ул. Несбывшихся Надежд

История набирает обороты С февраля по октябрь 2015 года в жизни Андрея произошли серьезные перемены. После того случая, который буквально обрушился на него в феврале ослепительным зелёным цветом, Андрей безнадёжно замкнулся в себе. Его школьные друзья (пару человек, с которыми он общался ещё с начальной школы) заметили — Андрей уходит в бездну. Та радость, которая раньше практически всегда была на его лице исчезла. Её след, изо дня в день, пропадал, как тают в вечернем небе последние лучи уходящего солнца Весна, пришедшая за странным и мертвенно холодным февралём, выдалась дождливой. Это время года, до самого мая, больше было похоже на осень, чем на время возрождения природы. Новая жизнь, которая всегда приходит за весной, всё не начиналась. Люди в дождевиках шли по грязи тротуаров и дворовых дорог. Купол неба был затянут серыми облаками, как затуманенный глаз. Из-за этого, все пребывали в полудрёме даже днём. Андрей больше не проходил между рушащимся общежитием салатового цвета и промзоной с Полем. Иногда он огибал салатовое здание с другой стороны, но чаще вообще выбирал другой путь и проходил через аллею. В этот раз, он прошёл через другую, более освещённую улицу, от которой дорога ведёт к его дому. На ней полуденный тусклый сумрак был не так явен, но им, по-прежнему, была окутана душа. Его дом был на этой дороге виден издалека. На горизонте он оставался практически единственным большим зданием. По бокам этой дороги были гаражи и непонятные заборы, за которыми всё давно заросло бурьяном. Андрей шёл в той же красной курточке, наклонив голову вниз. Ему не хотелось поднимать глаз на свой дом, который стоял, как одинокая башня, как обитель увядания. Казалось, это не он идёт по дороге, а сам дом ползёт в его сторону. Всё надвигался и надвигался. Как бы то ни было, они сошлись. Несмотря на тепло подъезда, он не вынул руки из карманов. По крайней мере правую — она сжимала в темноте коробку таблеток парацетамола. Дверь на седьмом этаже тяжело отворилась после трёх поворотов ключа, со скрипом. В глаза ударил мрак, а в нос запах затхлости. Последние месяцы, каждый раз, когда Андрей заходил в квартиру, его переполняло желанием не просто открыть шторы, а сорвать все гардины, на которых тяжело висели не очень плотные шторы коричневого цвета, не просто открыть форточки, а разбить все окна без исключения, чтобы свежий ветер наполнил квартиру, через эти раны дома. Но каждый раз, через очень короткое время глаза его привыкали к, если подумать, не очень сильному мраку, а нос к не очень сильной затхлости. И всё шло по кругу. Всё шло своим чередом. Он повесил курточку на крючок, который держался на честном слове, затем достал заветные таблетки из кармана и с никаким лицом пошёл в глубь темноты и затхлости. Он шагнул в какую-то комнату. Человек, который пришёл бы в гости, точно не смог бы сориентироваться (сколько времени гостей уже здесь не бывало Андрей не помнил), но Андрей уже привык ходить по очертаниям предметов и на ощупь стен. До той тёмной комнаты Андрей шёл медленно. Он вёл рукой по немного шершавым обоям коридора, которые при свете могли бы порадовать глаза крупными красными розами. Ногой оттолкнул какую-то ткань, лежащую на пороге комнаты. Остановился, положил руку на выключатель света (на секунду он решил разорвать этот порочный круг и включить свет, но его решимость практически сразу растаяла от звука вздоха из темноты), затем провёл ей вниз по обоям и прошёл в комнату. На цыпочках. — Мама, — несмотря на шёпот в затхлой тишине это прозвучало очень громко, — Мамочка, просыпайся, с работы снова звонили. Зрачки его уже расширились до нужного размера, чтобы видеть практически всё. Худое лицо лежало на подушке, про которую нельзя сказать, о полной грязноте, но и первой свежестью не пахнет. По ней раскинулись немытые жидкие волосы чёрного цвета. Они лежали и на впалых щеках, и на глазах, закрытых напряжёнными веками. Под глазами были синяки, чёрно-жёлтого цвета. Худая шея уходила под плотное шерстяное одеяло. Сопение носа перешло на дыхание ртом. Её серые глаза туманно открылись. В них не было движения и суеты, как обычно происходит при внезапном пробуждении. Они уставились на Андрея, как будто ждали. — Они сказали, передать Марине Андреевне, что, если не оформишь больничный, они уволят тебя. — Андрюш, я не могу для этого идти в больницу… Я вообще сейчас не в состоянии куда-то идти. — она говорила практически не моргая, — я сегодня плохо себя чувствую. — голос монотонный, серые глаза моргнули. — Маама, ты практически не встаёшь уже неделю, мне страшно за тебя. Давай вызовем скорую, — к его глазам подступали слёзы. — Мы не сможем заплатить за скорую, — казалось, что несмотря на своё положение, она была уверена во всём и всё знала наперёд. — Ты чего, у меня просто слабость и небольшая головная боль. — она помолчала немного — Ты принёс таблетки? Он положил таблетки на тумбочку. — Воду сейчас налью, — его голос дрогнул на последнем слове. Андрей отступил назад, а потом развернулся и быстрым шагом вышел из комнаты. На кухне он заплакал. В раковине стояла посуда — его красная тарелка и большая кружка, которую ему предстояло помыть. Мамина посуда не появлялась там последнее время. Андрей достал из кармана брюк потрёпанный кнопочный телефон. Он всё ещё плача набирал номер 03. Гудки рябью разносились по квартире. Они раздражённо расчищали налипшую повсюду тишину, как чистый ручеёк добравшийся до застоявшейся лужи. Их услышала и мама. Марина тяжело вздохнула у себя в комнате и снова провалилась в сон.

***

Солнце заливалось в больничный коридор через белое пластиковое окно -равнодушное ко всему происходящему внутри. По стенам близким к бирюзово-голубому цвету проходили радуги. Прямые, налитые цветом, они параллельно уходили в даль этого бирюзового коридора. Радуги внушали трепет, возможно даже страх. Казалось, эти два луча только что вышли из ньютоновской призмы. Они символизировали физику и все другие лучи, которые входили в ткани, кости, мозги страдающих людей, за этими свинцовыми радужными стенами. Серая металлическая дверь прерывала радужный луч, как свинцовая перегородка. Слева от неё домофон. Он скрывает за собой то, что должно быть скрыто от посторонних, но всё равно выглядит довольно причудливо — домофон и не в подъезде. Однако Андрей, единственный кто мог бы подумать о странности домофона здесь, сидел на скамейке справа от двери с лицом, не выражающим ничего и одновременно — всё. Он смотрел на радугу немного раскачиваясь (скорее машинально). Через толстую железную стену было слышно гудение, которое то затихало, то с новой силой разрывало тишину. Ничего другого. За спиной Андрея, через бирюзово радужный барьер — мир гудящих лучей, в котором нет места разговорам и громким шагам. Как в храме. Только если в церкви, крестя ребёнка, встречают в нашем мире и отправляют в будущую жизнь, в этих кабинетах происходит ровно обратный процесс. Люди, проходящие по радужному коридору, невольно ускорялись. Это было особенно заметно напротив железной двери с домофоном. Люди как будто боялись, что из неё выглянет врач в свинцовом фартуке и словами «- Извините, мы думаем, у вас рак, сделаем-ка рентген» пригласит зайти вовнутрь. Возможно такая сцена остаётся на уровне подсознательного страха, но образ реального врача в реальном кабинете по истине пугает многих. Каждому в их страхах это говорит свой доктор. Он может быть мужчиной или женщиной, неврологом или эндокринологом, в конце концов у них разная причёска. Всё это отделение врачей фантомов объединяет лишь полный сочувствия взгляд, за которым кроется свинцовая пелена безразличия. Страшно жить в таком мире. Андрей жил. Он хоть и не телом, но душой вместе с мамой просвечивался всеми этими лучами. Он всё ощущал, но ничего не осознавал. В нём, в этом уставленном в радугу взгляде было отчаяние, непонимание, и практически истерическое желание сбежать от всех и отовсюду. Лицо не выражало никаких эмоций. В один момент (это произошло после объявления результатов первого серьёзного обследования), когда эмоций стало слишком много, его лицо, перекошенное от крика и омытое слезами, растаяло. Оно стало как будто сломанным счётчик Гейгера, который просто не может показать всю радиацию, выходящую за его шкалу. Люди, шедшие мимо старались не смотреть на одиноко сидящего Андрея. Они не хотели даже взглядом касаться такого ужаса. В их головах они выдыхаясь пробегали этот коридор. Гудение изнутри стало нарастать, пробираться всё глубже в мозг Андрея, но вдруг оно затихло так, как будто аппарат жизнеобеспечения выдернули из розетки. Остался лишь замедляющийся стук. Через секунду казалось, что всё вокруг сейчас погаснет и наступит абсолютная тишина, разбавленная абсолютной темнотой, но послышались нервные шаги и голоса. Кто-то споткнулся и упал. Вскрик. С какого-то стола полетели бумаги. Голоса громкие и злые кричат друг на друга. И совсем новый звук. Приглушённый сигнал ПИИИИИИИИП, который с той стороны, видимо, звучал очень громко. После чего всё затихло. Снова послышались шаги. Шаги стаей приближались к двери. Невероятно тяжёлая дверь с гудением домофона распахнулась и из неё повалились доктора. Они были похожи на опавшие листья, которые в разгар золотой осени нёс по дороге ветер. Они кричали друг другу про дефибриллятор, который находится неизвестно где. Люди из отделения скорой помощи кричали на реаниматологов, а те в ответ. Андрея в этот момент никто не видел, или же не хотел видеть. Только через пять минут, когда смерть Марины Александровны была зафиксирована, её лечащий врач Сергей Курпатов решил, посмотрел в его сторону. Андрею никто не сказал о смерти его мамы, и он не мог знать об этом, но в тот момент он ощутил всё. Во время общей суеты с дефибриллятор врач Марины Сергей стоял около кушетки компьютерного томографа, на котором лежала она. Но смотрел доктор не на неё, а на то что осталось, после того как с ней поработал рак. Там, где раньше были волосы сейчас жёлтая кожа блестела флуоресцентными бликами от ламп, она как барабанная обтянула высохшее тело. Врач провёл правой рукой по своим начавшим редеть чёрным волосам, после чего поднял взгляд на стену правее свинцовой двери, за которой должен был сидеть Андрей. Он конечно не мог видеть насквозь, как машины, окружавшие его, но ему казалось обратное. Он считал, что видит оцепеневшего Андрея, сидящего на скамейке. На самом же деле в этот момент Андрей уже вставал со скамейки с глазами, настолько заграждёнными от внешнего мира, что казалось их заткали бетоном, а ведь они были открыты. Лечащий врач Марины Александровны так торопился на сегодняшнюю процедуру, что забыл подписать новый бейджик, который ему выдали вчера. Торопился он поскольку полагал, что этот раз может быть последним. У всех людей есть свои беды и странности. Сергею очень нравился свой почерк, но ещё больше — когда люди его видели и с удивлением делали сомнительный шуточный комплимент «Вы точно доктор?». Сейчас он с досадой думал о том, что его бейджик был бел и пуст. Бел, как больничный балахон лежащей перед ним женщины. — Белый, зато не испачкан каракулями, — он сказал это тихо хотя никто и так не мог его услышать сейчас. Он был один. Почти один. Смотря на стену правее двери давящей одним своим видом, Сергей провёл рукой по высохшему предплечью Марины и пошёл к Андрею. В его работу входили объяснения с родственниками умерших, но вот дети… Им Сергей ещё никогда не объяснял ничего такого. Даже своим детям — он был одинок. По инструкции Сергей должен был пригласить с собой психолога, чтобы тот сгладил острые углы и не травмировал детскую психику, но он был невероятно уверен в том, что у него самого всё выйдет. На пути к двери у него ничего не было в голове. В разговоре с ребёнком он рассчитывал на полную импровизации. Сделав шаг через порог двери, как через танковый люк, он остановился. На скамейке Андрея не было. Он медленно шёл вдоль двух радуг, немного шатаясь. Сергей на секунду остолбенел, а затем окликнул его. Андрей развернулся, его туманные глаза будто вышли из комы, и он мгновенно всё осознал. — Убийца! И почерк у тебя корявый! — после этих слов он побежал к выходу. Сергей стоял с разведёнными руками около минуты. Его потенциальный триумф и повышение убегали от него на своих небольших ножках, через двери больницы в неизвестность. Когда он понял, что нужно ловить, Андрей уже бежал по улице, которая шла из больницы в сторону парка. Грязная вода разлеталась в разные стороны серо-коричневыми кометами. Прохожие, которые из-за улучшения погоды стали понемногу выходить из дрёмы, шарахались от Андрея в разные стороны. На улице потеплело и небо по большей части очистилось. Вся грязь из немного затвердевшего покрова превратилась в варёную кашу. Сосны, к которым он приближался, уже окутывали его своим ароматом. По его щекам стекали слёзы. Ветер сносил их. На открытом для лучей пространстве солнце начинало припекать. На спине Андрея выступил пот. Красная курточка-пуховик тяжело тёрлась о тело. Но он бежал. Бежал, пока справа от него, среди двухэтажных домов, не начали выступать деревья. Скоро дома пропали совсем, полностью уступив землю жизни, закованной в кору, как было в этих местах в прошлом. В этот момент он повернул направо и перешёл на шаг. Он шёл запыхавшийся по месту, которое должно было быть местом отдыха для людей, и в административной бухгалтерии значилось «Районным парк». Но от парка здесь было название. Присутствие человеческой цивилизации выдавали только пара тропинок, которые перпендикулярно уходили в лес от дороги, по которой Андрей бежал из больницы. Он не особо любил бывать в этих местах последнее время, ему стало казаться, что природа противилась присутствию человека. Но любила она. В нём сейчас, как никогда прежде, были живы воспоминания прогулок, на которые мама брала его сначала в коляске, а потом и на своих двоих. Они вдвоём дрейфовали по этим местам глубже в лесу и большую часть времени молчали. Они шли за руки; наслаждались пению птиц, шелесту листьев, движению верхушек высоких деревьев — если было ветрено. Деревья дышали, и мама с сыном дышали их дыханием. В такие моменты полной тишины Андрей чувствовал единение со всем спокойствием и балансом мира, который, как бы банально это не звучало, заключался в их общем с деревьями дыхании. Сейчас он быстро шёл, чётко смотря перед собой. Он не слышал ветра — никакого дыхания деревьев. Даже своё дыхание было не слышно, как будто тот, кто на самом деле дышал был замурован за бетонной стеной. В голове его ничего не было. По выражению его лица — абсолютно бездумному — можно было сказать, что его мозг ссохся и рассыпался в труху в его черепной коробке, но он был на месте, цел, и посылал команды ногам идти неизвестно куда вглубь леса. Тропинка под ногами становилась менее заметной, а лес более прохладным. Андрей шёл по почве, которая начинала чуть заметно пружинить. Деревья, проплывающие по обе стороны от него, стали более сухими. Ветки трещали под ногами. Андрей не останавливаясь шёл около часа. Он не замечал, что давно вышел за пределы мест, где они гуляли раньше и направлялся к болотам. Детские легенды гласили, что на них утонул один мальчик, который пытался спрятаться среди кочек от маньяка, проследовавшего его. Понятное дело, учителя говорили, что это бред полный, но детей возраста Андрея это пугало до ужаса, потому что они уже были способны представить опасность, которую представляет маньяк, но ещё не могли отсеивать откровенную туфту, как например эта история. Именно поэтому никто из его сверстников сюда не совался. И вообще практически никто. Это было идеальное тихое (даже слишком) место для потаённых секретов. Если бы Андрей мыслил ясно, а не пытался убежать от всех включая себя, то идя в этих местах, он точно думал бы о том, что может заблудиться. Но сейчас это никаким образом не могло остановить его намерения, о которых он сам не знал. Остановил его и его разгорячённое сознание только крест, который был сооружён из толстых сухих веток и вставлен в небольшую кучу земли. Эти скрещённые палки выглядели как сгнившие до черноты кости голени, но они стояли уверенно так, что казалось их ничто не сможет пошатнуть. Они были закреплены друг с другом через углубления, которые были вырезаны в них и смотаны самодельной бечёвкой. Через пару секунд он увидел примотанный той же верёвкой кусок бересты. Он висел чуть выше перекрестия. На нём явно различался рисунок. Это был домик, каким его рисуют дети в садике: квадрат — корпус, треугольник — крыша и прямоугольник- труба. Вся эта конструкция в сердце. Когда Андрей наклонился ближе и лучше разглядел бересту, он увидел, что рисунок был вырезан не ножом, а выцарапан ногтями пальцев. Кроме того, что этот дом и сердце были выведены неровно, на ногтевую версию происхождения рисунка указывали следы крови, которые практически равномерно были размазаны по рисунку. Андрей думал о том, насколько нужно отчаяться, чтобы продолжать выцарапывать пальцами этот бессмысленный рисунок до раздирания кожи подушечек пальцев. Ему представлялся воющий и бьющийся о землю человек, из глаз которого непрестанно текут слезы. Это были первые осознанные мысли с момента, как он сегодня утром вошёл в больницу, хоть мысли эти и были такими ужасными. Он не чувствовал хода времени, в отличие солнца (оно уже начало закатываться за горизонт), которое точно знало, когда заканчивается его смена. На его глазах, уже высохших к этому моменту, снова выступили слёзы. Он лёг на могильную землю (очевидно, что это была могила) и заплакал. Он думал обо всём на свете. О жизни, о смерти, о маме, о бессмысленности всего и одновременной прелести всего этого, такой прелести, как робкие звёзды, начинавшиеся пробиваться сквозь лучи уходящего солнца. Последнее, что он увидел, перед тем, как погрузиться во что-то среднее между сном и забытьем, была падающая зелёная звезда. Звезда — как он подумал в последний момент — цвета затхлой травы.