нужно приготовить немного чая; у него была чудесная ромашка. И один с оттенком мяты! Это должно взбодрить его, чтобы мы могли просмотреть этот контракт и–       — Он не будет просматривать контракт, — вздыхает Торин. — Потому что он не идет.       Гэндальф оборачивается к нему, грозно глядя сверху вниз. — А теперь послушай меня, Торин–       — Ты ожидаешь, что он пойдет? Ты утверждаешь, что он взломщик, хотя говоришь об этом только ты, но у него нет никаких причин подписывать что-либо с нами! — взорвался Торин. — Ты ждешь, что я возьму этого хоббита, который ничего не знает, кроме того, что видел в своих картах! Я не знаю, какой у вас план–       — Нет никакого плана, ты, проклятый гном! — Гэндальф огрызается, стукнув посохом по полу. — Бильбо Бэггинс – лучший кандидат на роль нашего взломщика! И это окончательно!       — Ты так решительно настроен увидеть смерть своего друга? — спрашивает Торин, скрещивая руки на груди и поднимая брови на Гэндальфа. — Потому что именно это с ним и произойдет. Никто из этих хоббитов ничего не знает о реальном мире, и для него там нет ничего, кроме тягот и смерти.       — Помяни меня, — говорит Гэндальф, и в его тоне что-то меняется: что-то темное, что заставляет воздух сжиматься вокруг Торина, когда один испачканный сажей палец указывает на него. — Если ты не найдешь способ убедить Бильбо Бэггинса присоединиться, то поход провалится.       Слова тяжелы, отягощены пророчеством. И снова Торин чувствует неуютное притяжение судьбы, то же, что впилось в него когтями в Бри, когда волшебник посмотрел на него и сказал: — Освободи свою Родину.       Он хочет ненавидеть волшебника. Слишком много судьбы, слишком много предназначения, затуманивающей и отбирающей у Дубощита право выбора. Но, несмотря на возможное безумие волшебника и возмущения Торина из-за того, что карта и ключ его отца до сих пор были сокрыты от него; он знает, что провозглашение волшебника не является чем-то легко игнорируемым.       — Прекрасно. Но я не стану давить на него, если он откажется. — Он отворачивается от Гэндальфа, гнев покидает его. — Я не возьму с собой никого, кто не хочет идти, будь то любимец волшебника или нет.       

***

«Хоббит вошел через главные ворота; лорд Балин упомянул, что существует вероятность кражи со взломом?»       Лающие приказы, эхом разносящиеся по залам, резкий лязг молотков по камню, рев механизмов, биение его собственного сердца. Все останавливается.       В голове у Торина звенит, будто он получил удар по затылку, или черная пороховая бочка взорвалась слишком близко, и его уши не были должным образом защищены.       Если бы он ранее не опирался руками о стол с фигурами и эскизами мастера-строителя Колита – твердый камень под его голыми ладонями, сама земля, возможно, двигалась бы под ним.       — Что ты сказал? — Его собственный голос напряжен – тонет под глухим стуком в груди. Раздается шелест пергамента; Колит осторожно собирает свои свитки с информацией, что-то бормочет и кланяется. Едва обращая внимания. Торин смотрит исключительно на парнишку, что неловко ерзает и смущенно хмурится под потрясенным взглядом своего короля.       — Мой король, я только– Лорд Балин не сказал мне, что это значит...       Кража со взломом. Это не могло означать–       У Балина не было других причин употреблять такие слова. Он был точен, всегда имел в виду именно то, что было сказано; он умел обращаться со словами так, что у каждого из них была своя конкретная цель. Что-то столь весомое, со всей этой историей «взломщика» – не было бы так небрежно добавлено.       Но это...       Хоббит вошел в ворота; глупо было думать, что это может быть кто-то другой. Логика была проста, тем не менее его разум отказывался принимать данную истину.       — Торин!       Раздаются звуки: грохочущие, словно молот, по его черепу. Торин бросает взгляд вверх, на вход в главный зал Восточного склона, и не замечает, как паренек чуть ли не оседает от облегчения – внимание направлено не на него. Бофур едва не налетает на другого гнома, когда врывается внутрь, размахивая колпаком, как штандартом, и крича так, что его крики эхом отражаются от колонн и высоких арок. По крайней мере, он не на службе и не в форме; впрочем, Торин не заметил бы, даже если бы Бофур был одет в лучшие одежды короля.       — Торин! Он вернулся! Он здесь! Бильбо здесь!       Бильбо. Бильбо вернулся домой в целости и сохранности. Бильбо спрятался в своем зеленом Шире.       Торин делает медленный вдох и за короткое время тщательно фиксирует все ощущения вокруг себя. Простая привычка, порожденная недостатком сна и периодически стертых границ между тем, что было сном или реальностью. Во сне все оставалось туманным и неосязаемым.       Теперь под его ладонями гладкий и отполированный гранит; шум и эхо рабочих бригад, убирающих обломки и развалы. Его корона тяжела; здесь прохладно, но не слишком, поскольку горячий воздух из кузниц был отведен так, что теперь протекает через гору. Дует легкий ветерок, достаточный для того, чтобы он почувствовал движение воздуха из воздуховодов, направляющих ветер извне во все жилые помещения. Это реально, и он определенно не спит.       Торин встает во весь рост, кивает Колиту, выдавливает из себя благодарную улыбку и кидает монету пареньку, которого Балин послал бежать от ворот; и шагает навстречу Бофуру, прежде чем его капитан стражи успеет сбить с ног кого-нибудь еще в своем возбуждении.       — Торин! Торин, он–       — Мне только что сообщили, — тихо перебивает Торин, выводя Бофура из главного зала. Слишком много шума, слишком много движения, суеты и активности, и Дубощиту внезапно требуется тишина. Или, по крайней мере, настолько тихо, насколько это вообще возможно в компании его главного охранника. Он идет быстро, глядя прямо перед собой; боль уже формируется от напряжения, начинающего сковывать его плечи, когда Бофур болтает рядом с ним.       — Не знаю, как Балину это удается; без понятия. Судя по всему, он разослал всем сообщения. Бомбур сказал, что уже готовится небольшой праздничный пир. Я отведу тебя туда! — Бофур по привычке шагает в ногу чуть позади и сбоку от него. Как он рассчитывает вести его оттуда – остается загадкой, но Торин едва замечает.       Бофур бредет дальше, и, хотя Торин не обращает на него внимания, в этом есть что-то знакомое, почти заземляющее.       — Не могу поверить, что этот маленький засранец просто так появляется, весь такой распрекрасный, когда ему вздумается – без единого словечка! Неужели он вообще не знает, как работают сообщения? Я видел всю эту причудливую писанину в его норе, я чертовски уверен, что он знает, как пользоваться пером.       Зачем Бильбо вообще вернулся – вот в чем вопрос. Он обосновался в Шире, и сейчас не сезон для каникул. Возможно– но нет. Нет, Торин не может позволить себе сойти до тех же предположений, что прогнали Бильбо с самого начала.       — Дурные манеры, вот что это такое. Я почти уверен, что это дурные манеры. По крайней мере, он должен знать, учитывая, как часто он говорил о них. «Бофур, ты не можешь рыгать за столом короля эльфов» и «Бофур, это не посудная тряпка», «Бофур не учи детей лодочника этой песне». Лицемерие, вот что это такое.       Внутри горы. Он был здесь, в горе, в этот момент. Вместо радости, которую Торин часто представлял себе, в его груди растет тугое, удушающее, скованное чувство.       Каждый день, с тех пор, как ворон вернулся; каждое утро он прогонял остатки тех снов, что приходили к нему, и сталкивался с принятием того, что он, скорее всего, никогда больше не увидит Бильбо. И как только он обрел какой-то покой или, по крайней мере, что-то похожее на него, Бэггинс возвращается. «Я не могу...»       Слова были так мягки, но воспоминания все еще заглушает голос Бофура. В прошлый раз, когда Торин видел Бильбо: под темными глазами хоббита были синяки, окровавленная повязка на виске. Он выглядел изможденным, худым и разбитым; челюсть напряжена, а голос срывался.       Последнее воспоминание Торина о Бильбо – тот стоит в дверях, ссутулившись и напряженный, не в силах посмотреть Торину в глаза, прежде чем уйти. «Из тебя выйдет хороший король»       — Торин?       Что он должен был сказать? Что он должен был сделать? Как он мог ожидать, что Бильбо искренне захочет поговорить с ним?       — Торин, ты идешь не в ту сторону! Погоди– сейчас, погоди!       Рука на плече останавливает его, выдергивая из раздумий. Бофур подходит к нему и озабоченно хмурится.       — Если я не ошибаюсь, это путь в ваши покои, — Бофур неопределенно жестикулирует через плечо, по-прежнему удерживая Торина на месте одной рукой. — Балин собрал всех в частном обеденном зале у главных ворот. И почему, клянусь кузницами Махала, ты выглядишь так, будто вот-вот встретишь смерть?       Торин чуть останавливается; голова его кружится, когда визит Бильбо и причины этого начинают проясняться. Вся Компания снова собирается вместе (за вычетом Фили и Кили, но Дубощит не может позволить себе останавливаться на причинах). Все начинает складываться в единое целое, и Торин чувствует, как паника уходит, хотя в груди остается пустота.       Компания. Вот и все. Глупо и опасно самонадеянно было для Торина думать, что только он может отпугнуть Бильбо от остальных его друзей и товарищей.       Хоть это и объясняет «почему», это не помогает Торину решить проблему того, как он может заставить себя встретиться с Бильбо. Пожав плечами, он убирает руку Бофура со своего плеча.       — Иди, — произносит он так ровно, как только может. — Я присоединюсь ко всем позже. Мне просто нужно несколько минут, чтобы... — Торин замолкает, стиснув зубы от разочарования, когда не может найти слов. Несколько минут, чтобы собраться? Подготовить несколько строк? Заново научиться правильно дышать?       Бофур колеблется, очевидно разрываясь между долгом и необходимостью оторваться, дабы увидеть своего друга. Может, он и растерян, но глаза его спокойны, и он смотрит на Торина слишком понимающе. — Ты уверен? Я могу подождать и зайти, когда ты будешь готов.       — Я вполне могу найти дорогу и без сопровождения. Иди и скажи Балину и Двалину, что я скоро присоединюсь к вам.       Кивок, затем Бофур снова замолкает, вздыхает и наклоняется, чтобы тихо сказать: — Ах, вот это хорошо! Он вернулся. И он вернулся прямо перед наступлением зимы, так что он, вероятно, пробудет здесь некоторое время, если не хочет быть похороненным в снегу в горах. Это здорово. Он вернулся, и вы двое можете вернуться к тому, чтобы во всем разобраться.       Торин отводит взгляд, сжимая челюсть и натянуто кивая. За весь долгий год, прошедший с тех пор, как Бильбо уехал, он ни разу не вдавался в подробности огромного недоразумения между ними. Скорее всего, Балин подозревает, но большинство, вероятно, все еще думают, что помолвка была заключена с ведома обоих. Прежний стыд начинает возвращаться, гноясь под напряженной тревогой, что не уходит.       — Я всего на несколько минут, — тихо говорит он. — Иди.       Бофур колеблется лишь мгновение, затем кивает. — Только не задерживайся, а то мы опять все съедим, — говорит он, прежде чем отдать свой обычный преувеличенный вариант официального приветствия и практически броситься в сторону места встречи Балина.       Торин оседает, медленно выдыхает и проводит рукой по лбу, прямо под краем короны. Это словно искаженная версия одного из его снов, и все, о чем он может думать, это... что теперь?

***

      Бочки. Только Бильбо Бэггинс мог придумать что-то столь же безумно блестящее, как бочки. Торин весь промок, в синяках; новые побои лишь подчеркивают, как ему больно спустя недели, проведенные взаперти в сырых подземельях. В ладонях и предплечьях ощущаются небольшие уколы боли, скорее всего, осколки, и мышцы его протестующе ноют, когда он направляет бочку через медленнотекущую воду к берегу, где собираются остальные.       Он пересчитывает бочки, переводя взгляд с одной головы на другую. Конечно же, Бильбо и не подумал о том, чтобы самому влезть в нее – это было бы слишком разумно! И Бильбо, чертов Бэггинс, был благоразумен лишь в том случае, если это давало ему повод доводить кого-либо до белого каления.       Но даже в бурлящей воде, пенящейся вокруг них, Торин смог разглядеть хоббита, цеплявшегося за одну из бочек. Бильбо прошел через тот проклятый лес, избежал захвата эльфами, выжил, оставаясь незамеченным, в Лесном королевстве в течение нескольких недель; он бесспорно достаточно силен, чтобы довести до конца этот побег.       Но среди бочек, направляющихся к скалам, нет ни следа красного пальто, ни копны коротких вьющихся волос.       — А где хоббит? — он хрипит, морщится, затем кричит громче, когда ответа не последовало. — Где Бильбо?       Несколько голов поворачиваются в его сторону; Нори, вытаскивая Ори из воды, останавливается и пожимает плечами, хмуро глядя на реку.       Он должен быть где-то здесь, он был с ними всего несколько минут назад! Торин вылезает из бочки, забыв о боли – сердце колотится в груди.       — Бильбо!       Нет, нет, Бильбо просто мог его не услышать. Или он уже был на берегу и махал рукой, бормоча, что Торин слишком беспокоится. Дубощит пробирается сквозь пронизывающе холодную воду – по колено в воде, почти натыкаясь на бочку Двалина.       — Бильбо! — На этот раз он чувствует, как крик рвется из его горла; его голос уже был напряжен от криков во время атак орков. Но ему нужно, чтобы Бильбо услышал его, ему нужно услышать что-то в ответ.       Кили не смог избежать травм, и во время их побега был такой хаос. Повсюду стрелы и клинки, и бочки, разбивающиеся о скалы. Ударяющиеся об острые речные камни, с Бильбо, цепляющимся за один из них. Легко теряющимся в бурлящей белой воде. Невозможно было бы увидеть, если бы он тогда ушел под воду.       Нет. Нет, он не мог позволить себе думать об этом. Ему просто нужно подняться повыше, туда, где обзор лучше. Едва эта мысль пришла ему в голову, как Торин чуть не упал обратно в воду, торопясь взобраться на скалы, все еще выкрикивая имя Бильбо в надежде услышать ответ.       Ничего, кроме голосов гномов и журчания реки. Нигде ни следа. Он мог быть ранен стрелой, мог быть поражен одним из топоров, даже сбит в воду проклятым эльфийским принцем, прыгающим вокруг!       — Торин! Река!       Торин не тратит времени, дабы посмотреть, кто кричит; он разворачивается и снова смотрит на воду. И– там! Еще одна бочка с небольшим скоплением пустых. И тем, кто вцепился в нее – мокрый и кашляющий, отчаянно впиваясь пальцами в стыки дерева, был Бильбо.       — Бильбо! Сюда!       Бильбо смотрит вверх, затем вскрикивает, когда бочка кренится, и он цепляется за нее, чтобы удержаться на плаву. — Да–, да, я это вижу!       — Тогда плыви сюда! — ревет Двалин. — Пока у кого-то, — он глядит на Торина, который его игнорирует, — не случился сердечный приступ!       — Ах– проблема. Есть эм– небольшая– э– проблема. В этом плане. — Бочка снова кренится, и Бильбо едва не уходит под воду, захлебываясь и задыхаясь; хватаясь за бочку, как за жизнь. — Определенно проблема.       Торина резко воспоминает: всего лишь небрежный комментарий Бильбо, когда они сидели вокруг костра возле какого-то ручья, наблюдая, как другие дико прыгают в воду.       — Он не умеет плавать, — слабо произносит Торин, а затем снова, когда все последствия этого факта обрушиваются на него разом, — Он не умеет плавать! Иклифумун!** — он сердито выплевывает проклятие: швыряя его в каждого эльфа, орка и безрассудного хоббита, который втянул их в эту неразбериху!       Вода ледяная, и он едва замечает, когда ныряет обратно, рыча проклятия на вестронском и на кхуздуле. — Держись! Не дергайся, ты, проклят–       — Попробуй сказать это течению! — огрызается Бильбо, и последующий испуганный вскрик, прерванный очередным влажным приступом кашля, заставляет Торина забыть о возражении.       Еще больше криков, проклятий и наполовину панических возражений, что искажаются всплесками воды и барахтаньем Бэггинса. Это не самое романтичное или лихое спасение, и Торин все еще рычит, когда хватает Бильбо за шиворот. Дубощит тащит хоббита обратно на берег, волоча его немного подальше от любопытных глаз остальной Компании.       Они все здесь, все вышли живыми. Бильбо стоит в лохмотьях и выглядит как утонувший кот, но достаточно здоровый, чтобы бормотать протесты – Торин не может унять дрожь в руках, когда гладит Бильбо. Он в порядке. Он здесь, не ранен, однако Торин не может заставить себя отпустить его.       Бильбо не предпринимает попыток вырваться, хотя и машет руками Торину и раздраженно фыркает. — Торин, право, я в порядке! Всего лишь немного окунулся. Честно говоря, мне нужно было принять ванну. Хотя мне бы не помешало немного отогреться.       — О чем ты только думал?! — шипит Торин, вцепившись пальцами в рукава промокшего красного плаща Бильбо. — Бросаться со всеми в реку, когда сам не умеешь плавать?!       — Что ж, для этого и нужны бочки, — терпеливо говорит Бильбо.       — Только если ты в трижды проклятой бочке! — крикнул в ответ Торин, на мгновение позабыв, что за ними могут следить орки. — Не умея плавать, ты решил броситься прямо в реку после–       — Я не столько бросился в воду, сколько упал. И это не главное! Мы все здесь, не так ли? Мы все выбрались из подземелий! Все мы уже далеко, и никто не утонул, так что, насколько я могу судить–       — Ты, черт возьми, чуть не утонул! Если бы я не вытащил тебя из той реки...       — Что ж, славно, что в будущем я могу рассчитывать на то, что ты вытащишь меня из любой реки. — Бильбо пожимает плечами, потом кашляет, дрожа на ветру, и Торин не может удержаться, чтобы не заключить его в крепкие объятия. Свидетельством того, насколько Бильбо приспособлен к гномам, является то, что его единственная реакция – слегка протестующее «уф» и несколько бессвязных ворчаний.       — Если бы ты мог найти способ спасать все наши шкуры, не бросаясь в безумные планы в будущем, я был бы очень признателен.       Бильбо фыркает, на этот раз не уклоняясь от излишнего контакта. Он прижимается сильнее к груди Торина, и только когда он снова дрожит, Дубощит понимает, что тот, должно быть, замерз. — Перестань втягивать всех в глупые ситуации, и мне не придется. Проблема решена! Однако, учитывая, что мы направляемся к горе с драконом внутри, боюсь, что нам обоим придется просто пристегнуться и довольствоваться.       Слова должны были ужалить, и звучали они жутко похоже на те мысли, что не давали Дубощиту уснуть в течение многих ночей, проведенных в Лихолесье. Однако Бильбо отстраняется (к большому разочарованию Торина) с небольшой, но честной кривой улыбкой, подмигивая, а Торин только посмеивается и качает головой.       — Мы не можем здесь задерживаться. — Он признает, что облегчение всех живых улетучилось с осознанием того, что они никоим образом не в безопасности. Отвернувшись от Бильбо, он смотрит на потрепанную и промокшую Компанию. Они несчастны и наполовину утонули – но они живы.       — У нас есть две минуты! После мы двинемся!

***

      Вернувшись в уединение и безопасность своей комнаты, Торин прислоняется лбом к плотной деревянной двери, игнорируя край короны, впивающейся в его череп – дышит он медленно.       Он не может прятаться вечно, но он может, по крайней мере, ненадолго уединиться, дабы успокоиться.       Глупо было думать, что Бильбо вообще никогда не вернется. У Бэггинса были друзья: часть Компании, даже Бард.       Возможно, это второй шанс, в каком-то смысле. Не ради брака и совместной жизни, о которых так мечтал Торин, но, по крайней мере, ради какой-то привязанности. Это было бы так похоже на Бильбо – искать остатки дружбы, которую они разделяли.       Дружба, о которой Торин думал больше года, была чем-то иным. Больше года он обманывал себя, думая, что улыбки, шутки, маленькие моменты – все это имеет значение для совместного будущего. В то время как для Бэггинса это была не более чем дружба. И, возможно, Бильбо искренне надеялся вернуться к тому, чем они были. Что они смогут преодолеть то, что было просто неловким моментом, и все будет хорошо. Вернуть все на круги своя.       Дубощит уже свыкся с мыслью, что никогда больше не увидит Бэггинса. Жизнь без Бильбо казалась гораздо предпочтительнее жизни с Бильбо, что держался недосягаемым: за стеной вежливых улыбок и дружеских разговоров.       «Это не жизнь», — настойчиво напоминает себе Торин. «Он в гостях. И ты не можешь упрекнуть его в визите, как и не можешь упрекнуть его в собственных ошибках».       Нет, он ничего не мог возразить Бильбо. И он не мог все время прятаться в своей комнате, ожидая возвращения Бэггинса домой.       Он – король. Это его королевство, его дом, и он не позволит никому из своих друзей чувствовать себя здесь нежеланным гостем. Даже если слово «друг» кажется ему сухим углем во рту.       Сделав последний глубокий вдох, Торин чувствует, как его решимость крепнет. Он мог бы сделать это, сделал бы это. Он мог встретиться с Бэггинсом лицом к лицу и, по крайней мере, притвориться, что у него нет ничего, кроме дружбы, которая у них когда-то была. Он больше не станет навязывать Бильбо свои истинные чувства, не станет заставлять его снова столкнуться с этим.       Это стремление, что несет его через гору – твердо и решительно. Когда он идет по каменным залам, его словно окутывают доспехи. Это длится до тех пор, пока он не ныряет в узкий коридор, ведущий в небольшой банкетный зал, который Балин устроил для импровизированной приветственной вечеринки.       Это длится до тех пор, пока он не слышит голос Бильбо:       — ...здесь не для этого.       Торин останавливается в узком коридоре, закрыв глаза и прижав ладонь к холодному и твердому камню прямо перед дверью. Бильбо звучит точно так же – голос не тронут вороньим щебетом. Светло и ясно, и на мгновение, закрыв глаза на каменные стены и резной дверной проем, Торин практически слышал треск костра, ветер в деревьях и скрежет деревянных ложек и мисок.       — Но теперь ты здесь! — восклицает Бофур, и Торин открывает глаза на гору. Его королевство. «Странно, — отстраненно думает он, медленно шагая к дверному проему, — как много у него есть сейчас, чем в те дни торопливых путешествий и открытых лагерей». Сейчас он король по праву, стоящий в процветающей горе, что была отвоевана Компанией и расцвела в его правлении. Торин во многих отношениях стал более уравновешенным, чем раньше; немного увереннее в своем месте здесь и в этом мире. И все же он в некотором роде тоскует по тем дням, несмотря на все: его постоянно терзали сомнения, тяжесть похода и все, что стояло у них на пути.       По крайней мере, тогда он был уверен в своем месте рядом с Бильбо, хоть и ошибался.       «Я его друг», — думает он, входя в прихожую. «Я мог бы им стать для него. Это я принять могу».       Зал здесь достаточно просторный, но тесен для Эребора. Построенный для частных встреч с иностранными сановниками или королями, чтобы слова не отдавались эхом там, где их мог легко услышать кто-нибудь поблизости. У Торина было несколько неловких и напряженных обедов с Бардом здесь, дабы обсудить торговые соглашения и поставки для их быстро растущих королевств. Теперь его компания втиснута в зал; стол завален быстро приготовленными блюдами хлеба и мяса, которые Балин смог достать за такой короткий срок. С ухмыляющимися лицами они медленно замолкают, заметив его.       А еще есть Бильбо.       Стоит во главе стола, спиной к Торину. Он выглядит так, будто прибавил немного в весе в Шире; больше не изголодавший и измотанный хоббит. На затылке и на коже предплечий, обнаженных закатанными рукавами изношенной, но чистой рубашки, поблескивало солнце.       Он замолкает, поворачивается к Торину с настороженным и обнадеживающим выражением лица – и все пропало.       Торин пойман; пойманный в то, как множество свечей, сияя, озаряют волосы Бильбо, что никогда не были полностью каштановыми или золотистыми. Мягкие линии его лица, нервное подергивание уголков тонких губ, пытающихся изобразить натянутую и слабую улыбку, глаза, темные, как озера в пещерах, оценивали внешность Дубощита. Он понимает – Торин никогда не видел его внутри горы. Все это время он был ослеплен: сначала диким порывом борьбы с драконом, а затем собственным разумом. Он никогда по-настоящему не видел Бильбо, стоящего в его залах, существо из зелени и солнечного света в стенах из огня и камня.       — Торин, — мягко говорит Бильбо. Одно-единственное слово, не более чем имя, с легкой и робкой улыбкой, теперь уже настоящей, начинающей расти на губах Бэггинса.       «Мы друзья. Не пялься». Торин сглатывает, крепко скрестив руки перед собой.       — Господин Бэггинс. — Так почти проще – вернуться к формальным титулам. Господин Бэггинс – благородный хоббит, живущий в Шире, который в основном занимается садоводством и тем, что приготовит для своей следующей трапезы. С данным хоббитом легче дружить, чем с Бильбо. — Надеюсь, ваше путешествие прошло хорошо.       — Что? — Маленькая улыбка застывает, прежде чем может превратится в нечто большее, чем подергивание. — Я. Да. Да, все было в порядке. На этот раз гораздо менее захватывающе, но я не жалуюсь. — Улыбка пытается вернуться, но Торин видит смущенную и озабоченную морщинку между бровями Бильбо; напряженные морщинки вокруг его глаз.       — Разумеется, — он натянуто кивает, прежде чем мысленно пнуть себя. Шутка; Бильбо пытался пошутить по-дружески. Это следует отметить, по крайней мере, чем-то большим, чем кивок. Но момент проходит, и за этим наступает напряженная тишина.       Бильбо нервно переминается с ноги на ногу, оглядываясь по сторонам, и Торин не может перестать смотреть на него. Вдоль воротника рубашки Бэггинса тянется тонкая, едва заметная окрашенная полоска, оставшаяся от долгих дней в дороге. Жало удобно устроился у него на бедре – теперь уже не нескладное дополнение, а такая же часть одежды Бильбо, как шейный платок и жилет. Торин чувствует на себе взгляды своей компании, на них обоих; ощущает напряжение в воздухе, и его разум заполняет тишину каждым вопросом, который он не может задать. «Почему ты вернулся?» «Почему тебе пришлось уйти?» «Неужели я был настолько ужасен, что действительно не терпелось уйти от меня?» «Почему ты остался, когда я был в не в себе, когда пытался убить тебя? Почему ты ушел, когда я снова был в своем уме и сказал что люблю тебя?» «Как ты мог не знать, что я люблю тебя?» «Ты сохранил митрил? Был ли он продан первому, кто предложил большую цену? Эта несчастная реликвия напомнила тебе о безумном короле гномов, который пытался связать тебя ею?» «Ты думал обо мне?» «Ты мечтал обо мне? Преследовал ли я сны или кошмары?» «Ты можешь остаться? Как друзья, как все, что ты захочешь; в любом случае, у тебя есть я. Только если ты останешься» «Уходи. Оставь меня в покое. Позволь мне жить спокойно, зная, что ты слишком далеко, вне досягаемости» «Могу ли я попробовать еще раз? Можешь ли ты остаться и позволить мне начать все сначала? Позволь мне еще раз попробовать, лишь раз. Имея столько времени, сколько тебе понадобится. Позволь мне попробовать, теперь, когда ты знаешь, что я пытаюсь. Я буду действовать так медленно, как тебе нужно. Я буду настолько ясен, насколько понадобится. Все, что тебе нужно. Я обещаю, что больше не буду тебе ничего навязывать. Позволь мне попробовать еще раз, без дракона и смерти, нависшими над нами, позволь мне добиться тебя как король»       — Ах, Торин–       «Останься...», — задумывается Торин, и в то же мгновение понимает, что не может этого сделать. Не сейчас. Не тогда, когда все так быстро на него обрушилось. Не тогда, когда Бильбо превратился из чего-то навсегда утерянного к тому, чтобы быть здесь, вне досягаемости, перед ним и дарить ему эту отдаленно вежливую улыбку без какого-либо предупреждения.       — Прошу меня извинить, — быстро говорит Торин, контролируя свой тон, позу – все подряд. Он не может вспомнить, когда в последний раз ему приходилось держать себя под таким контролем. Ему нужно уйти. Нужно найти место и поразмыслить над этим новым миром, в котором Бильбо находится здесь, и они не более чем вежливые друзья; где Бильбо присутствует не более чем гостем в его залах...       — Боюсь, я не могу долго задерживаться. Прошу прощения, господин Бэггинс, многое еще предстоит сделать. Я... — Торин останавливается, снова не находя слов. Это не то чувство, к которому он привык, и обычно причиной тому был Бильбо. Рад снова тебя видеть. Я думаю о тебе по крайней мере раз в день. То, что ты здесь – это пытка. Никогда не уходи. — Хорошо, что вы приехали погостить, — говорит он наконец, и не может назвать свой уход иначе, как бегством.

***

      — Значит... на этом все тогда? Отворить дверь, прокрасться внутрь, взять Аркенстон и убить дракона кучей разъяренных гномов?       Дубощит едва ли не фыркает. Доверьте Бильбо изложить то, что казалось Торину твёрдым планом, и тот превратит это в детскую чепуху. Если бы не тот факт, что он уже привык к исключительному таланту Бэггинса превращать самые тяжелые обстоятельства в легкомысленные шутки – Дубощит был бы более обеспокоен. Сочетание вина, вида Эребора и того факта, что Бильбо не заметил их прижатых друг к другу бедер – или, что еще лучше, заметил и не сделал ничего, чтобы отделиться – сливается в теплое одеяло возбуждения, удерживая обычную бурю сомнений далеко от его разума.       — Впереди еще многое предстоит, — он признает: — Эребор лежит в руинах, и только восстановление может занять десятилетия, в зависимости от того, насколько глубоко дракон окопался. Нам нужно будет обосноваться, создать поселение, которое могло бы длиться и расти. Самое главное, мне нужно будет привести сюда своих родичей и утвердить свою королевскую династию. Многое еще предстоит сделать, прежде чем я смогу сказать, что все кончено. — Это очень сложная задача, в подавляющем большинстве так. Но в настоящее время не так устрашающе, как дракон. Как сказал бы Бильбо, лучше всего сосредоточиться на самых непосредственных угрозах жизни и здоровью.       Бильбо слегка прищуривается, смотрит вниз и постукивает пальцами по бокалу, и Торин старается не быть слишком очевидным, наблюдая за мыслями хоббита.       Торин только что признал, сколько работы понадобится – как много для этого потребуется. Бильбо был подписан только как взломщик, и его контракт будет выполнен, как только он получит Аркенстон. Торин уверен... почти полностью уверен... в основном уверен в том, что они значат друг для друга. В основном. Но Бэггинс ненадолго задумывается, и Дубощит начинает подготавливаться. Подготавливается к тому: «хорошо, что мне не придется иметь дело со всем этим беспорядком» или «я уверен, что ты справишься со всем этим», если Бильбо захочет поддержать.       — Ну, что ж... — начинает Бильбо; Торин задерживает дыхание. Затем, без предупреждения, без всякого прецедента, Бэггинс первым протягивает руку и кладет ее на плечо Дубощита. Торин замирает – сердце колотится. Столь небольшой жест, жесткий по гномьим меркам. Но от Бильбо: нервного, сдержанного Бильбо, который в лучшем случае терпит ненужные прикосновения и отталкивает их в худшем, это фактически...       От Бильбо – это практически заявление. Сказанное в легком давлении и сильном тепле, просачивающемся от ладони Бэггинса к коже Дубощита. Тело Торина в основном остается под углом к окну, и он чуть ли не боится пошевелиться, словно может отпугнуть Бильбо, если сделает что-то слишком внезапное.       — Что ж, — снова начинает Бильбо, глядя на Торина широкими глазами и улыбаясь так слабо, что можно было бы не заметить, если бы он не потратил месяцы на то, чтобы запомнить, как работает физиономия Бэггинса. — Я подписался на это, и я доведу дело до конца. Возможно, меня лишь взяли за взломщика, но я хочу, чтобы все было кончено.       Тут же Торин едва не развевает все свои сомнения. Что он может сказать: что все будут вовлечены в истинное завершение этого похода, что Бильбо все еще хочет остаться до конца...       Торин почти не задумывается, когда кладет руку на плечо Бильбо, касаясь большим пальцем пульса на его шее, и наклоняется, чтобы прижать их лбы друг к другу. К этому времени Бэггинс уже видел этот жест достаточно раз, дабы понять его важность и значимость, стоящее за этим.       Бильбо не отстраняется, и Торин закрывает глаза, позволяя себе чувствовать.       Они пройдут через это. Они должны будут пройти через это. Многое еще предстоит сделать, и Бильбо останется до конца. Бэггинс, теплый и осязаемый перед ним, дышит теплым дыханием на лицо Дубощита; мягкие завитки его странно коротких волос касаются лба Торина. Бильбо здесь, и Бильбо останется.       — Когда это закончится, когда все будет сделано, — тихо говорит Торин, — нам многое предстоит обсудить, тебе и мне.

***

      И снова, прежде чем Торин полностью осознает, куда направляется, он оказывается на крепостном валу.       Это уже не та стена, на которой он стоял всего год назад, охваченный пылающим туманом ярости и потери. Это даже не тот же камень. Ветхий обломок той стены был сброшен в реку, а затем вывезен, чтобы быть разбитым и повторно примененным для какого-то другого использования, где-то еще в горе. Было утешительно знать, что все камни – свидетели его решений – были разбросаны и разбиты для новых целей.       Эта мысль мало утешает его, особенно сейчас, когда Бильбо вернулся к горе: целый, довольный, просто вне досягаемости.       Даже сейчас, на этих новых камнях, Торин смотрит вниз и чувствует грубую ткань и митрил, зажатый в кулаке – быстрое сердцебиение, бьющееся о его ладонь. Он слышит тихий, испуганный звук и видит темные глаза, уставившиеся на него в замешательстве. Единственная пара глаз, что поразила его сильнее, чем сотни и сотни наблюдающих за ним; тихий звук, более громкий, чем все крики его сородичей.       Он извинялся, снова и снова, и каждый раз чувствовал себя тривиальным спекулянтом по сравнению с величиной его действий. Каждый раз Бильбо прощал его, потому что это именно то, как поступает Бильбо. Вспоминая то время, когда Торин сжигал обед каждого тысячу и более раз, но от того, что его чуть не убили, он отмахивался с нервной улыбкой, пожимая плечами. По мнению хоббита, сжигание пищи было гораздо большим грехом.       Если бы он не прислушивался, то пропустил бы звук босых ног по камню, медленно приближающийся сзади.       Целую жизнь назад, год назад, буквально вчера? Время – запутанная вещь, и воспоминание о голове и плечах Бильбо, удерживаемых над отвесным обрывом стены, о руках, сжимающих руки и плечи Торина со всех сторон – всегда кажется дурным сном и в то же время слишком реальным.       — Я все это помню, — произносит он, нарушая напряженное молчание. Позади него по камню что-то шуршит, и Бильбо поднимается по крепостному валу. «На расстоянии вытянутой руки», — отмечает Торин.       — Да, — чопорно произносит Бильбо, со своим обычным странным фырканьем, выглядывая из-за стены. — Да. Что ж, эта стена мне нравится гораздо больше. Здесь мило.       Бильбо держится на расстоянии, прислонившись к стене, и напряженно смотрит в сторону Дэйла. Когда он здесь, воспоминания лишь острее. Тогда ветер был холоднее, хоть и Торин едва помнит это. Все, что он может вспомнить – это жар, что поглотил его и наполнил его мысли. Жар, что превратился в белое пламя, когда Бильбо встал против него.       — Мне жаль.       Выходит тише, чем он намеревался; и он уже сказал это, но все же чувствует, что сказал недостаточно. — Мне очень жаль. За все это. За все, что я сказал. За–       — Торин, все в порядке, — перебивает Бильбо. — Все действительно... — он замолкает, и в горле Торина образуется жесткий ком, что опускается в живот и застывает, как камень. Ничего не в порядке. И никогда не было. Торин построил королевство; сделал все, что намеревался, когда покидал Эред Луин. И это все еще кажется пустяком по сравнению с тем днем, когда он поднял руку на Бильбо.       — Мне жаль, — вздыхает Бильбо. Настолько тихо, что Торин почти не слышит. Это рассеивает мысли Дубощита, и прежде чем он успевает собрать их воедино, дабы спросить, за что в этом мире Бэггинс может извиниться, хоббит продолжает: — Каковы бы ни были мои причины, я предал тебя. И я не... это было не то, чего я хотел. Это было самым трудным, что я сделал, и несколько раз я был так близок к тому, чтобы отдать его тебе, просто потому, что знал, как сильно ты этого хочешь. Я не хотел предавать тебя. Передать этот камень было– Я знал, что причиняю тебе боль, и не мог–       — Ты сделал то, что было нужно, — прерывает Торин Бильбо, прежде чем тот успевает продолжить. Предательство все еще ранит. Тот факт, что то, что было необходимо, было его любовью, скрывающейся и действующая за его спиной, никогда не теряло своей горечи, но он не хочет слышать извинений за то, что, как он знает, ему нужно. Он не может принять извинения, когда он единственный кто виновен, даже если что-то смягчается в его груди, когда Бильбо говорит это. Даже если в глубине души, что-то колкое и твердое, никогда не имевшее ничего общего с золотом, смягчается при извинении. — Ты был прав, не отдавая его мне; забирая его и зная, что не стоит следовать за мной в смерть и разорение. Ты был единственным, кто видел, что лучше для Компании, для меня. Твоей исключительной ошибкой было вернуться после того, как ты сделал это. Ты всегда–       Ты всегда возвращаешься. И каждый раз у Торина перехватывало дыхание. С тех самых пор, как Бильбо подбежал к нему, размахивая контрактом, как знаменем победы, оставляя Торина ошеломленным, когда вопрос пришел к нему в первый раз. Почему? Почему он всегда возвращается? Почему он сейчас здесь? — Мои извинения, — произносит Торин, прежде чем любой из вопросов сможет вырваться. — Это не те воспоминания, что стоит ворошить во время своего пребывания здесь.       Наступает тишина: вязкая и томительная. Он слышит легкое постукивание пальцев Бильбо по камню и чувствует, как пространство между ними покалывает его кожу.       Почему. Почему ты здесь? Почему ты в Эреборе? Почему ты последовал за мной сюда, когда твои друзья ждут тебя с теплом, светом и едой? Почему ты мучаешь меня? Почему ты здесь? Почему ты вернулся?       — Где... — напряженно прерывает молчание Бильбо, затем замолкает, нервно постукивая пальцами по камню. — А где он сейчас? Аркенстон?       Нерешительность в его голосе заставляет Торина внутренне содрогнуться, хоть он и без труда отвечает на вопрос.       — Глубоко. Он снова в глубине горы. Запечатан в гробнице, посвященной тем, кто отдал свою жизнь за эти земли. — Потерянный своей глупостью из-за потребности в том же камне. Все факты, от которых отталкивался Торин весь прошлый год.       Бильбо кивает. — Хорошо. Это, это хорошо. Хорошее место для этого.       Снова тишина. И Торин чувствует напряжение в воздухе: плотное и осязаемое, заставляющее его кожу покрываться мурашками от осознания. Бильбо наблюдает за ним, он знает это, но обернуться заставить себя не может. Оглядываясь назад, Бэггинс становится более реальным, более солидным здесь, более недосягаемым. Как долго ему придется это терпеть? Сколько времени пройдет, прежде чем дружба превратится в нечто приятное?       — Торин–, — Голос Бильбо стал ближе, Торин не заметил его приближения. И в голосе его есть что-то более мягкое, более интимное. Ах да, конечно же, они будут говорить об этом. Или Бильбо попытается. Попытается заговорить о том, где они находятся, о вынужденном и испорченном предложении, о чувствах, которые Торин проецировал в их отношениях.       Все то, что Дубощит не хочет вытаскивать и снова обнажать. Особенно, когда он знает, как нежен будет Бильбо, как любезно он скажет Торину, насколько ценна его дружба.       — Как долго ты собираешься гостить у нас? — быстро спрашивает Торин, прежде чем все это может начаться; желая знать, сколько времени у него есть, дабы приспособиться.       — Что?       — Ты всегда... можешь оставаться здесь столько, сколько захочешь. — Бильбо пристально смотрит на него. Так сильно, что Торин чувствует, как тот сверлит взглядом, когда он смотрит на какую-то фиксированную точку в полях. Если он продолжит говорить, Бильбо может отвлечься на тонкости, и, возможно, любые разговоры о ценности дружбы могут быть задвинуты подальше. — Я попрошу Балина присмотреть для тебя место, если ты захочешь провести время в Эреборе. Возможно, разумнее подождать до весны, когда будет легче пересечь горы обратно в Ши–       — Ты идиот! — кричит Бильбо, и это настолько неожиданно, что Торин вздрагивает. Он резко поворачивает голову, дабы с удивлением взглянуть на Бильбо, и обнаруживает его ближе, чем ожидал. И еще один сюрприз – Бильбо в ярости.       — Ты абсолютный идиот! Я не могу поверить–, — Бильбо замолкает, качая головой и вскидывая руки в его сторону, как будто не может выразить словами очевидный идиотизм Торина. Дубощит почти забыл об этой стороне Бэггинса и о тех внезапных переменах, когда Бильбо мог превратить из своей вежливой речи и маленьких вопросов, к плевку сердитого существа, что сейчас стоит перед Торином. И о том, как Бильбо перескакивал с одного на другое без всякой видимой причины, как сейчас.       — Что? — колеблясь, спрашивает Торин; гадая, какое оскорбление он нанес на этот раз, и чувствуя себя ужасно выбитым из колеи.       — Ты–! — кричит Бильбо, снова размахивая руками в сторону Торина, на случай, если тот не способен понять, кто такой «ты». — Как ты думаешь, почему я вернулся? Как ты думаешь, почему я связался с кучкой гномьих торговцев и потратил месяцы, возвращаясь в эту чертову гору?!       — Я не–? — Торин может предположить несколько причин, по которым Бильбо мог бы вернулся, и ни одна из них не оправдывает всех этих воплей. Повидаться с друзьями? Посетить место, что заняло большую часть его жизни? Вероятно, судя по всему, потому что он забыл какой-то аргумент в споре с Торином и нашел еще несколько пунктов, которые нужно было высказать?       — Ты же король! Предполагается, что ты разбираешься в такого рода вещах! Ты абсолютный болван! В гости! — Бильбо едва не выплевывает слово «гости», отдергивая воротник рубашки. — В гости! Неужели?!       В словах Бильбо нет никакого смысла. Что плохого быть в гостях? Что такого–       И Торин видит это. Лунное сияние и свет факелов переливаются на серебристо-белом металле. Мир заостряется, затем расплывается, когда все фокусируется на неповторимом сиянии митрила. Не задумываясь, мысленно перебирая бесчисленные вопросы сразу, Торин протягивает руку и берет пальцами край воротника рубашки Бильбо, оттягивая его вниз и открывая вид на яркие сплетенные между собой кольца с бриллиантовым воротником.       — Как ты думаешь, почему я вернулся? — спрашивает Бильбо, ярость сменяется легким смешком, от которого сердце Торина подскакивает к горлу. Ощущения, словно лихорадка от его ран вернулась, оставив его дрожащим и теплым, бултыхающимся и тонущим одновременно, по мере того, как мир медленно движется вокруг него. Он более осведомлен о движении своей руки, чем об образе Бильбо, качающего головой, более осведомлен о вибрациях, когда Бильбо хихикает: — Ты полный, абсолютный, невероятный болван.       Заземленная часть разума Дубощита отмечает, что только Бэггинс мог произнести: «полный, абсолютный, невероятный болван» со всей мягкостью свадебной клятвы. Он глядит в лицо Бильбо.       Это лицо он в последнее время видел лишь во сне. Темные глаза: теплые и пронзительные, брови приподняты, образуя знакомые морщинки на лбу Бэггинса, и кривая улыбка: полна нежного раздражения – на что Дубощит тратит лишь несколько мгновений, прежде чем снова опускает взгляд на митрил. Митрил, который Бильбо сохранил, который Бильбо носит здесь и сейчас в горе, прекрасно осознавая, зачем он был ему дан.       — Мне просто нужно было подумать! — Бильбо вздыхает, и Торин с отстраненным восхищением наблюдает, как поднимается и опускается грудь Бильбо, позволяя митрилу ловить свет. — Торин, мне действительно нужно было подумать! Подальше от всего этого давления! Я понятия не имел, что ты– что все это было. Я никогда не смел надеяться на что-то подобное! Ты–Что ж, ты – это ты! Ты – Торин Дубощит, король и воин, и то многое другое, кем ты стал. Я всего лишь–       — Бильбо, — заканчивает Торин, хотя и не понимает, как Бильбо может быть тем же Бильбо с приставкой «всего лишь».       Бильбо замолкает, нервно сглатывая; проходит несколько секунд, прежде чем он снова начинает говорить. Что-то движется, Торин едва замечает что, внимание его все еще полностью сосредоточено на митриле. Так или иначе, митрил безопаснее. Если он слишком долго будет смотреть в другое место, то может проснуться. Но тут теплая рука обхватывает его, удерживая хватку на рубашке Бэггинса. Пальцы Бильбо легко скользят по тыльной стороне ладони, становясь все настойчивее, по мере того, как они обхватывают костяшки пальцев Торина и сжимают их так, что это кажется слишком реальным.       — Ага. Да, так. Слушай, это–, — Бэггинс снова замолкает; делает глубокий вдох и успокаивается. — Это безумно и иррегулярно, — лаконично продолжает он, и это так похоже на Бильбо – Торин поднимает глаза. — Но ты заставляешь меня делать безумные и иррегулярные вещи довольно... что ж... довольно регулярно. Я–       Слова дрейфуют слог за слогом, медленно складываясь в голове Торина. Воздух вокруг них прохладный, кончики пальцев Бильбо потрескались во время путешествия, рубашка грязна – и все это не сон. Произошла серьезная дискуссия; Бэггинс ни разу не употребил слово «дружба», и вместо спокойной нежности и нервозности, хоббит заикается, пыхтит и густо розовеет.       — Я. Так. Я согласен. Хорошо? Б– брак. Все это. Эта мысль. Я. Да. Ага. Я– тебя... я люблю тебя. Хорошо?       Бильбо все еще говорит, но слова его застревают и начинают повторяться в голове Торина. В своих снах: наяву или в дремоте, он слышал это много раз, представлял себе миллион различных способов, которыми Бэггинс мог бы сказать это. В жизни это выходит торопливо и запыхающимся, как будто их вытолкнули в спешке прежде, чем Бильбо успел передумать.       «Я люблю тебя» повторяется вновь и вновь, пока Торин запоминал как произносит это Бильбо. Не сладко, мягко или нежно, но в каком-то смысле полностью присуще Бильбо.       — Я и раньше это чувствовал, но я должен был осознать тот факт, что это не так уж и плохо и что ты на самом деле тот, что я могу– Ага. Так что я вернулся за этим. Потому что я хотел– Это был уже не дом. И я думаю, что есть возможность. Дом. С тобой. Если ты–       Дом.       Слово вышибает воздух из легких Дубощита, и он каким-то образом осознает, что издает звук, хотя на самом деле не слышит его. В этот момент Торин мало что понимает, кроме того, что Бильбо должен быть ближе. Чтобы чувствовать его. Здесь – желая жить с Торином.       Легким движением Торин притягивает Бильбо ближе, и тот легко ступает, сокращая расстояние между ними и наклоняя голову вверх, когда Дубощит прижимает их лбы друг к другу. Даже сквозь толстые слои своей одежды и плаща он чувствует легкое давление рук Бильбо, удерживающих его за руки.       Как долго длится мягкое объятие, Торин сказать не может. Даже многие годы спустя он скажет, что несколько секунд растянулись в часы. Кроме их дыхания и шелеста ветра в вымпелах на крепостных валах – не слышно ни шума, ни звука.       Он думал, что его сердце будет колотиться: сильнее, быстрее, и оно бьется в ушах, но спешки не было. Кажется, будто стеснение ослабило его грудной клетку; напряжение, которое стало такой частью его жизни, что Торин не осознавал этого до сих пор, пока оно не растаяло. Его собственное сердце бьется: спокойно, медленно и ровно; и Бильбо склоняется к нему.       Кожа на затылке Бильбо ощущается на ладони Торина как мягкая печь, и нежные локоны касаются костяшек его пальцев. Хоть они и длиннее, чем раньше, Торину они все еще кажутся странно короткими, и он задается вопросом, каково это – пропускать короткие кудри сквозь пальцы.       Именно осознание того, что он, возможно, может сделать то, что выведет его из транса. Не просто возможно. Возможно. Если бы Бильбо захотел выйти за него, то, скорее всего, он смог бы это устроить. И, может быть...       — Бильбо... — тихо произносит Торин, решение вынесено, отчего его спокойное сердце начинает биться чаще, — я собираюсь поцеловать тебя сейчас, и я бы предпочел, чтобы на меня не кричали в этот раз.       Он рад, что глаза его открыты, поскольку может видеть широкую и дрожащую улыбку на лице Бильбо. — Я буду кричать на тебя, если ты не поцелуешь меня, ты, абсолютный–       Это все, что нужно Торину. Как бы Бэггинс его ни называл – это может подождать; может подождать до завтра, или послезавтра, или через неделю, или через год. Торин обхватывает лицо Бильбо ладонями, делая лишь несколько вдохов, дабы насладиться нежной кожей и тем, как хоббит приподнимает голову с горящими глазами, прежде чем наклонить голову и прижать их губы друг к другу.       Теперь его сердце не успокоится – чего он никогда и не захочет. Бильбо хватает того за руки, и Торин клянется, что руки его пылают сквозь слои меха, кожи и шерсти. Расстояние между ними сокращается, но не движением одного из них, а как притяжение между магнетитом и твердым железом; неотразимое притяжение – их головы наклоняются для более глубокого поцелуя. Частичка внутри Торина возвращается на место, завершая то, что он считал утерянным, о чем раньше лишь осмеливался мечтать.       И он знает, что до тех пор, пока он живет дальше, этот поцелуй он не забудет.

***

      Ветер здесь гораздо более резкий, и Торин чувствует это еще сильнее из-за жара, что бушует в его сердце. Он обменивается мрачными взглядами с Двалином, когда оба смотрят на примечательно пустой ландшафт.       Где они?       Торин шагает по крытому льдом камню, глядя вниз на разрушенный холм Вороньей Высоты – мускулы его жестки и напряжены. Здесь слишком много мест для сокрытия, и слишком тихо; и Двалин кружит за его спиной, как мощная стена поддержки.       Голова его занята формированием нового плана. Он нужен Азогу и, скорее всего, тот захочет их разделить. Как только Фили и Кили вернутся, он сможет отослать их для передачи информации Даину, а Двалин...       Если повезет, в какой-то момент хаоса битвы он сможет отдалиться от Двалина. И то, что будет после – будет после.       Но сначала ему нужно знать, где эта погань. По ветру доносится странный звук, словно порыв воздуха с чем-то сталкивается.       — Торин!       Торин резко оборачивается, не осмеливаясь верить своим ушам.       Бильбо здесь: согнувшись пополам и тяжело дыша.       — Бильбо!       Торин не может скрыть потрясения в голосе или облегчения, которого не ожидал почувствовать. Он был так уверен, что его последним воспоминанием о Бэггинсе будет страх и ненависть, равно как и огонь в его сознании, что не блокирует испуганные крики и обиженные взгляды, глядящие на него. Но после всего Бильбо вернулся, живой и... почему он здесь? Почему он еще не в милях отсюда: далеко ото льда и железа, и крови?       Торин движется вперед, не задумываясь, позабыв о холоде. Все, чего он хочет – это прижать Бильбо к себе, почувствовать его крепким и теплым, и вновь и вновь повторять, как ему жаль.       Когда Торин подходит ближе, протягивая руку, Бильбо отступает назад и в сторону и тот останавливается. Холод возвращается, еще более горький, чем прежде. Он не думает, что Бильбо когда-либо позволит ему снова оказаться в пределах досягаемости его рук, и он ни в малейшей степени не винит хоббита.       «Я не имел в виду...», — думает он, но Бильбо говорит прежде, чем тот успевает выдавить из себя слова.       — Мы должны уйти отсюда! Сейчас же! — вскрикивает Бильбо, шатаясь, чтобы встать рядом с ними. — С севера приближается еще одна армия Азога; эта башня будет окружена!       Планы рушатся и реформируются. Если Бильбо не ушел, то Торин не может позволить себе умереть здесь и сейчас. Пока нет.       Слишком многое нужно сказать, чтобы сейчас полагаться на случай.

***

      Холод возвращается: жесткий и резкий; пронизывает его сквозь одежду, словно на нем не было ничего, кроме его собственной кожи во льду. Эта сцена повторялась бесчисленное количество раз, хотя в этот момент сна ему кажется, что он действительно вернулся на Воронью Высоту и его ботинки скользят по замерзшей реке.       Азог ухмыляется ему, каким-то образом всегда свежий к битве, в то время как Торин чувствует каждый порез, каждую боль, каждый синяк до самых костей. С каждым взмахом меча его плечи ноют, а руки трясутся. Он катится по льду и с каждым уклонением уверен, что в следующий раз не сможет подняться. Все зациклилось; Азог смеется и никогда не устает, никогда не реагирует ни на один из ударов, которые парирует Торин, когда тот размахивает каменным цепом, как если бы это было игрушкой на веревочке.       Он знает, что эта битва будет длиться вечно. Это уже так. Пройдут столетия, а он все также будет в это зимнее время, на льду, изо всех сил пытаясь бороться еще хоть секунду, в то время как его тело угрожает рассыпаться.       — Сдавайся, — усмехается Азог, говоря на своем темном языке, хотя теперь Торин прекрасно понимает каждое слово. — У тебя ничего не осталось. Ты снова подведешь свое королевство, потерпишь неудачу, и тебя не будут помнить ни за что другое. Совсем как твой отец. Совсем как твой дед.       Когда Торин бросается в сторону – лед трескается под ним, и ребро ноет в знак протеста, как приземляется, на что Азог смеется.       — Сдавайся.       Он не может сдаться. Не может поддаться боли и изнеможению. Было бы легко поддаться этому. И существует искушение закрыть глаза и позволить темному покою увести его. Дабы не заставлять себя в следующий раз, ему следует броситься на лед. Во всем этом будет облегчение, возможно, тепло – долгожданная завершенность.       — Я не могу... — Это не столько вызов, сколько усталое, болезненное признание. — Я–       Камень попадает ему на торс: ребра хрустят; ледяной воздух поражает легкие, даже когда они разрушаются и–       Вслед за холодом накатывает тепло, и Торин, просыпаясь, втягивает его в свою грудь. Ему требуется несколько мгновений – просто лежать и дышать, дабы убедиться, что его легкие целы. Только когда матрас сдвигается и проваливается, Торин понимает, что не один, и открывает глаза.       Бильбо хмуро смотрит на него с того места, где приподнялся на локте; брови нахмурены и приподняты, волосы растрепались в свете костра, а рот сжался в напряженную линию. Еще одна ночь, как и многие другие. Сколько раз Торин просыпался от одного кошмара к другому? Сколько раз Бильбо смотрел на него вот так и спрашивал: «Почему ты просто не сдался? Я давно от тебя отказался».       И на этот раз Торин просто... устал. Усталость пронзила каждую косточку его тела – дух иссяк. Бильбо проводит кончиками пальцев по его лицу, откидывая прядь волос, и Торин закрывает глаза от мучительной усталости, надеясь заставить себя проснуться.       — Торин...       — Я знаю, — скрипит зубами Торин, заставляя себя проснуться, или упасть обратно в лед и боль, или в огонь и золото. Любой из них предпочтительнее этого прямо сейчас.       — Знаешь? Знаешь что? Я еще ничего не сказал.       Это неправильно. Торин хмурится и открывает глаза, глядя, как Бильбо хмурится в ответ, озадаченно наклонив голову.       — Бильбо...       — Ты в порядке? Ты начал метаться во сне. Было неправильно будить тебя? — спрашивает Бэггинс, прижимая костяшки пальцев к виску Дубощита, медленно и осторожно проводя большим пальцем по тому месту, где, как Торин знает, шрам от удара Азога рассекает его лоб. Дрожащей рукой Торин протягивает руку и обхватывает пальцы Бильбо.       — Ты здесь... — выдыхает он; воспоминания начинают возвращаться по мере того, как он просыпается. Крепостные стены, поцелуй, еще больше поцелуев, страстная спешка в комнаты и смех, когда одежда падает на пол. Смех, когда их губы встречаются, а руки исследуют.       Нос Бильбо морщится и дергается. — Конечно, я здесь. Где же еще мне быть? Особенно посреди проклятой ночи после– что ж. Я, несомненно, больше никуда не уйду. — Последняя фраза произнесена вызывающе, как будто Бильбо мог бы бросить этим вызов.       С резким выдохом, что вытягивает весь воздух из легких, Торин практически падает на Бильбо, пока лицо его не прижимается к мягкой груди, а свободная рука Бэггинса не ложится ему на плечи.       — Торин? — мягко спрашивает Бэггинс, медленно водя рукой между лопатками Дубощита. Настолько простое, интимное прикосновение, что разрывает Торина на части сильнее, чем все отчаянные объятия до этого.       — Мне не здоровится... — признает Торин, стиснув зубы.       Наступает пауза, во время которой Торин сосредотачивается на звуке дыхания Бильбо и биении сердца у своего лба. Рука, лежащая у него на спине, притягивает его ближе и скользит в успокаивающих движениях ладони Бэггинса.       — Ты ведь не имеешь в виду боевые раны, не так ли? — спрашивает Бильбо, голос столь мягок. Торин закрывает глаза и медленно качает головой.       — Бывают ночи, большинство ночей, когда все вокруг – то лед, то огонь. И каждый раз кровь да злато.       «И ты», — думает Торин, но говорить не станет, особенно сейчас, когда Бильбо здесь.       Очередная пауза, во время которой Дубощит позволяет себе почувствовать Бэггинса рядом; позволяя тишине успокоить его. Когда Бильбо снова начинает говорить, ритм – мягок, нежен, что грозит снова погрузить Торина в сон.       — Знаешь, я был совершенно сбит с толку, когда увидел Дэйл.       Глаза Торина приоткрываются, и он хмурится, озадаченный этим новым скачком, что совершил разум Бильбо. Однако это не слишком беспокоит. Это довольно большое облегчение – снова оказаться во власти странного ума хоббита и тех странных поворотов, которые он принимает.       — Как так? — спрашивает Торин; любопытство пересиливает усталость.       — Как далеко это зашло. — Бильбо продолжает: — А Эребор – тем более. Я чувствовал, что, должно быть, не на той горе! Всего год назад здесь были развалины и потери; хаос, когда все пытались понять, откуда возьмется еда, как будут распределяться пайки между городами, кто и что будет делать.       — Этого по-прежнему хватает, — криво усмехается Торин, вспоминая последнюю встречу с королем Бардом и последовавшие за ней споры о курсе обмена сельскохозяйственной пищи на металлоконструкции.       — О, я уверен. Но это часть всех этих дел королевства, я полагаю. Однако это на самом деле королевства, а не просто груды камней, едва удерживаемые вместе. Эребор, похоже, уже почти восстановлен, по крайней мере, структурно. Он боль...       Бильбо умолкает, и Торин наклоняет голову, дабы взглянуть вверх, ничуть не отодвигаясь от Бэггинса. В результате его шея напряжена, но затраченные усилия стоят того.       — Он больше не похож на гробницу, а Дэйл – на поле битвы, — продолжает Бильбо, и Торин видит, как он отводит взгляд, отстраняется и напряженно хмурится. — Иногда мне тоже снятся сны. Сны, в которых я вечно взбираюсь на Воронью Высоту, а вокруг меня падают тела. Иногда вокруг нет ничего, кроме темноты и криков умирающих, как будто меня засунули в горшок с закрытой крышкой посреди битвы.       Снова наступает тишина. Бильбо, решает Торин, все еще слишком далек и слишком хмур. Достаточно лишь слегка потянуть Бэггинса за локон волос – и он снова там, где Дубощит может прижаться к его груди и обхватить его за талию.       — Лучше? — спрашивает Бильбо со смешком, что усиливается, когда Торин только кивает. Бывают моменты, когда у Дубощита возникает странное ощущение, что он бывал здесь раньше: прижавшись к Бэггинсу спереди, когда руки нежно гладят его волосы.       — Я, наверное, пытаюсь понять, — снова начинает Бильбо, и слова одновременно доносятся над головой Торина и из груди хоббита, как низкие вибрации, — это место снова оживает. Я видел это так отчетливо, несмотря на все мои воспоминания о боли и потере. Жизнь, исцеление и движение вперед. Все еще осталось несколько куч щебня, несколько голых участков горы и, я полагаю, существуют шрамы, которые никогда не исчезнут. Всегда будут какие-то воспоминания о том, что произошло.       У Торина возникает отчетливое ощущение, что Бильбо говорит не только о камне и земле королевств; он крепче обнимает его за талию.       — Но это и есть исцеление, и это был очень, очень долгий путь, — продолжает Бильбо, и когда Торин отклоняется, дабы вытянуть шею и посмотреть вверх, он видит мягкую, теплую улыбку Бэггинса. — И даже если некоторые шрамы никогда не исчезнут, я буду счастлив остаться и посмотреть, как здесь расцветает жизнь.       Тишина на этот раз короче, и Торин не смеет нарушать ее словами. Вместо этого он тянется вверх, пока его губы не соприкасаются с губами Бильбо с едва ли большим давлением, чем глоток воздуха. Он задерживается там еще на несколько мгновений, почти целуя, но не совсем.       — Нам предстоит долгий путь... — предостерегает он.       — Я уже проделал долгий путь, — отвечает Бильбо. — Также как и ты.       — Я люблю тебя.       — И я люблю тебя. А теперь перестань драматизировать и поцелуй меня уже.       Что он и делает.