Сгорая | Mahrаna

             Даже если бы он не следил за течением времени, не отсчитывал медленное приближение Дня Дурина, наблюдая за каждым восходом и заходом солнца, не сводя глаз с их далекой цели, даже без всего этого – он бы знал.       Прошло почти столетие, а Торин все еще знает, какой сегодня день; все еще чувствует запах горящих тел в воздухе, смешанный с кровью и железом, что кружит вместе с криками его сестры, когда они стояли вместе перед погребальными кострами – удерживающие то, что осталось от их мира.       Быть помянутым как один из Сожженных Гномов, как один из сотен погибших перед Кхазад-Думом, считалось честью, что останется в памяти и легендах.       Торин чувствует лишь тошнотворный спазм в животе, когда вспоминает груды тел, уже перехваченных воронами – тлеющих и дымящихся, тогда как их следовало заложить глубоко в каменные корни, откуда пошел их клан.       В тот день Фрерина и Трора сожгли вместе, после того, как Траин канул в пучину безумия, оставив Торина и Дис в попытках удержать оборванные останки своего народа.       Большинство верило, что отец Торина мертв, но были и те, что шептались, будто бы Трайн хотел вернуть Эребор и ушел, дабы найти способ проникнуть внутрь. Что в своем безумии золото зовет его обратно в пасть дракона.       Торин не сводит глаз с горизонта: с далекого пятнышка пика Эребора, и чувствует, что ключ, висящий на его шее, тяжелее, чем когда-либо прежде. Это надежда на спасение, на восстановление всего, чем они когда-то были.       Возможность безумия – тяжесть прошлого, что тянула его отца и деда вниз от величия, о котором мало кто хотел бы помнить.       Балин и Двалин так же молчаливы, как и он; все трое погружены в свои мысли и воспоминания о том далеком дне, когда они возвращались к огню, что отослал их прочь.       Его голова полна дымки прошлого, звона мечей, огня и дыма, что могут поджидать его в будущем. Шум заполняет его мысли, так, что он едва слышит шаги рядом с собой, пока мягкий голос не проникает сквозь хаос. И даже если воспоминания вызывают в нем бурлящую ярость, он не может не вспомнить слова, которые услышал от эльфийского лорда в Ривенделле.       — Вы сегодня какой-то по-особенному тихий. — Мысли его прерывает другой голос, более резкий, в сравнении с низким голосом эльфа.       В нем нет той дразнящей нотки, что обычно появляется у Бильбо, когда тот зовет его в голове Торина. Нет никаких упреков в хандре или обидах. Никаких маленьких кривых ухмылок.       И жалости тоже никакой нет. Лишь спокойное, незаметно-любопытное наблюдение, являющий Торину путь к диалогу.       — Все в порядке, — произносит он хриплым голосом, закрывая эту дверь прежде, чем сможет вывалить все наружу. Бильбо не нужно знать всей истории, которая его не касается; история, что довольно глубоко затрагивает заботы Торина, не давая ему покоя.       Бильбо издает звук, который каким-то образом отражает то, насколько слабо он в это верит, но не настаивает. Он также не отступает, дабы присоединиться к своим обычным спутникам, вместо этого продолжает молча идти рядом с Торином. Этого не ожидалось, и Дубощит ловит себя на том, что слегка замедляет шаг, когда замечает, как быстро двигаются короткие ноги Бэггинса, чтобы не отставать.       Так они и идут; тишина – легкая ноша, хотя Торину кажется, что между ним и хоббитом потрескивает воздух. Как бы он ни старался, он не мог полностью отвлечь свое внимание от маленького тела рядом с ним.       — Это был день Битвы при Азанулбизаре, — в конце концов, произносит он, направляя его к грунту перед ними.       — Будьте здоровы. Погоди, день чего? — Бильбо морщит лицо на мгновение, затем поднимает голову и наклоняет ее, словно пытаясь распробовать это слово. Лишь тогда Торин осознает, что использовал кхуздул; наименование, которое его народ дал битве.       — Врата Мории, — вздыхает он, уже жалея, что упомянул об этом. Тишина была приятной, и Бильбо более не настаивал или, если точнее, не спотыкался о щекотливые темы. Теперь Торину придется затронуть их самому. Ему следовало молчать.       Бильбо оглядывается, нервно постукивая пальцем руки по гладкому дереву трости. — Это то, о чем говорил Балин? То, где ваш дедушка–, — он внезапно умолкает, морщась от боли – замолкает с неловким кашляньем, с которым Торин уже знаком. На этом все может закончиться, он достаточно хорошо знает Бильбо – понимает, что хоббит некоторое время будет молчать, просто чтобы избежать дальнейших социальных проблем.       — И мой брат. Фрерин. — Черт возьми! Это даже не касается хоббита! Почему Торин не может просто промолчать?       Бильбо оглядывается, напрягая челюсть на пару мгновений, и глаза непроницаемы, когда глядят на Торина; затем на землю, на деревья. — Я не знал, что у вас есть брат, — наконец произносит он, голос приглушен. — Мне очень жаль.       — Он был очень похож на Кили по характеру, — спокойно продолжает Торин, не в силах остановить всплывающие образы брата. У Фрерина была та же ухмылка, что и у Кили, та же яркая и косматая грива, что состояла в основном из зубов и озорства. — И почти так же молод, когда это случилось. Дис не могла участвовать в битве, поскольку была беременна Кили, и мы не смогли удержать Фрерина в стороне, хотя он и был излишне молод, — Торин затихает, теряясь в воспоминаниях, к которым он уже давно не возвращался. Утрата Фрерина уже не так тяжела и горька, как когда-то, хотя боль от нее никогда так и не исчезнет полностью. — Я не часто говорю о нем; у вас не было причин знать о нем раньше.       Бильбо кивает, снова перекладывая руку на трость. — Поэтому вы молчите? Вспоминаете его?       — На самом деле – нет, — признает Торин. И он знает: у него нет причин продолжать, но продолжает, несмотря ни на что, — Я думал о своем отце. — Он хмуро смотрит в землю. У гномов любое упоминание о его отце обычно сопровождалось покачиванием головы или жалостливым взглядом. Все остальные уже давно махнули на Траина рукой. — В последний раз я видел его во время битвы, и вскоре он исчез. Еще до битвы он был...       Битва была одним из немногих моментов в те года, после падения Эребора, когда Траин, казалось, стал самим собой. Когда он остановил Торина от похода на Азога; когда сказал: «только не мой сын».       Даже тогда казалось, что Фрерина не существует. Так все и было. Траин терялся в воспоминаниях: блуждал в прошлом и отказывался видеть то, что было перед ними. Говорил лишь с Торином, если он вообще разговаривал с кем-либо, кроме своих видений. Он говорил об Эреборе так, как будто они в любой момент могли вернуться и отвоевать его, как будто им просто нужно было развернуться и идти. Бывали лихорадочные ночи, когда Траин хватал Торина за рукав, а затем крутил кольцо на своем пальце снова и снова, и снова, яростно шепча о том, что никто другой не был достаточно силен, что никто другой не сможет этого сделать. Словно Торин был единственным, кому можно было доверять. Словно Торин был его единственным сыном.       — Он был нездоров, — заканчивает Торин.       Торин был официально объявлен королем после битвы, с убитым Трором, и Траином, пропавшим без вести. Теперь, оглядываясь назад, он знает, что правил задолго до этого; с трудом удерживая власть, насколько это было возможно, пока они следовали за Трором, который едва миновал разрушительные последствия Драконьей болезни, и Траином, что неуклонно терял понимание реальности после потери Эребора.       — Было ли это–, — Бильбо замолкает, закрывая рот и гримасничая от того, что вот-вот должно вырваться наружу. Спустя несколько минут он резко вздыхает и пытается снова, неуверенным и тихим голосом, — Было ли это... то, о чем говорил Элронд?       Ни один из них не упоминал когда-либо о разговоре, который они оба подслушали в Ривенделле. Хотя Торин часто думал об этом. В словах эльфийского лорда не было ничего нового, ничего, что Дубощит мог бы действительно оспорить; даже новый осколок стыда – когда хоббит услышал о его наследии безумия – едва ли жалил. Торин к этому привык.       Но он все еще часто думает об этом; думает об этом сейчас, когда оглядывается в сторону горы и коротко кивает.       — Многие считают, что если Траин и выжил в битве, то умер от болезни Трора и покинул свой народ, дабы охотиться за золотом Эребора. — Торин в это не верил. Не мог в это поверить. Он не мог...       — Это то, что вы думаете? — спрашивает Бильбо.       Он не мог в это верить. Не хотел в это верить.       — Этого я не знаю, — шепчет Торин, стискивая зубы от этого признания. Его отец был нездоров – сам не свой. Это было частью того, что подтолкнуло Торина к охоте на Траина – потребность знать, найти его и посмотреть, сможет ли Дубощит чем-нибудь помочь. — И теперь меня тянет к той же горе. Еще до того, как Гэндальф подошел ко мне, я чувствовал это притяжение. «Можешь ли ты быть уверен, Торин, что не впадешь в такое же безумие?»       Он не впадет. Он не мог. Слишком многое поставлено на карту. И все же он шел к той же горе, и лишь горсть немногих следовала за ним.       Это самое близкое к тому, что Торин когда-либо делал, дабы признать страх, что сидит глубоко в его сердце, как груз испорченного свинца.       Бильбо наблюдает за ним пару мгновений, и хоть Торин и не смотрит на него напрямую, он видит, как голова хоббита медленно оборачивается в сторону Эребора, а затем поворачивается обратно к нему.       — Что ж... зачем вам туда идти? Недавно вы спрашивали меня, о чем я думаю, когда мои мысли уходят в Шир; что такого в этой горе, что появляется в вашей голове, когда все тихо? Золото?       Там был золотой свет от пламени и маленьких огоньков, зажженных древней магией. Куски кристаллов, освещенные изнутри, испещренные рунами и излучающие мягкий свет, который не давал тепла, но согревал что-то в сердце, когда смотришь на них. Гобелены с золотыми нитями и свет, танцующий на каменных стенах. Он помнит несколько историй, которые уже рассказывал Бильбо об этом, обо всем, чем Эребор был для Торина.       — Мой дом, — выдыхает Торин, и в его голове есть еще столько всего, куда больше, чем сам Эребор, но он ничего не может произнести.       Бильбо склоняет голову, задумавшись, затем коротко и резко кивает. — Право. Ну что ж, для меня это звучит вполне нормально. Если вы и впали в какую-либо болезнь, то это тоска по дому. Но это не то, о чем бы я стал беспокоиться.       — Я не могу позволить себе впадать ни во что другое. — Торин пожимает плечами, имея в виду легкомыслие и небрежность, но в этом все еще есть недостаток, вызывающий озабоченность.       Он не может себе этого позволить.       — О, не беспокойтесь об этом, — отвечает Бильбо, и в голосе его снова появляется эта прежняя дразнящая резкость. — Если вы начнете сходить с ума, я просто вобью в вас немного здравого смысла. Вот и славно, кто-то должен здесь время от времени выполнять эту работу.       Вопреки себе, вопреки воспоминаниям о дыме, пламени, крови и беспокойстве за бремя, что глубоко укоренилось в его линии – Торин склоняет голову в легкой улыбке и раздражении. Конечно же, Бильбо заставил бы это звучать как простой вопрос здравого смысла, который донести может только хоббит.       — Вы уверены, что сможете дотянуться до моей головы – вразумить, господин Хоббит? — спрашивает Торин и не может удержаться, дабы не оглянуться с растущей ухмылкой на вспышку потрясенного ропота.       — Я мог бы вас слегка вразумить прямо сейчас! Если вам так нужны доказательства! Могу я дотянуться? В самом деле! Вы же не какая-нибудь громадина, которую я не могу вразумить, если подумаю, что вам это может понадобиться! — Бильбо огрызается, угрожающе размахивая своей тростью, и Торин поднимает голову, дабы рассмеяться; чувствуя, что ключ на его шее весит немного меньше.

***

      Кошмары никогда не улучшались.       Они меняют тему, тон, продолжительность, но их существование кажется чем-то недвижным.       Бывают ночи, когда он стоит в золотых залах, кровь красная брызжет, как жидкий рубин, на позолоченный камень и яркими ручейками стекает по теплому металлу. Его Компания лежит грудами вокруг него: конечности изрублены, а мышцы разорваны; глубокие раны и порезы обнажают все еще дымящиеся внутренности тех, кто поклялся ему в верности, на сияющем полу. Золотой меч в его руке: с краев стекает липкими каплями кровь к его ногам, и когда он просыпается, то все еще ощущает его тяжесть на своих пальцах.       Бывает, он смотрит исключительно мертвыми глазами, находясь в перегретом теле, которое не может контролировать. Он наблюдает, как расплавленное золото хлещет из статуи Трора, окружая его. Вместо дракона топит Фили и Кили. Торин, не двигаясь, наблюдает, как расплавленный металл сжигает их заживо, прежде чем поглотить: обжигая кожу и подпаливая волосы, пока они кричат.       Иногда по ночам там лишь тишина и отдаленное гудение, что бьется как слабое биение сердца в его голове. В такие ночи он чувствует себя потерянным и плывущим по течению; холодным, пойманным в ловушку своего разума и таким, таким незначительным. Жужжание взывает к нему с теплотой и величием и обещанием, что он мог бы быть гораздо, гораздо большим; до того как обнаруживает, что уклоняется от этого притяжения.       Бывает по ночам, Бильбо стоит перед ним, слегка дотрагиваясь до ладони Торина, и смотрит на него печальными темными глазами.       — Ты действительно думал, что я могу остаться? — спрашивал Бильбо, склонив голову набок с той маленькой кривой улыбкой, что появлялась, как только он улыбался, когда, казалось, не знал, что еще сказать. — Я не могу, Торин. Не могу. И я, скорее всего, никогда бы этого не сделал. Теперь ты это понимаешь, не так ли? Что я, скорее всего, не любил тебя?       — Я знаю, — скажет Торин: ошеломленный, опустошенный, пылающий. Лишь стоит неподвижно, пока Бильбо качает головой и исчезает.       Иногда ему снится, что он просыпается в той же койке, на которой заснул: с жесткими простынями под щекой и тяжестью, заполняющей небольшое пространство рядом с ним. Он будет постепенно просыпаться; наблюдать, как отблески огня играют на янтарно-золотых волосах, что больше похожи на золото полей, чем на золото внутри горы. Бильбо улыбнется ему теми же темными глазами. На этот раз настоящая улыбка: легкая, нежная и пронзительная, как в те тихие минуты, когда они сидели вместе и ни о чем не говорили. Торин уберет прядь волос с лица Бильбо, проведет пальцами по мягким прядям, и тот протянет руку и положит ее поверх ладони Дубощита.       — Ты же знаешь, я всегда возвращаюсь, — скажет Бильбо, и только в такие ночи Торин уверен, что грезит, и не может решить, лучше это или хуже, чем его привычные кошмары.       Прошло три с половиной недели после ухода Бильбо; две недели после того, как Торин принял на себя бремя новой короны Эребора, а он уже привык к бессонным ночам. Он отдыхает, сколько может, цепляется за обрывки настоящего сна, сколько может, тратит те мгновения, что нужны ему, дабы отдышаться и остановить бешеный стук сердца по утрам, и идет дальше.       Его бок в основном зажил: он может дышать без того, чтобы тянуться к ребрам; теперь он в состоянии ходить. Многое еще предстоит сделать.       Он не очень хорошо отдохнул, но отдохнул достаточно; теперь в скудно обставленной комнате: в одном из наиболее неповрежденных зданий Дэйла, выпрямив спину и напряженно сидит за деревянным столом. Балин стоит с одной стороны, как его советник, Двалин – с другой, как новый генерал армии Эребора. Фили, как его наследник, находится сразу за его левым плечом, а Бофур и Бифур стоят позади всех в качестве его личной охраны.       Напротив него сидят король Бард и король Трандуил.       Трандуил откидывается на спинку своего простого кресла, как будто это трон; руки его свободно лежат на подлокотниках, глаза прикрыты, пока он смотрит на Торина с той же легкой ухмылкой, что и всегда. Трандуил сидит так, словно не он здесь гость, словно Торин и Бард удостоены чести находиться в его присутствии, а он не является без малого захватчиком.       Единственное, что удерживает Торина найти что-нибудь, дабы бросить в его бледное, изможденное лицо, это намек на темные пятна под глазами, что омрачают обычно гладкую и устрашающе безупречную кожу лица.       Небольшие признаки стресса сдерживают Торина, но не из-за чувства жалости. Ему лишь нужно время, чтобы насладиться видимой усталостью на лице Трандуила, пока она еще там.       Легче смотреть на Барда, что стоит неподвижно; как всегда, мрачен и напряжен, когда кладет руки на стол и смотрит на Торина прищуренными глазами.       — Значит, все так просто? — спрашивает он. — Три телеги золота, за которое ты бы нас всех убил, доставлены безгласно?       Фили смещается позади него, вежь зловеще скрипит, но, к счастью, племянник держит себя в руках. Торин медленно вздыхает и не скупится на подозрительный взгляд Барда.       — Я не могу искупить потери и кровопролитие, вызванные моими действиями, находясь под влиянием недуга–       Трандуил усмехается: из его горла вырывается короткий издевательский звук, и гномы мгновенно напрягаются позади Торина, руки их тянутся к оружию. На секунду Торин пересматривает решение, о котором они с Балином договорились – не проявлять враждебности и не позволять Трандуилу раздражать его. Кулаки его сжимаются на столе, но, к счастью, прежде чем он успевает решить, может ли вся эта встреча удавиться сама по себе или нет, Бард бросает быстрый взгляд на эльфа, который на удивление лишь коротко фыркает и отводит глаза, дабы посмотреть в окно, словно все это потеряло для него интерес.       Торин выдыхает задержанный воздух, не задаваясь вопросом о том, что только что произошло, до тех пор, пока это заткнуло Трандуила с минимальным насилием.       — Как я уже сказал, я не могу вернуть потерянные жизни, но я могу сдержать свое слово и дать людям Озерного города любые средства, которые им могут понадобиться, чтобы восстановить свою жизнь. — Торин немного расслабляется во время разговора; слова хорошо отрепетированы и спланированы. — Эребор надеется восстановить альянс и торговлю с Дэйлом, и обоим королевствам придется работать вместе, чтобы было что восстанавливать. Некоторые из моих родичей в Железных Холмах работают над открытием старых торговых путей, и пока мы говорим, заключаются соглашения о поставках; слухи распространяются – об освобождении Эребора. Многие придут искать работу, и любому гному, желающему работать в Дэйле: будут рады. Мой родственник, Даин из Железных Холмов, также предложил помощь своих счетоводов и торговцев: помочь тем из ваших людей, кто заинтересован в работе по управлению растущей экономикой Дэйла.       Бард кивает и вслушивается, медленно постукивая пальцами по столу, обдумывая слова Торина. — Итак, — медленно произносит он, оглядывая гномов, стоящих позади Дубощита. — Я восстанавливаю королевство людей? Или просто увязну в долгах при короле гномов? Я бы хотел, чтобы Дэйл был независимым городом, впрочем, союз был бы предпочтительнее для нас обоих.       Подозрение; все всегда запятнано подозрением. И Торину хотелось бы по-прежнему держаться за старый гнев из-за этого, вместо того, чтобы понимать все это слишком хорошо. Он не может винить Барда за беспокойство, когда сам едва ли доверяет своим собственным побуждениям в эти дни.       — То, что я предлагаю, не связано с ожиданием уплаты долга. Вместо этого мы надеется отплатить народу Эсгарота, которые убили дракона Смауга и многое потеряли в битве с Азогом. Я предлагаю помощь гномов Даина, потому что они – свободные подрядчики, что не обязаны служить Эребору и предлагающие работу по собственной воле. Сейчас они стоят у городских ворот с золотом, которое мы привезли, дабы выплатить первый долг по моему слову.       Три телеги с золотом, те самые, что манили Торина по дороге в Дэйл. Даже когда их груз был укрыт и спрятан, волоча их, он чувствовал тошнотворный крен с каждым шагом прочь от Эребора. Это было достаточно слабое притяжение, чтобы он мог не обращать на него внимания; мог игнорировать жар и гудение, которые сопровождали его – он не упоминал об этом никому из своего отряда.       Бард еще несколько мгновений рассматривает Торина, затем коротко кивает. — Согласен. — С этими словами он достает из кармана пальто ничтожный сверток, чуть больше его кулака.       У Торина перехватывает дыхание; мир сужается до небольшого свертка и безобидного лязга, что происходит, когда Бард кладет его на стол между ними.       Торин осознает, что человек говорит: слышит слова, словно они доносятся до него сквозь воду, что становится глубже и темнее, когда Бард дергает за веревку и раскрывает ткань.       Аркенстон сияет таким светом, что весь остальной мир вокруг него словно темнеет. Он сияет не собственным светом, а тем, что вытягивает из окружения: всасывая из воздуха и захватывая в фантастические призмы.       Такая мелочь, такая небольшая вещь, что имеет в сердце вес горы. Он осознает, что никогда в жизни не прикасался к камню. Даже когда он был юнцом в Эреборе, он никогда не мог протянуть руку и почувствовать, было ли оно таким же теплым, как заставлял его верить в это свет внутри. Человек возложил руки на Аркенстон раньше, чем это сделал Подгорный Король.       А до человека это был хоббит.

(— Как такое могло произойти?

Его награда. Награда Бильбо. Неужели он не понимает? Неужели он не понимает, что его награда относится к горе, к Торину точно так же, как Торин притязает на него? Что он был единственным существом, равным Аркенстону. Что Торину нужен только Аркенстон да Бильбо, и золото для них обоих, чтобы получить все, чего он желал?

Как такое могло произойти. Как он мог так поступить? Все, что любил Торин, все, в чем он был так уверен – брошено ему в лицо.

Награда Бильбо.

Он и раньше был слеп. Слеп в своей любви, слеп к правде о том, что в его Компании вор.

Бильбо был единственным благоразумным существом во всем мире, единственным, кому можно было доверять. Мягкий свет и более мягкая улыбка; желудь на ладони и нежные слова, дрейфующие в запутанном сознании Торина.

И все это фальшь. Уловка.

Ложь.

Должно было быть так, все это должно было быть ложью.

Даже сейчас Бильбо стоял там – крохотный и беззащитный, с серьезными глазами и осунувшимся лицом. Выглядевший маленьким и удивительным, и идеальным.

Произнося сладкие слова заботы и беспокойства.

Все в нем – ложь.

Это все л о ж ь... —)

             Торин делает медленный вдох – чувствуя, как густой воздух уходит, когда вдыхает; темнота в комнате отступает, когда чувства возвращаются к нему.       Короткий кивок головы в сторону Балина, и без каких-либо слов старший гном протягивает руку и связывает Аркенстон обратно. Торин игнорирует вспышку жара и ярости при виде того, как кто-то другой касается камня; подавляет чувство несправедливости, когда Балин прячет его куда-то.       Бард откидывается на спинку стула, казалось, не замечая небольшой суматохи, обусловленной камнем.       — Значит, мы договорились? Я могу собрать своих людей и найти тех, кто заинтересован в торговле; я знаю, что остались еще торговцы и владельцы лавок, которые справятся с этой задачей. Пока что главная забота – это снабжение на зиму. Я так понимаю, ты торгуешь со своими родичами, я же сотрудничаю с лесным королевством, чтобы собрать урожай, который мог бы хорошо расти в почве вокруг Эсгарота.       — Огромное количество красивых слов, — медленно произносит Трандуил, снова поворачивая голову к Торину. — Но ты уже однажды дал слово народу Озерного города, и мы все видели, к чему это привело. Почему мы должны принимать твои слова сейчас? Почему мы должны принимать обеты короля, что лишен всякой чести?       Торин расплачивается за свои слова: они сокрушают его сроди удару, оставляя онемевшим в кресле; дрожащим не от ярости, а от ужасающей правды.

(— «Ты дал нам слово!»

«Я не поверю, что Трандуил, великий король, сдержит свое слово...»

«Неужели эти сокровища дороже твоей чести?» —)

      — Мой дядя был болен! — сплевывает Фили. — И он единственный из своего рода, кто смог выздороветь–       — Фили. Достаточно, — резко произносит Торин, и его племянник замолкает, хотя все еще дрожит от сдерживаемой ярости. Трандуил склонил голову набок и ухмыльнулся Фили, словно весь этот спектакль был забавой, а затем снова смотрит на Торина.       — Болезнь, — произносит он, растягивая слово, будто это какая-то шутка, которую он еще не до конца понял. — Да, мы все слышали о страшном недуге рода Дурина. Прекрасный способ описать то, что я бы назвал природой. Но, давайте предположим, что это просто болезнь, а не характер. — Торин сжимает кулаки, но старается не шевелиться, несмотря на шум крови в ушах, даже когда ухмылка Трандуила становится шире, а бледные глаза торжествующе сверкают. — Если это болезнь, откуда нам знать, что он запросто не попадет под ее влияние снова?       Они готовились к этому, даже обсуждали между собой возможность подобного, но Торин все еще ощущает горячий укол стыда. Он думает о притяжении золота, о гудящем жаре в своих кошмарах и ненавидит себя за то, что не может даже взглянуть Трандуилу в лицо, когда кивает Балину – тот тут же делает шаг вперед.       — Мы подготовились к такому событию, и король Торин ныне в здравом уме, но знает, что в его роду есть риск, — чопорно произносит Балин, доставая из кармана пиджака сверток бумаги. — Поэтому мы написали официальное заявление от самого короля. В том случае, если Торин Дубощит, сын Траина, сына Трора, снова поддастся Драконовой болезни, это будет определено его советником, Балином, сыном Фундина; тогда власть Эребора будет отнята у него и передана его наследнику и племяннику – Фили, сыну Дис и Вили. Подписано Торином Дубощитом, сыном Траина, и засвидетельствовано Балином, сыном Фундина, и Даином, сыном Наина, королем Железных Холмов.       Свиток вручается Барду, который, слегка нахмурившись, наблюдает за Торином, затем берет бумагу с кивком, раскрывая ее, дабы просмотреть подписанное соглашение.       — Дэйл принимает это, — произносит он, после того, как прочитал несколько раз. — Но можем ли мы доверять Балину, сыну Фундина, справедливо рассуждать об этом? Я знаю, как ваш народ ценит преданность; зачем Балину работать против своего короля, если возникнет такая необходимость?       — Балин видел, как мой дед Трор, а потом и я сам – заболели, — тихо говорит Торин, глядя на деревянную поверхность стола. — Он единственный, кому я доверю мудро и справедливо судить о моем душевном состоянии. И у меня есть слово, что он будет действовать против меня, если паду – я возьму его слово в могилу.       Бард кивает, сворачивает свиток и протягивает его Балину. — В наших же интересах работать вместе. Во имя будущего, я могу это принять. Тогда все улажено.       — Дело между Эребором и Дэйлом может быть урегулировано, — спокойно произносит Трандуил, и его светлые глаза смотрят на Торина с нескрываемым весельем.       В течение нескольких секунд Торин вновь обдумывает преимущества и издержки того, чтобы не идти войной на проклятых остроухих, не ворошить весь проклятый лес.       Он довольствуется тем, что смотрит на подонков мибилхагов, и слегка поднимает руку, не прерывая зрительного контакта, когда небольшой тяжелый сундук тяжело падает на стол рядом с ним.       — Вот, — он рычит, не заботясь о вежливости, и грубо толкает сундук к эльфу. — Драгоценные камни, обещанные моим дедом Трором. Считай свой долг оплаченным.       Трандуил приподнимает бровь, изящная рука легонько тянется к сундуку и приподнимает крышку ровно настолько, чтобы он мог заглянуть внутрь и увидеть самоцветы, белее света звезд. Светлые глаза сужаются, когда он резко закрывает крышку, отодвигая сундук в сторону – он поднимает подбородок и сужает глаза, глядя прямо на Торина.       — Оплачен? Ты рассматриваешь это соглашение? — говорит он тихо, насмешливая нотка исчезла и сменилась чем-то гораздо более мрачным. — После того, как кровь моего народа пролилась на эту проклятую землю в защиту вашей дважды проклятой и больной горы? Ты бы рассматривал выплату того, что уже причитается должным образом?       — Айе, — рычит Двалин. — Ваша полная оплата – это то, что мы не объявляем вам войну.       — Ты пришел сюда со своей армией не для того, чтобы защищать нас, — говорит Торин, прежде чем Трандуил успевает ответить Двалину. — Вы пришли сюда как захватчики. Люди Барда имели все основания ополчиться против нас, но вы пришли сюда прежде, чем узнали о недуге; как грабители, надеющиеся разграбить беззащитную гору. Двалин имеет на это право, ваша единственная плата – это то, что мы забудем об этом, и я попрошу Даина из Железных Холмов не обижаться на то, что ты гарцуешь против его сородичей!       Бард молча наблюдает за ними, лицо его мрачно и осуждающе, когда переводит взгляд с одного короля на другого.       — Ты–, — рычит Трандуил, упираясь руками в подлокотники, изящная драпировка которых превратилась в когтистые пальцы; будто он вот-вот встанет и потянется за своим мечом.       — Ты сказал, что пришел за драгоценностями, и потому что гномы вторглись в твой дом, — тихо перебивает Бард, с непроницаемым лицом глядя на Трандуила.       — Вторглись! — фыркает Торин в ответ, и это не совсем счастливый смех, но он может сказать, что это первый честный смех, который он смог получить за долгое время. Так вот какие оправдания использовал Трандуил! Торин даже не пытается сдержать ухмылку, которую бросает Трандуилу – тот ухмыляется ему в ответ. — Лесное королевство короля Трандуила, должно быть, действительно в беде, если отряд из тринадцати заблудших гномов – это вторжение.       — Ты пришел в мое королевство вооруженным–       — Ты держал мой отряд в заложниках, дабы силой попытаться отобрать у меня те самые драгоценности, что лежат сейчас перед тобой! Ты желаешь отплаты? Прав Двалин; мы должны отплатить вам нашими топорами за оскорбления, которые вы нанесли моему роду и мне!       — Ты–! — Трандуил вскакивает, и Торин мгновенно оказывается на ногах; гномы позади него рычат на кхуздуле и хватаются за различное оружие.       — Довольно! — рявкает Бард. — Мы здесь, чтобы работать над восстановлением альянсов наших королевств и планировать будущее! Так что, если бы мы могли закончить это без того, чтобы вы двое начали новую войну, я был бы очень признателен!       Трандуил резко поворачивает голову в сторону Барда, поднимает подбородок и пристально смотрит на человека – тот остается сидеть и смотрит в ответ, не испугавшись взгляда эльфийского короля.       Всего несколько напряженных моментов, когда двое просто смотрят друг на друга; Торин не может догадаться, что происходит между ними, но Трандуил в конце концов с усмешкой отводит взгляд, отворачиваясь от них, дабы заняться вином и бокалами, расположенные на ближайшей тележке.       Торин грузно откидывается на спинку кресла, все еще сердито глядя в спину эльфа и в то же время радостно представляя, как вонзит в нее топор, испортив светлый серебристый материал плаща несколькими пятнами крови. — Мы здесь закончили?       — Надеюсь, что так, — злобно произносит Трандуил, наливая себе щедрый кубок вина.       — Есть еще кое-что, — медленно произносит Бард, игнорируя взгляды, брошенные на него эльфом и гномом. — Мне не по себе от того, как хоббита с позором отослали прочь.       Трандуил слегка наклоняет голову в их сторону, не поворачиваясь полностью, но снова обращая внимание.       Торин ощущает потрясение, которое охватывает его и оставляет бессловесным и онемевшим. Никто не упоминал Бильбо с тех пор, как он покинул реанимационные палаты. Он видит озабоченные взгляды; хмурые взгляды некоторых, но никто не осмеливается прямо упомянуть о хоббите.       — Я знаю, что он совершил преступление против вашего народа, — продолжает Бард, все еще хмуро глядя на Торина, — но это было на благо. Мне не нравится мысль о том, что он был изгнан теми, ради спасения кого рисковал собой; какими бы ни были его средства. И он сделал это не ради нас, а для того, чтобы спасти вас всех. Он был предельно ясен в этом вопросе.       Разумеется. Конечно, Бильбо хотел бы ясно дать понять, что он ничего не делал для Барда или Трандуила. Странное чувство преданности Бильбо, что позволяло ему видеть предательства, которые нужно было совершить ради сохранения жизни тех, кто был ему дорог. Это был акт хитрости, храбрости – удар в спину, и Бильбо был единственным из них, кто мог это сделать. И единственный, кто мог это сделать, а затем вернуться. Вернуться, чтобы непоколебимо смотреть на безумного короля.       И они думали, что он был изгнан, отослан, когда правда была намного лучше и намного хуже. Бильбо сбежал. Не от гнева, а от навязанной ему нежеланной любви.       — Бильбо не–! — начинает Фили, но шелковистый мягкий голос Трандуила проскальзывает прежде, чем он успевает закончить; эльф плавно поворачивается, и легкая улыбка возвращается на свое привычное место.       — О, не беспокойся о судьбе хоббита, король Бард, Друг Эльфов Бильбо был хорошо встречен и принят в моем королевстве, когда гарцевал мимо вместе с Митрандиром*.       В голове у Торина звенит: высокий, ноющий и скребущийся звук, как гвозди по стеклу. — Друг Эльфов? — тупо повторяет он.       Этот титул дается весьма осторожно, дается лишь эльфийскими правителями и сохраняется на протяжении всей жизни того, кому он дарован.       — О да, — легко говорит Трандуил, наклоняя голову и улыбаясь Торину со спокойной уверенностью и горящими глазами. — Я пожаловал титул мистеру Бэггинсу из Шира за его усилия в прекращении войны и спасении жизней. Он также был достаточно любезен, чтобы подарить мне несколько изумрудов, которые он нашел в Эреборе; сказав, что их цвет напоминает ему деревья моего дома. Такую доброту нельзя упускать из виду. Гномы Эребора могут изгнать и игнорировать его ценность, но Бильбо Бэггинс всегда будет желанным гостем для эльфов.       Торину необходимо отыскать гнев, он знает, что он где-то бурлит под звенящим шоком, что затуманивает его разум. Где-то там вспыхивает ярость и тошнотворное скручивание; вспоминая, как Бильбо широко глазел на эльфов Ривенделла, его яркие улыбки, когда он обсуждал ту или иную балладу с группой высоких существ. Теперь Торин видит эту улыбку, эти удивленные взгляды в залах Трандуила.       — Бильбо не выгоняли! — рявкает Бофур, нарушая напряженную тишину, охватившую королей; Торин все еще сидит в шоке, в то время как Трандуил ухмыляется ему сверху вниз, а Бард переводит взгляд с одного на другого и озадаченно хмурится.       — Разве не так? — спрашивает Трандуил, поднимая брови в притворном удивлении.       Торин поднимает руку, заставляя Бофура замолчать, прежде чем его охранник сможет продолжить, но слышит сердитые прерывистые звуки за своим плечом. — Мастер Бэггинс, — произносит Торин: имя тяжело оседает у него на языке, а голос звучит жестко и глухо, — ушел по собственной воле после того, как наши разногласия были улажены. Он ушел без объявления и до того, как был должным образом вознагражден за свои услуги Эребору.       Бард кивает, удовлетворенный ответом, однако улыбка Трандуила остра как бритва.       — Неужели? Я бы не подумал, что он мог бы получить большое вознаграждение за рубашку из митрила, которую он носил.       Торин чувствует, как его охватывает ужас, когда смотрит в жесткие, светлые глаза.       — Если только, — мягко добавляет Трандуил, с широкой улыбкой и спокойным любопытством в голосе, — это не было наградой?       Он знает.       Трандуил знает, и Торин лишь отдаленно слышит рычащее «Мибилхаги какхф!»** Бофура и яростное рычание Двалина и Бифура. Фили фактически делает шаг вперед: рука тянется к поясу, прежде чем Балин хватает его с шипящим шепотом. Бард начинает подниматься со своего места: глаза его расширяются в смущенном замешательстве и мечутся между ухмыляющимся, неподвижным эльфом и ощетинившимися гномами, собравшимися за спиной Торина.       — Мы просто... рады узнать, что с хоббитом нет никакой вражды, — осторожно говорит Бард, протягивая руку, словно успокаивая дикое животное, глядя то на Торина, то на Трандуила.       — Верно, такое облегчение, — вздыхает Трандуил, потягивая вино. Торин вскакивает со стула, почти дрожа от сдерживаемой ярости, стыда, ужаса и отвращения – все это разом захлестывает его.       — Мы здесь закончили, — объявляет он сквозь зубы, поворачиваясь и выходя из комнаты – вниз и к двери, где привязаны их бараны – прежде чем услышит какой-либо ответ; не обращая внимания на карабканье позади него, пока его свита пытается идти в ногу.       — Торин–, — начинает Балин, догоняя и протягивая руку к его руке, чтобы остановить, но Торин вырывается.       — Закончим на этом! — шипит он.       — Ты не–       — Я сказал, закончим, Балин! — рычит Торин, вскакивая на своего барана и стартуя, бросаясь вперед, прежде чем кто-либо еще попытается заговорить с ним. Его кулаки с побелевшими костяшками сжимают поводья – кожа впивается в подушечки пальцев, и он пристально смотрит на свои трясущиеся руки, проезжая мимо груды золота, принесенной людям Дэйла.       Грохот становится громче, чем раньше, обещая тепло, облегчение и силу, которые сметут беспорядок, что опустошает его разум. Балин заверил его, что Гэндальф снял все следы драконьих миазмов из сокровищницы, прежде чем уйти, и больше никто не пострадает от болезни. Никто другой больше не чувствовал притяжения.       Это всего лишь Торин. Ни проклятие, ни темная магия, только его собственный разум.       Он не сводит глаз со своих рук: фокусируется на дрожи, на том, чтобы держать себя в руках. «Ныне король Торин в здравом уме...»       Торин вздрагивает, и дорога обратно в Эребор проходит в напряженной тишине. Он сведущ, что его гномы едут рядом и позади него, об их обеспокоенных взглядах, брошенных ему в спину и вымученных лицах.       Каждый из них остается без внимания, и никто не останавливает его, когда тот продолжает игнорировать их – он шагает так быстро, как его все еще больная нога позволяет ему вернуться в свои комнаты. Никто не останавливает его, когда он с силой захлопывает дверь и задвигает засов. Никто не должен видеть, как он прислоняется к дереву, втягивая воздух – чувствуя себя пойманным в ловушку запертой комнаты, в которую сам себя загнал.       От его спины исходит жар, просачивающийся сквозь древесину. Он знает, что если последует за теплом, то оно затянет его глубже в гору. Он точно знает, по какому пути оно его поведет; может представить себе каждый этот шаг так же ясно, как если бы он шел по нему сейчас.       Торин держит дверь закрытой на засов; закрывает глаза на гудящее обещание забвения и умиротворения, на мощь, что уничтожит видения о Бильбо, въезжающего в Лихолесье, приветствуемого как Друг Эльфов. «Ныне король Торин в здравом уме...» «ныне в здравом уме...»       Кошмары возвращаются, когда сон находит его после нескольких часов сидения на койке и пристального взгляда в дверь, что запирает его от притяжения жара и золота.       На этот раз – новый, где он снова стоит в залах Трандуила перед троном; в том же самом месте, где он кричал о предательстве эльфа, дабы все королевство услышало. Где он хотел, чтобы каждый остроухий подонок знал, кем является их король.       Бильбо стоит на первой ступеньке, ведущей к трону Трандуила, лицо его мрачно, вокруг глаз и рта пролегли напряженные морщины и тени. В волосах его – нити драгоценных камней, ослепительно белых и сияющих, как звезды, осевшие в кудрях. Самоцветы Ласгалена, обвитые вокруг Бильбо, как красивый небольшой венок.       Бильбо вздыхает, слегка разочарованно кривит губы, и бросает что-то вниз. Митрил приземляется с изящным мерцанием звука у ног Торина, собираясь в лужицу на его ботинках, словно ртуть.       — Тебе недостает чести, — произносит Бильбо, не сердито, как рев Торина, но тихо, печально и напряженно.       Торин просыпается от света Лесного королевства, мерцающего в волосах Бильбо, и оседает на полу; в его сознании мерцают белые драгоценные камни, а тело тянет жар и шум, пока его рвет в ведро у кровати.

***

      Бильбо с такой легкостью начинает вписываться в жизнь гномов, что Торин задается вопросом – заметил ли сам хоббит.       Это был такой постепенный переход – трудно сказать, когда он действительно произошел. Это менее похоже на то, что Бильбо изменился, и больше на то, что он становится самим собой. Существует легкость, которую Торин не может вспомнить, когда они впервые отправились в путь; улыбки, что приходят так же легко, как хмурые взгляды, смех, взрывающийся без оговорок, и резкие слова, вырывающиеся с того места, где их когда-то сдерживали натянутым угрызением совести.       Торину довольно трудно оторвать взгляд от этих перемен.       В данный момент Глоин обсуждает возможные торговые пути, которые могут быть вновь открыты после того, как Эребор будет отвоеван, союзы с Железными холмами, восстановление Эсгарота и то, как им сначала нужно будет искать пути к сельскохозяйственным землям. Торин слушает вполуха, пытаясь вспомнить имена всех тех, кого упоминал его дед на торговых собраниях.       Где-то должны были храниться записи, возможно, Ори будет полезен – он всегда был писцом.       Трудно уделять все внимание тому, что он должен признать, является очень важным делом, когда его глаза постоянно тянутся к другой стороне огня, вокруг которого они собрались.       Бильбо развалился на пне и откинулся на ближайшее дерево, вытянув ноги и скрестив их в лодыжках; курит свою трубку, словно он какой-нибудь лорд, восседающий на троне, а не потрепанный хоббит со следами орочьей крови на его некогда белой рубашке. Его лицо сморщено в редкой искренней усмешке, губы сомкнуты вокруг зажатой в зубах трубки, а глаза горят, когда он слушает какую-то историю, которую Бофур описывает дикими жестами.       Семья –Ур стала обычной компанией Бильбо под конец дня. Четверо из них часто начинают пререкаться между собой, как только лагерь будет разбит: начиная с Бомбура и Бильбо, воюющих за то, чья очередь готовить вечером, сопровождаемых жестами Бифура и бесполезными комментариями Бофура. Странная маленькая компания, и Торин никогда бы не подумал, что обычно грубый юмор Бофура пришелся бы Бильбо по вкусу, но хоббит всегда был полон сюрпризов. И хотя, судя по количеству закатанных глаз и обиженных воплей, возможно, это не в вкусе Бильбо, но улыбок между ними все еще хватает.       Торин то и дело оглядывается, не желая надолго отрывать взгляд от уверенной праздности, которую Бильбо, судя по всему, носит, как мантию, сидя среди гномов. Пальцы его вертят трубку, кончик большого пальца скользит по гладкому дереву, а кончики пальцев цепляются за длинный мундштук. Его одежда к тому же немного свободнее: жилет без пуговиц болтается более свободно, чем месяц назад, а брюки удерживаются лишь на подтяжках.       Торин хмурится, глядя на свободную одежду; он думал, они лучше следят за тем, чтобы их взломщик получал достаточно еды, после того как выяснилось, что хоббиты едят больше, чем гномы. Это был групповой сговор заставить Бильбо съесть достаточно, дабы не было заметно, что над ним «суетятся». Бэггинс отказывается, когда его беспокоят, так что в основном он следил за тем, чтобы у каждого были яблоки, дорожный хлеб или другие легко схватываемые кусочки, которые можно было бы бросить хоббиту с минимальными подозрениями. Похоже, им нужно было усилить свои старания, возможно, ему следует поговорить об этом с Бофуром.       Он думает о том, как лучше всего подойти к этой теме, все еще наблюдая, как Бильбо подшучивает над другими гномами, но не в полной мере обращая на них внимание. Часть мыслей Торина сосредоточена на том, чтобы оттащить Бофура в сторону, с целью поднять вопрос: как правильно кормить их хоббита (и Бофур, безусловно, лучший из тех, с кем можно обсудить это, будучи самым близким другом Бильбо), а другая часть на том, как губы Бильбо изгибаются вокруг трубки, когда он ухмыляется.       Торин все еще почти не обращает внимания, когда замечает, что Бильбо оглянулся на него, лицо его сменяется привычным перечнем выражений: брови поползли вверх, затем вниз, потом вместе, после снова вверх, но на этот раз с медленной, широкой и кривой улыбкой. Бэггинс вытягивает перед собой руки, движения слегка неуклюжи и неловки, но они достаточно ясны, еже рот Торина чуть не отвис, когда он узнает знаки иглишмека***.       «На что ты смотришь?», — жестикулирует Бильбо, очень довольный собой. Бифур усмехается рядом с ним и ободряюще показывает ему большой палец.       Торин не смог бы сдержать изумленной улыбки, даже если бы попытался; не смог бы обратить внимание на возмущенный возглас Двалина, когда с ошеломленной усмешкой жестикулировал в ответ.       «Где вы этому научились?», — жестикулирует он в ответ, испытывая эйфорию, когда Бильбо косится на его руки. Он повторяет это чуть медленнее, дабы хоббит смог уследить за движениями его пальцев.       Лицо Бильбо проясняется, он кивает с улыбкой, затем снова сосредоточенно щурится и, сбившись, отвечает:       «Бофур и Бифур учат меня, чтобы я мог говорить с Бифуром».       Бофур нервно оглядывается на Торина, когда Бильбо подле надувается от гордости, совершенно не подозревая; не имея ни малейшего понятия о том, что он не должен знать ничего из этого. Тот самый иглишмек, кхуздул – всему этому учат гномов в юном возрасте, и указ «Не учи чужаков» вдалбливают вновь и вновь, пока не запечатлеется в их умах.       Не учите чужаков.       Бильбо гордо улыбается, глаза сияют, а руки у него маленькие и нежные в движениях, в этом нет ничего гномьего, и сердце Торина с трепетом колотится, когда Бильбо все глубже погружается в их мир, не понимая, насколько это феноменально.       Бофур немного расслабляется, когда понимает, что Торин не собирается наказывать его, как сделал бы надлежащим образом любой почтенный король, и Бильбо понятия не имеет. Совсем.       «У вас это ужасно получается», — с ухмылкой жестикулирует Торин, делая достаточно медленные жесты, чтобы Бильбо мог поспевать за ним. — «Ваши жесты слишком небрежны».       Он видит, как Бильбо открывает рот и бормочет что-то вроде оскорбленного протеста, но не может расслышать то, что, по его мнению, является фантастическим бормотанием, если судить по возмущенному взгляду. Бэггинс поворачивается к Бофуру, яростно что-то шепча, и Торин, насмешливо скривив рот, наблюдает, как Бофур направляет руки хоббита в нечто.       Бильбо снова поворачивается к Торину, торжествуя, и глаза его горят, когда он что-то показывает.       Брови Торина взлетают вверх. Бофур чуть ли не падает со своего бревна, когда разрывается от смеха.       Момент Бильбо прошел, и на его лице появляется потерянная хмурость, которая появляется, когда он не понимает, что происходит, но знает, что это за его счет.       «Что я только что сказал?», — он неловко жестикулирует. Торин больше не может сдерживаться, не может остановить приступ смеха, который охватывает его и заставляет согнуться пополам, схватившись за бок, когда он пытается сделать ответный жест настолько ясно, насколько это возможно, пока сотрясается маниакальным хрюканьем.       «Хорошо, что моя мать мертва, иначе я был бы гораздо более оскорблен этим».       На этот раз он слышит возмущенный вздох по ту сторону костра, и визг Бофура, когда Бильбо хлопает того по плечу, и Торин чуть ли не падает на Двалина – так сильно он смеется; и смеется еще сильнее, когда Двалин толкает его на землю с еще одним раздраженным фырканьем и маленькой улыбкой, которую даже он не может полностью скрыть.

***

      Торин думает, что он, должно быть, делает что-то ужасно неправильное, поскольку это кажется слишком легко.       Он кладет Аркенстон глубоко в гробницы Эребора, в каменный сундук, который держит в руках подобие Дурина Бессмертного, склонив голову, чтобы наблюдать за сердцем горы и всеми теми, кто погиб, защищая его.       Все было сделано тихо, без особой помпы, и Торин вышел из гробниц, чувствуя, как с каждым шагом его тянет все меньше и меньше.       Слишком просто. Он так долго тосковал и боялся правления Эребором, отказываясь от всего, что нужно было сделать; вспоминая безумие и дикую борьбу за ресурсы, которые потребовались, еже начать что-то пригодное для жизни в руинах Белгараста.       Превращение Белгараста в колонию Эред Луин не принесло ему ничего, кроме той работы, которую он мог бы выполнить, и тех обрывков союзов, которые он мог бы заключить при помощи Дис. Теперь он встречается с Даином и другими лордами в Железных Холмах, договаривается о том, какую торговлю лучше возобновить, с каких поставок начать. В его распоряжении целая гора золота, хоть он и не осмеливался вернуться туда.       Вместо этого возвращается множество гномов; гномов, которых он может назначить для таких задач, как управление монетой Эребора, распределение ресурсов.       Глоин без раздумий становится главой торговли, Ори – главным писцом, что также делает его ответственным за Воронов, которые все еще могут говорить. Послания рассылаются другим гномьим лордам, от каждого из них, в течение нескольких недель.       Все начинает складываться.       По ночам его подстерегают кошмары, все еще гудящие в его голове; если он будет вести себя слишком тихо, если позволит своим мыслям блуждать слишком далеко от текущих нужд своего королевства.       Но он может выйти и стать королем Торином, и вес его новой короны заземляет; это вес, который приводит его в чувство, и удерживает его голову на месте. Король Торин считает, что все складывается хорошо для него: находит союзы и лордов, работающих с ним, вновь становясь лидером и строителем, словно никуда и не уходил. Возможно, рядом с ним нет постоянного присутствия Дис, но есть Балин, которого он слушает более внимательно, чем когда-либо прежде. Он может быть королем, но бывают моменты, когда он не может доверять своей собственной голове, когда шальная мысль слишком близка к пылающему влиянию болезни, оставляя его в растерянности – путаясь в поисках слов, в которых раньше он был так уверен.       Это было слишком легко, он знал что это так, и должен был знать, что продлится это не так уж долго.       Балин улыбается, стоя в дверях комнаты, в которой Торин находился с самого начала, хотя теперь они втащили туда что-то вроде письменного стола, а вокруг – стопки бумаг. Просьбы, требования, отчеты, соглашения, предложения, контракты – все это нагромождено в неустойчивых горах, которые могут быть утомительной и явно умственной рутиной, но он не возражает против работы для отвлечения внимания. Теперь там новые простыни, и этого вполне достаточно, дабы Торин наконец-то смог забраться в койку, не чувствуя небольшого провала под ногами там, где Бильбо сидел и смотрел в пол с дрожащим голосом и широко раскрытыми глазами.       Сейчас уже лучше, но Торин все еще находит, что у него мало терпения для некоторых вещей; таких как Балин, стоящий и улыбающийся в дверях, выглядящий довольным и ожидающий, когда его спросят о том, что нашел.       — Выкладывай. — Торин встает со стула из-за стола, аккуратно кладя ручку на записку с подробным описанием различных туннелей для выращивания грибов, которые должны быть раскопаны в первую очередь. Если им повезет, некоторые из них все еще будут заполнены разнообразными грибами, выведенными для различных вкусов и пищевых потребностей.       Глаза Балина на мгновение закатываются, но он пожимает плечами и шагает вперед, все еще улыбаясь. — Мы закончили расчистку путей к королевским покоям, и подумали, что тебе, возможно, надоело проводить вечера в лазарете.       — Он послужил достаточно неплохо. — Торин пожимает плечами, чувствуя легкую нить беспокойства, когда жестом показывает Балину идти впереди.       Конечно, ему не нужен был Балин в провожатые, его собственные комнаты в детстве были соединены с королевским крылом, где располагались покои короля, а также комнаты для всей его семьи. Он был построен для поколений, которые, как был уверен Трор, появятся во время его правления. Но он позволяет Балину вести себя, зная, что это довольно странная церемония, дабы вывести Торина из маленького уголка, в котором он спрятался, в королевские покои. Вокруг слышны отголоски деятельности: очаги шума и торговли во все еще почти пустой горе. Торин слышит лязг металла о камень и мысленно перечисляет все шахтные туннели и проходы к жилым помещениям, над которыми ведутся работы: что где ремонтируется, какие семейные дома были отремонтированы на данный момент.       Большинство из прибывших гномов были с Железных Холмов; либо рабочие, пришедшие сюда, еже вкусить славы с множеством рабочих мест, либо остатки семей Эребора, которые бежали и поселились здесь, вместо того чтобы продолжить свой путь на запад, к тому, что именуется Эред Луин.       Все они смотрят на Торина с тихим благоговением, которое вызывает у него зуд и желание прокрасться обратно в свои покои; хотя в загруженном больничном крыле они вряд ли бы предоставили ему такую возможность. По крайней мере, это будет одним из преимуществ очищения королевских покоев.       Бофур уже ждет возле лестницы, элегантно одетый в одежду королевской гвардии, хотя Торин замечает, что им не удалось разлучить с его нелепой шляпой, которая всегда висит у него на голове. Он с широкой ухмылкой смахивает ее, когда приближается Торин, с небрежным уважением прижимая ее к груди.       Возможно, он не казался самым очевидным выбором в качестве члена почетного караула, но у семьи –Ур не было кровных уз и верности Торину, когда они согласились на поиски, не было причин оставаться с ним на протяжении всего путешествия. Бифур присоединился к Двалину в качестве заместителя командующего обороной города; Бомбур, к всеобщему удивлению, мгновенно устроился на кухне, оставив Бофура одного. Торин не мог думать ни о ком другом, кроме своих родичей, кого бы он хотел видеть в качестве стража, и трое гномов отказались от любой награды, превышающей их долю сокровищ.       Это, и Торин видел жестокое мастерство, скрывающееся в свободных конечностях и широких ухмылках, и он знал, насколько смертельным может быть Бофур с этой мотыгой.       — Ваши покои ждут, все начищено до блеска и протерто до последней щели! — объявляет Бофур, надвигая шляпу на косы. Балин издает вялые неодобрительные возгласы по поводу: «можем ли мы, по крайней мере, попытаться проявить хоть какой-то профессионализм?», что Торин игнорирует, глядя на тяжелые каменные ступени, на их гранях выгравированы переплетенные квадраты и стилизованные перья; по бокам высокие мрачные статуи прошлых королей линии Дурина, ведущие к тяжелым дверям королевских покоев.       — Тебе не стоит так бояться своей спальни, — замечает Бофур, и губы Торина кривятся в улыбке, которая, как он надеется, слегка напоминает кривую усмешку.       — Странное ощущение, — признается он. — Когда я в последний раз стоял здесь, я бы просто продолжил этим путем, — он показывает налево, на тропинку, уходящую в ниши за лестницей, ведущей в покои королевской семьи, — и пошел бы в свою комнату. Иногда я навещал деда, но как правило он предпочитал жаловать нас здесь, внизу.       Бофур кивает, словно уже знал каждое слово, и опирается на свою мотыгу. — Ну, теперь это все твое. Хотя я глянул туда, когда они убирали весь мусор, паутину и пауков, заметьте. Решил, что это не повредит, учитывая, что я застряну напротив на большую часть своего времени; и она просто слишком большая, если ты спросишь меня. Не понимаю, зачем кому-то понадобилось столько места, тем более одному гному. Раньше я думал о королях, но теперь знаю одного, а ты занимаешь не больше места, чем кто-либо из тех, кого я встречал. Даже со всеми твоими кош–       Бофур прерывается с ломаным звуком, и Торин не может заставить себя обидеться, когда другой гном выглядит так, словно готов проглотить свой язык за то, как все получилось. Он только вздыхает и вынужден пожимать плечами, понимая, что это правда; он слишком часто просыпается со спутанными простынями вокруг него, дабы пытаться притвориться, что его сон спокойный.       — Давайте просто покончим с этим, — ворчит Торин, поднимаясь по лестнице первым. Чем быстрее они откроют королевские покои, тем быстрее он сможет официально въехать, и тем быстрее сможет вернуться к своей работе.       Бофур и Балин замолкают позади него, и Торин благодарен, что в этом нет никакой церемонии, никакой помпы и публики, за что, как он уверен, он должен благодарить Балина. Бофур обходит его с улыбкой на лице, хотя она все еще выглядит извиняющейся, когда толкает одну из тяжелых деревянных дверей.       Королевские покои разворачиваются в поле зрения и Золото.       Торин чувствует удар в грудь; ощущает хватку на сердце и резкое болезненное скручивание, что вытягивает воздух из его легких.       Каждая колонна и плитка на полу, каждая свисающая арка и обшитая панелями стена мерцают, и украшены они листами, прутьями и изгибами из       Золото. Сверх всякой меры.       Он делает шаг назад, легкие судорожно сжимаются, и звуки голосов едва просачиваются сквозь ревущее биение сердца в его голове, и обещают; сладкие обещания–       Вдали от потерь.              «Это то, что ты заслужил. Это то, что ты есть. Зачем барахтаться в том, что было, когда это то, чем ты можешь быть? Король Под Горой, король Нар– нет, нет, нет–»       По ту сторону горя.       Торин отрывается от двери, спотыкаясь вследствии плавного кровавого (золото, золото, золото) видения, пока его рука не натыкается на камень одной из статуй; мрачные, пустые глаза Дурина Бессмертного глядят на него сверху вниз, когда он вздымается на резные одеяния.       — Торин! — Он не знает, кто из них кричит; не знает, чья рука у него за спиной быстро отдергивается, словно не зная, что делать, пока Торин отчаянно пытается восстановить дыхание.       — Разбери это! — кричит он, крепко зажмурившись от месива тошноты, которую оставил у своих ног, и прижимается лбом к прохладному камню статуи. Его кожа подергивает и покалывает холодными мурашками, хотя он мог бы поклясться, что горит; жжет и обжигает в гудящем жаре, пульсирующем из комнаты, разбивающемся и смешивающемся с горячим стыдом внизу живота.       — Что ты-       — Я хочу, чтобы это убрали! — он судорожно вздыхает, и у него возникает дико истеричная мысль, что это очень хорошо, что Балин сделал это частным делом. — Каждый клочок золота! Я хочу, чтобы от него избавились!       Он слышит голоса, зовущие его по имени, тянущие прочь; звук захлопнувшейся двери. Но все это тонет, тонет под ревом в его черепе и теряется в холоде его кожи, контрастирующем с обжигающим жаром в его легких и горячим кусочком стыда в его животе.

***

      Золото сияет под ним; его мягкий свет был теплым утешением, густым сиропообразным бальзамом, сочащимся, дабы покрыть обжигающий хаос его разума. Это была власть, это было уважение, это было обещание некоего прочного основания, в котором ему всегда было отказано.       Торин плывет в золоте, слышит, как его шаги неуверенно шаркают по гладкой поверхности, всматривается в пышные отражения и отчаянно пытается найти то же искреннее утешение.       Он нуждается в этом утешении, нуждается в стабильности, которую оно принесло ему, нуждается в нем сейчас больше, чем когда-либо; к чему он может пойти, как не к этому? Когда он не может доверять своему сердцу (в руках человека, в темных глазах единственного, кто держал его сердце настолько, чтобы сокрушить его так аккуратно с таким предательством), не может доверять своим родным и друзьям, не может доверять тому, что он считал надежным и устойчивым рядом с ним; что еще может быть, кроме этого?       Кем еще мог быть Торин?       Он не был своим дедом.       Он не Торин Дубощит. Он – Король Под Горой, он – Повелитель Эребора, он правитель и владелец этого богатство. Он БЫЛ– –Ты невероятно жалок, как никогда в жизни– Он не какой-то ничтожный гном, он не такой уж незначительный, разбитый, СЛАБЫЙ;       некорольнезаконныйненастольконенастольконе– –Ты изменился, Торин!– Нет ничего, ничего кроме золота: сияющего, теплого, манящего обжигающийудушающийзнойный Переступая через него и ограждая его; он король тонущийволочащийонничтонетничегокромезолотаонничто Успокаивающее тепло исчезло, и не осталось ничего кроме жара, жара обжигающего, опаляющего и покрывающего волдырями, и драконьего пламени, прорывающегося в его сердце и ревущего, оглушающего, поглощающего, но все же этого недостаточно, дабы заглушить тихий шепот –Неужели это золото дороже твоей чести?–

***

      Торин проводит несколько дней, абсолютно уверенный, что Балин придет, с извинениями в грустных глазах и держа толстый рулон бумаги, согласованный ими всеми. Подписанный им, засвидетельствован и зачитан другим королям. «Ныне король Торин в здравом уме...»       Балин действительно возвращается через несколько часов, как только Торин оперативно ретировался обратно в лазарет, и Дубощит чувствует липкий страх в груди, но также и своего рода спокойное, безмятежное принятие, когда он открывает дверь.       — Я собрал группу, они начали вытаскивать золото оттуда, — произносит Балин без всяких предисловий. — Мне так жаль, парень; я должен был догадаться вытащить его раньше. В крыше все еще остались несколько пластов необработанного золота; хочешь, чтобы они тоже были покрыты?       Торин моргает, слегка хмурится и удивляется, почему они до сих пор разговаривают так, словно находятся в королевских покоях. — Нет, все в порядке, — говорит он, сбиваясь с ритма и ожидая, когда обрушится молоток.       Балин слегка кивает, обдумывая сказанное. — Возможно, все дело в золоте и его обработке? Может быть, что-то связанное с вложенным в него мастерством? Все это довольно любопытно... — Балин замолкает, бормоча что-то, пока разбирается с этой новой головоломкой, и Торин чувствует, как смущенное предвкушение продолжает расти в его груди.       У них было соглашение. Подписанное и засвидетельствованное. Торин не был в здравом уме, и Балин с Бофуром оба были свидетелями совершенно очевидной истины.       Балин тянет время, пытаясь заглушить трагедию болтовней, и у Торина сейчас нет терпения на это.       — Балин! — его кулаки сжимаются по бокам, пока костяшки не напрягаются. — Долой это!       Брови Балина удивленно приподнимаются, и он быстро моргает, услышав тон Торина.       — Долой что, парень? О чем, черт возьми, ты кричишь?       — Ты же видел, что случилось, я не в форме. Я не могу–       Балин вскидывает руки, издавая горлом бессловесный звук разочарования. — Я здесь не за тем, чтобы отнять твою корону, Торин!       — Я до сих пор не в себе! — кричит Торин, его крепкие кулаки дрожат от слишком большого количества вещей одновременно. — Ты думаешь, что заболеть от одного вида золотых украшений – это признак здравого рассудка? Неужели ты действительно думаешь, что мне можно доверять как королю после–       — Я по-прежнему верю, что ты в порядке! — сурово произносит Балин, уперев руки в бока и пристально глядя на Торина. — Ты бежал от этого, Торин! И тот факт, что ты даже просишь меня об этом, дает мне понять, что ты не болен.       Не болен? Как он может быть не болен? Как он не мог быть ничем иным, когда его голова все еще полна гудения и жара, зовущих его, тянущих, если он позволяет своим мыслям блуждать. Если он даже не может думать о Бильбо без мучительной мысли о том, как легко было бы пасть и забыть.       — Разве ты не видел–, — начинает он, стиснув зубы.       — Я видел! А еще я видел, как люди продолжали кашлять после того, как поправлялись!       — Это не какой-то маленький насморк во время холодов!       — Айе, но это все равно болезнь! — Балин вздыхает, слегка сдувается, и гнев покидает его. — Торин, я видел, что эта болезнь сделала с тобой, каким она тебя сделала. Меры предосторожности, которые я предпринял на случай, если все вернется, были связаны с применением силы; поскольку, если ты снова пойдешь по этому пути, ты не позволишь мне отнять у тебя корону. Двалин и я уже обсуждали это.       Это поразило его, как неожиданный удар под дых. И это должно быть больно, должно быть предательством низшей формы, что два его ближайших друга обговаривали возможность сбросить его с трона силой.       Но вместо этого – это похоже на облегчение.       — Вы... обсуждали это? — тихо спрашивает он, и Балин кивает.       — Мы знаем, что ищем, парень, мы знаем, что это делает с тобой. Поверь мне, Торин, если ты действительно начнешь заболевать, вместо того, чтобы просто взять себя в руки? Мы будем первыми, кто будет действовать для твоего же блага. Даже если нам придется тащить тебя, кричащего и бредущего, с горы, чтобы сделать это.       Вот и все, и все идёт своим чередом.       Королевские покои отделаны обработанным золотом быстрее, чем хотелось бы большинству, хоть Торина и не волнуют куски выскобленного камня и голая резьба, оставленные в спешке. Бофур был прав: комнаты большие, почти уютно просторные, так что даже закрытая дверь не кажется ловушкой. И выпотрошенная суровость, последовавшая за грубой зачисткой всего этого золота, заставляет его меньше чувствовать себя незваным гостем в покоях Трора.       Его письменный стол сдвинут, обеденный установлен так, чтобы он мог проводить больше времени в просторной комнате у камина, работая до поздней ночи – вещи перемещены.       И опять же, он должен был знать, что это продлится недолго.       И он должен был догадаться. Должен был догадаться, что что-то происходит, ведь он почти месяц не видел своих племянников.       Должен был догадаться, что что-то происходит, и когда Кили вошел в его покои с расширенными нервными глазами, Торин подумал лишь о том, что что-то сломалось или еще какой-либо другой вред, в который они оба ввязались.       Торин вскакивает со стула; неуклюжие представления и объяснения Кили теряются, когда эльфийка входит следом за ним, а за ней Фили с серьезным лицом.       Каждая линия ее неправильна – длинна и гибка; наклон головы почтителен, хотя глаза, не мигая, устремлены на Торина. Одета она в темно-зеленые одежды леса, ноги расставлены в позе воина, руки ловко сцеплены за спиной, а единственная тонкая коса перекинута через плечо, толще, чем в обычном эльфийском стиле, и скреплена бусиной на конце.       Именно рыжие волосы напоминают Торину резкую, лающую эльфийку, грубо схватившую Кили за плечо в лесу и выкрикивающую приказы, когда их всех вели в сырую, тесную темницу.       — Что, — громыхает Торин, — она здесь делает?       Эльфийка падает на колено с идеальной военной четкостью; одна рука все еще держится за спиной, а другая резко поворачивается, дабы прижать кулак к груди, и опустить голову вниз. — Король Торин, сын Траина. Меня зовут Тауриэль, и–       — И ты лакей Трандуила, — заканчивает Торин, делая шаг вперед, даже не потрудившись скрыть ползучее отвращение в своем тоне. — Страж проклятого леса и, как я полагаю, весьма плохо замаскированный шпион. — Уголки губ Торина приподнимаются, и он наклоняет подбородок, еже посмотреть на скорчившегося эльфа. — Должен признать, это низко для эльфа, и плохо продуманно, даже для него.       — Дядя! — огрызается Кили, делая полшага вперед, словно пытаясь встать между Торином и эльфом. — Тауриэль не шпион!       — Трандуил не мой король, — эльфийка прерывает его, поднимая голову, дабы посмотреть Торину в глаза; взгляд ее был пристальным и твердым. — Меня изгнали из Лесного королевства эльфов.       — И почему, — усмехается Торин, — тебе пришло в голову прийти в мои чертоги? Ты думал, что найдешь здесь какое-то убежище, эльф? Зачем ты пришел сюда?       Она встает плавно, движение настолько ровное, но резвое, что у Торина сводит зубы. Эльфийка стоит у локтя Кили, чуть позади и сбоку, не сводя глаз с Торина – его взгляд снова прикован к серебряной бусинке на конце тонкой косы.       Уже бурлит болезненный поворот узнавания, прежде чем Кили произносит, дрожащий, но решительный.       — Она здесь, потому что я привел ее.       Торин переводит взгляд с одного на другого, ожидая продолжения; молясь о чем-нибудь, о чем угодно, чтобы объяснило дальнейшее. Что угодно, что могло бы объяснить больше, чем то, как близко они стоят друг к другу, как Кили краснеет, но становится еще ближе, а бусина, которая когда-то стягивала его волосы, свисает с ее волос.       — Нет, — заявляет Торин. — Если это шутка, то плохо продуманная.       — Это не шутка, — бормочет Фили, приподнимая брови, словно решаясь на противоречие.       Когда он успел так повзрослеть?       — Ты действительно думал, — рычит Торин, чувствуя, как его желудок сжимается, когда он смотрит на эльфийскую воительницу Лихолесья и его племянника. — Что я дам на это свое благословение? Что я позволю это? Неужели твое сердце так легко покорить красивым лицом, Кили? Какие сладкие слова она напела тебе, что ты подумал, что можешь взять этого мибилхага–       — Не называй ее так! — кричит Кили.       — Тебя обманули! — рычит Торин в ответ, сжав кулаки. Глаза эльфийки вспыхивают, а руки подергиваются на бедрах. Позади них Торин видит, как Бофур регулирует хватку на мотыге, широко раскрыв глаза.       — Я никого не обманывала, — говорит эльфийка напряженным и дрожащим голосом, тем не менее она вздергивает подбородок и лицо ее остается бесстрастным. — Меня изгнали за неповиновение моему королю и за то, что люблю так, как хочу.       — Любовь. — Торин усмехается, его внутренности скручиваются при слове, которое, как горячая смола, застревает во рту. — Вы, остроухие, так любите говорить об этом. Используете свои красивые слова, дабы скрыть лишь обман и уловки. Это то, чем ты подсластила ухо моему племяннику, чтобы он взял тебя сюда?       — Она спасла жизнь Кили. Дважды. И однажды она спасла нас обоих, — объявляет Фили, спокойно кладя руки на пояс. — Дядя... — что-то в его голосе смягчается и становится мрачным, и этого достаточно, чтобы Торин оторвал взгляд от эльфа в своих покоях и посмотрел на племянника.       — Кили чуть не погиб, — мрачно произносит Фили. — В Эсгароте, мне неприятно это признавать, но ты был прав, что не взял его с собой. Его рана гноилась от орочьей стрелы, и она спасла его. Она пришла с эльфийским принцем, с целью охоты на орков, и отказалась следовать за ним, дабы продолжить охотиться; вместо этого решив остаться и исцелить Кили.       Взгляд Торина скользит обратно к эльфийке, чьи глаза горят, а челюсть сжимается, и затем Торин снова смотрит на Фили.       — Она вытащила нас всех из Озерного города, когда напал дракон, — нерешительно добавляет Бофур в дверях, но тут же захлопывает рот, когда Торин бросает на него свирепый взгляд.       — И она убила орка Больга, когда тот напал на Кили, — заканчивает Фили.       — Торин’узбад, — произносит эльф, голос тверд и официально резок – волосы на руках Торина встают дыбом. — Иглиб’э амрâлу’э Кили****.       Слова цепляются за ее чуждое наречие: текут гладко и изящно; извилистые и закругленные в местах, где должны быть резкие края. Это отвратительное святотатство, от которого Торин в ужасе смотрит на эльфа, говорящего на кхуздуле в Эреборе.       — Ты научил её кхуздулу, — говорит он тихо, крепко сжимая кулаки. — Ты научил этого мибилхага–       Кхуздул преподавался юных гномам как язык гор, речь камней и наследие их нации. Слышать, как это произносит эльф, текуче и фальшиво на чуждом языке – было неправильным, что поражало глубже личной неприязни. Даже Фили смотрит на эльфа широко раскрытыми глазами, явно не подозревая об этом маленьком умении.       — Ты позволил Бильбо выучить иглишмек! — рявкает Кили. — И не называй так Тауриэль!       — Мне очень жаль, — быстро говорит Тауриэль, бледнея. — Я не имела в виду оскорбления–       — Твое присутствие в этих стенах оскорбительно! — ревет Торин. Всплывают непрошеные воспоминания о маленьких ладонях, путающихся в жестах. Иглишмек держался в секрете из практических соображений. Это был способ общения в присутствии посторонних, похожий на кхуздул в этом отношении, но ему не хватало священной истории.       — Зачем ты это делаешь?! — кричит Кили дрожащим голосом.       — Ты думаешь, это любовь? — спрашивает Торин, и эльф резко втягивает воздух. — Думаешь это–       — Ты просто завидуешь! — сплевывает Кили, затем замирает с широко раскрытыми глазами, а за его спиной Фили шипит сквозь зубы.       — Завидую? — подсказывает Торин, понизив голос. Кили моргает, сглатывает, потом стискивает зубы и смотрит на дядю, раздувая ноздри и краснея.       — Ты меня слышал! Ты завидуешь только потому, что Бильбо–       — Кили–, — быстро произносит Фили. Перед глазами Торина все плывет красным, и он не может остановить резкий вдох, который пронзает его грудь.       — На выход. — Он задыхается, затем глубоко вдыхает и скрипит зубами в рычании. — Я хочу, чтобы она ушла. За спасения твоей жизни я не позволю вышвырнуть ее с мечом у горла! А ты–, — он указывает на Кили, кой бледнеет и смотрит на Торина широко раскрытыми глазами, — можешь выбирать между своей так называемой любовью к этому мибилхагу и своей родней.       Выбора нет. Только не для гнома. Не для тех, кто вырос в роду Дурина. Торин знает это, знает, что это низкий манипулятивный маневр, и отворачивается, дабы не видеть потерянного ужаса в глазах Кили.       Фили всегда был преемником, тайный лидер, но Кили в некотором смысле был любимым племянником. Он был так похож на Фрерина, такой дикий и яркий; смеющаяся точка света в первые темные дни восстановления Белгараста в Эред Луин.       Торин думает о Бильбо в Лихолесье, названный Другом Эльфов, вспоминает видения о белых драгоценных камнях, нанизанных на золотисто-каштановые волосы, и не может не задаться вопросом – что еще он потеряет в этом проклятом лесу.       — Дядя, я не могу–       — Вы можете проводить ее, — объявляет Торин и поворачиваясь к своему столу, стараясь не обращать внимание на болезненный укол в груди от страдальческого звука позади него, — Я не могу–, — начинает Кили, голос прерывается в смущенном треске.       — А’маэламин*****, — голос эльфа мягок, едва слышен для Кили, — не бросай своих родичей ради меня. У меня есть твое обещание – мы еще встретимся. Пойдем, проводи меня, и мне нужно будет рассмотреть возможность заключения мира с Трандуилом.       Торин ждет, пока стихнут их шаги; голос Кили все еще звучит напряженным шепотом, прежде чем он оборачивается.       Фили смотрит вслед брату в дверях; лицо его искажено, рот сжат в грубую линию.       — Может, у тебя где-то припрятана орочья жена, которую можно было бы представить заодно? — Торин вздыхает, откидываясь на спинку стула. Фили хмурится, и переводит взгляд на дядю.       — Тебе не следовало–       — Не надо, — перебивает Торин; на сегодня с него достаточно разговоров с племянниками. Фили хмурится еще сильнее, в каждой его неровности сквозит неодобрение, затем он вздыхает и слегка качает головой.       — Ты не можешь держать его здесь, взаперти, — Фили указывает на это, и Торин вынужден согласиться. Кили слишком похож на него в этом отношении, дабы терпеть, когда его сажают в клетку.       — Нет, и я бы не стал пытаться. Если он еще не возненавидел меня, то, заставив его прийти сюда, я сделаю это наверняка. — Торин откидывается на спинку стула и решает, что сейчас самое подходящее время: — Я хочу, чтобы ты отправился с ним в Эред Луин.       Фили слегка наклоняет голову, складывая кусочки воедино. — Ты хочешь, чтобы мы поехали за мамой?       — Или, по крайней мере... постарайся убедить ее приехать, — исправляется Торин, хотя и сомневается, что она когда-нибудь это сделает. Дис рассталась с ним: треснув ему по лицу с яростью в глазах; и он еще не знает, дошла ли до нее весть об их успехе. Фили кивает и снова смотрит на дверь.       — Ты это искренне? — спрашивает он серьезным голосом. — Заставишь его выбирать между ней и родней?       Торин морщится, проводя рукой по лбу. — Твои слова должны быть искренними, когда ты король. — Он пожимает плечами. Фили смотрит на него с неизменным выражением лица.       — Дядя Торин говорил искренне? — добавляет Фили, мягче и гораздо серьезнее.       Торин сглатывает и прижимает руку ко лбу, чувствуя, как неожиданно горят его глаза.       — Нет.

***

      — Итак, — произносит Гэндальф без какого-либо приветствия, усаживаясь на скамью рядом с Торином в просторном доме Беорна, — когда ты планируешь рассказать ему?       На секунду Торин прекращает чистку Оркриста и всерьез подумывает о том, чтобы притвориться, будто он понятия не имеет, о чем говорит этот проклятый волшебник. Но это было бы бессмысленным усилием; он громко вздыхает через нос и не осмеливается поднять взгляд в том направлении, где, как он знает, находится Бильбо.       — Значит, то, что они говорят – правда, — отвечает Торин с напускной мягкостью в голосе, — о магах и их любви совать свой нос куда не следует.       — Ты знаешь, — произносит Гэндальф, ничуть не смущенный резкостью Торина и звучащий без малого довольным, — когда я решил привести хоббита с намерением изменить ваше мнение о них – это не совсем то, что я имел в виду.       Торин решает не упоминать, что Гэндальф ничего и не изменил, и что, насколько Торин может судить, Бильбо является исключением из общего правила хоббитов.       — Ты можешь перестать нянчиться со мной. Я не собираюсь ничего ему рассказывать, пока поход не будет завершен.       Гэндальф вздыхает, короткий звук разочарования следует за ним. — Многое может произойти за это время, Торин.       — Именно поэтому я не буду говорить с ним об этом. Сейчас не время испытывать романтические чувства, — отрывисто говорит Торин, уже желая, чтобы это было сделано, и чтобы волшебник усмирил свое любопытство. Гэндальф мудр, и без его помощи они вряд ли бы забрались так далеко, но это не значит, что Торин должен его любить. Или, более того, доверять. После трюка в Ривенделле, а затем доставивший их прямиком в логово оборотня, что не жалует гномов, Торин не видит реальной причины доверять Гэндальфу больше, чем минимум, который тот заработал как волшебник.       — Я нахожу, — произносит Гэндальф, откидываясь назад и скрещивая руки на груди, — что для такого рода вещей почти никогда не бывает подходящего времени. И если вы слишком долго будете сидеть и ждать подходящего момента, то все пройдет мимо и будет утеряно, прежде чем что-либо произойдет.       — Я не скажу ему, Гэндальф, — коротко отвечает Торин. — Пока нет.       Гэндальф издает очередной нетерпеливый звук, — Я бы сказал ему, пока не стало слишком поздно.       И на этом, к счастью, ни слова больше не сказав по этому поводу, волшебник встает и уходит.

***

      Четыре месяца спустя.       К этому времени он, вероятно, уже вернулся в Шир, снова обустроился с комфортом – где ему и полагалось быть. Вдали от опасности и безумия, и золота, и огня. По крайней мере, Торин скоро узнает наверняка. Больше недели назад, в приступе паранойи и тревоги, он послал одного из самых умных воронов Ори в Удел после того, как ему дали время тщательно изучить карту местности.       — Просто посмотри, в безопасности ли он, — произнес Торин хриплым голосом. — Посмотрим, хорошо ли он добрался до дома.       Ори смотрел на него широко раскрытыми вопрошающими глазами, слишком нервничая, дабы задать миллион вопросов, которые, без сомнения, вертелись у него в голове.       Четыре месяца, а кошмары по-прежнему полны огня и золота, и глаза Бильбо смотрят на него с напряженным, затянувшимся разочарованием.       Четыре месяца, и теперь Торин видит эти темные глаза рядом с напряженным, бледным лицом Кили, и как дрожит хватка правления, когда они с Фили умчались прочь из Эребора.       «По крайней мере», — думает он, зажигая вторую свечу за ночь и просматривая новый отчет, — «у Эребора, кажется, все идет достаточно планомерно».       Довольствуемся малым, хотя он полагает, что также должен быть благодарен, что зой и жар тянут его все меньше и меньше, даже если кажется, что все больше и больше связей обрываются по краям.       Три месяца, а затем еще несколько; недели пролетают как в тумане, лишь прерываемые каким-то новым кошмаром, которым его решил снабдить разум.       Еще через две недели ворон возвращается, находит его стоящим у стены и аккуратно приземляется рядом с ним. Он каркает и щебечет в течение нескольких секунд, перебирая несколько нот, дабы найти подходящий голос, чтобы сымитировать – что означает, что есть голос, которым можно сымитировать ответное сообщение. Сердце Торина замирает, и он не имеет ни малейшего представления о том, на что ему следует надеяться или даже хотеть, но тот факт, что ворон вернулся из Шира, где должен был поговорить с Бильбо...       — Ты можешь передать им, что я благополучно вернулся, — щебечет ворон, голосом, близким к отрывистым интонациям Бильбо. Сердце Торина снова замирает, а затем резко опускается к холодному камню внизу.       Что ж, именно так. Бильбо вернулся в целости и сохранности, вот и все. И тут ему приходит в голову, что это, скорее всего, последнее, что он когда-либо услышит от Бильбо. Короткое сообщение, пронзенное птичьим голосом. Вежливо и информативно, и не более того.       Ему следовало взять какой-нибудь подарок на память, попросить митрил обратно; все, что он мог физически держать в руке, чтобы помнить Бильбо.       Вместо этого он остается с воспоминаниями, снами и посланием через голос ворона.

***

      — Почему вас это волнует?       Торин ненавидит себя за то, как в этот момент его голос звучит тихо и неуверенно. И это все, о чем он может думать, когда Бильбо просит рассказать об Эреборе до дракона, до огня, смерти и огромных разрушений, о которых все так любят слушать. У Бэггинса была нужная им информация, у него были свои собственные странные представления о том, как вернуть им дом, но более ему ничего не нужно, так почему же его волнуют истории о чем-то так давно ушедшем?       Бильбо слегка наклоняет голову, чтобы посмотреть на Торина; его лицо морщится в легком недоумении. — А почему меня не должно это волновать?       «Потому что у вас есть ваш Шир: у вас есть ваши книги и ваше кресло – ваша жизнь в другом месте. Вы здесь ради приключений, ради собственного благородного чувства родины, и я не могу позволить себе думать иначе». — Он сжимает кулаки; уже жалея, что сел на землю рядом с хоббитом, который даже в пространстве между ними излучает тепло, что просачивается сквозь множество слоев к руке Торина.       — Это не ваша родина, — произносит он вместо этого, уставившись на свои сцепленные руки. — Это не ваши истории. Вы ничего не знали об Эреборе до того, как подписали со мной контракт. У вас нет причин беспокоиться о том, чем это было раньше.       «Нет причин», — напоминает себе Торин. У Бильбо есть его контракт, и его идеалы; для него нет причин заботиться о большем.       — Это ведь дом, не так ли? Или был.       Снова упоминание о доме, как будто это действительно единственная причина, что должна прозвучать. Торин поворачивает голову в сторону хоббита, все еще уверенный, что должно быть что-то еще, и не желающий признавать, что что-то еще могло быть. Бильбо громко вздыхает и пожимает плечами.       — Я имею в виду... честно говоря, мне не нужны все эти сокровища. У меня есть мой дом, имя Бэггинс позади – престиж и вся чепуха, что с этим связана. Немного золота не принесло бы мне много пользы. Меня все это не слишком заботит. — Само собой разумеется, Торин уже знал, что Бильбо не желает и не нуждается в золоте. Даже в самом начале он знал, что этим странным существом движет не простая жадность.       — Но... — продолжает Бильбо: — все так, как я сказал. Когда я вернулся. Это дом, и я не знаю ничего о нем, но это ваш дом. Думаю, это стоит такого безумного путешествия. И если мне предстоит столкнуться с огнем, смертью, разрухой и всем прочим, я хотел бы знать, почему. Почему все это так важно.       Для остальных это не имело значения, хоть они и ценили то, за что выступал Эребор. Только трое из них помнили о самой горе; только троих волновало то, что было, а не только то, что могло бы быть. У других была слава своего народа, что двигала ими – идеал родины для них. Но Бильбо не спрашивает о великих легендах Эребора или его историю – о том значении, что они имеют для гномов.       Это то, что Торин мог бы предложить, поскольку Бильбо прямо не заявлял, что ему нужны личные истории.       Он не может вспомнить, когда в последний раз позволял себе по-настоящему думать о более спокойных моментах жизни в горе: до Смауга, до огня – смерти и разрушений.       Нет никаких причин рассказывать об этом Бильбо, и Торин не может позволить себе пасть еще ниже, когда он все еще так не уверен в отношении Бильбо к чему-либо.       Бильбо издает странный звук, прерывающийся на словах, до того как он начинает подталкивать себя продолжить: — Слушай, извини. Мне жаль, это не... это не мое дело. Я не–       Дубощит протягивает руку прежде, чем всерьез задумывается об этом: пальцы хватают небольшую складку ткани на рукаве Бэггинса. Бильбо замирает, затем, едва дернувшись, медленно садится обратно, с любопытством глядя на Торина.       Как только он садится, Торин отдергивает руку; пальцы покалывает от тепла кожи Бильбо сквозь рубашку, а сердце колотится от осознания того, что Бэггинс теперь достаточно близко, что тот мог слышать его мягкое дыхание.       — Когда я был юн, — начинает Торин, впервые за много-много лет позволяя себе погрузиться в старые воспоминания, — я всегда тайком выбирался на стены. Или в великие шахты и кузницы. И я всегда попадал в неприятности, таща сестру с собой, дабы посмотреть на золотые реки, протекающие сквозь скалы под горным городом...

***

      Четыре месяца и две недели спустя Торин чувствует, как у него пересыхает во рту, когда Ори появляется с застенчивой, но широкой улыбкой, сжимая книгу, что протягивает.       — Я придумал это, — говорит Ори, — для твоих знамен. Это что-то новенькое, и я подумал, что оно подходит тебе.       Торин смотрит на грубый набросок ворона спереди с распростертыми крыльями; когти, сжимающие тяжелую дубовую ветвь с падающими дубовыми листьями, изогнутыми по обе стороны от нее. Есть несколько точек, похожих на звезды над головой ворона – звезды короны Дурина.       Пять – его официальное знамя, и он наблюдает, как разворачиваются цвета, руны гласят не «Король Торин, сын Траина», а «Король Торин Дубощит, сын Траина». Титул, который он одновременно и лелеял, и презирал; навечно вышитый поверх того, что станет его эмблемой – чем-то совершенно его собственным.       Он чувствует странное нарастающее ощущение внутри себя, и пульсирующая волна в его голове – не более чем слабый гул на задворках его сознания.       Пять с половиной месяцев спустя он посылает очередного ворона, но уже с поручением найти Фили и Кили, а затем остаться с ними. Послание, которое он несет, длиннее, чем Торин хотел бы учить птицу, поэтому вместо этого он привязывает маленькую записку к его лапе. «Мы еще поговорим об эльфийской женщине, когда ты вернешься. Мне жаль»       Восемь месяцев спустя и Двалин находит его на стене, пристально глядящим на просторы внизу и на тропу, ведущую из Эребора.       — Не знаю, смогу ли я это сделать, — слабо говорит Торин, вспоминая зной и ярость, и потерю. Думая обо всем, что было потеряно для его народа, обо всем, что нужно было сделать, и все, что ожидалось. Он смотрит на дорогу, на длинный спуск со стены, на статуи Трора, охраняющие вход в гору.       — Ты уже сделал это, великий задумчивый дурень, — вздыхает Двалин. — Неужели ты не видишь, как много уже сделал?       Торин смотрит вниз и видит темные, серо-голубые глаза, широко раскрытые от шока и ужаса, смотрящие на него в ответ.       Тяжелая рука хватает его за плечо и разворачивает, толкая, дабы он посмотрел на гору. Торин помнит, как стоял здесь с Балином, еще до того, как стена была восстановлена; когда его бок все еще болел от свежей раны, и он смотрел на гору из осыпавшегося камня и смерти.       Там все еще валяются обломки – осколки камней, но теперь они крыты строительными лесами, эхом криков гномов; освещены цепочками огней, которые они нашли в шахтах. Повсюду движение – от торговцев, разгружающих повозки с припасами и торгующих с купцами, что уже открыли свои лавки, до семей, въезжающих верхом и благоговейно кричащих, спорящих о том, как добраться до жилища их предков в горе.       Факелы озаряют участки в золотистом свете: пятна мягкого желтого и оранжевого согревают холодную темноту, исчезая в глубинах горы.       «Видел бы ты это», — думает он, чувствуя себя ошеломленным, как будто это был первый раз, когда он действительно смотрел на Эребор с тех пор, как вернулся. «Видел бы ты его таким: полным жизни, теплоты, как я тебе и говорил. Ты должен был видеть его таким, а не оставлять в памяти исключительно могилу безумия».       — Вот что ты для нас сделал, — говорит Двалин необычайно мягким голосом. — Ты здесь король, и Эребор бойко просыпается под твоим началом.       Торин смотрит вверх на гору, на точки света сторожевых постов, вдоль ее лика, и колебание в его груди снова нарастает, вызывая головокружение от странности всего этого.       «Это принадлежит мне», — думает он, и за этой мыслью нет ни зоя, ни мрачного рычания.       Прошло десять месяцев, а кошмары все еще снятся, но это уже не приливные волны золота и огня, которые прожигают его разум и превращают кости в обугленный пепел.       Теперь его сны полны мягкости: сухих, нежных рук, держащих его, и блестящих золотых кудрей, лежащих рядом с ним.       — На самом деле меня здесь нет, — говорит Бильбо, скривив губы в извиняющейся вежливой улыбке.       — Я знаю... — отвечает Торин. Он хорошо знает свою собственную голову и узнает этот сон.       — Я вернулся целым и невредимым, — продолжает Бильбо, и его голос на мгновение приобретает странный щебечущий писк, прежде чем он возвращается к своему обычному звучанию. — И теперь я дома, где мне и место. И это то, куда я всегда собирался пойти.       — Я знаю.       — Потому что я никогда не был твоим.       — Я знаю...       Каждое утро Торин просыпается и смотрит на высокие потолки своей комнаты; грудь пробита и такая же пустая, как и на следующее утро.       Но есть Эребор, о котором нужно беспокоиться, в который можно погрузиться с головой. Эребор, за которым нужно приглядывать, и Эребор, что наполняет его мысли в течении всего дня.       Двенадцать с половиной месяцев спустя.       Прошло больше года, а утром боль не меньше, чем в первый раз.       Но еще многое предстоит сделать, и пустая боль может притупиться, превратившись в управляемую боль, когда он идет по огромному залу на восточном склоне горы рядом с Колитом – главным строителем этого сектора.       — Мы думаем, что за пределами этого квартала есть еще частные дома, — объясняет Колит, указывая на участок карты, разложенной на плоском камне перед ними. — Я думаю, что это было в основном шахтерское жилье; мы давно не видели никаких признаков городской линии.       — Нам нужно вновь начать добычу в рудниках, — говорит Торин. — И нам ничего не остается, кроме благородных семейств, переселяющихся в гору. Большинство туннелей для сбора хорошо обработаны; если вы считаете это выполнимым, сосредоточьтесь на очистке большего количества жилищ.       — Очень хорошо, король Торин, — Колит кивает, ловко сворачивая карту как раз в тот момент, когда кто-то другой произносит тот же титул; подбегает молодой гном.       — Ваше величество! — он задыхается, затем почти сгибается пополам, упираясь руками в колени и втягивая воздух. — Ваше–       — Вдохни немного воздуха, парень. — Торин вздыхает. — Ты не сможешь доставить послание, если свалишься.       Паренек кивает, затем делает последний глубокий вдох и встает, все еще раскрасневшийся. — Ваше Величество, лорд Балин прислал сообщение от главных ворот.       — И что же? Не тяни.       Парень кивает, затем хмурится в некотором замешательстве, повторяя сообщение:       — Хоббит вошел через главные ворота; лорд Балин упомянул, что существует вероятность кражи со взломом?