Считая секунды

      Ветер в сильном порыве уносит зелёные листья вдаль, вынуждая их кружиться в незатейливом танце. Дребезжат кроны деревьев, нашептывая предостережения, в балагане сменяющихся звуков окружая пространство своими сплетнями. Под сменяющими мощь дуновениями вздымается песок, еле заметной пылью вторгаясь в танец приземляющейся листвы, оседая в конце концов на мягкие молодые травинки. Лес не замечает в своей природной идиллии двоих посторонних, зато ветер наигрывает своим свистом немые разговоры пересекающихся глаз, донося чужие тайны до внимающих с жадностью цветов.       Сколько тяжести было в этих неподвижных глазах, обладатели которых, могло показаться, слились воедино с самим воздухом, бороздящим по округе. Ветру бы рассказать всему живому об этом, передать все те громовые тучи, собравшиеся в одной пучине, но он слишком в своей сущности небрежен и мягок. И только столкновения листьев в пылком секундном сражении помогают невидимым лезвиям. Чистое небо над головами наконец-то тускнеет на крошечный тон, возобновляя застывшее время леса. Шелестят листья в потревоженном покое отступивших обладателей туч в разные стороны, подобно магнитам, обернувшимися против друг друга, гонимые всё дальше в несовместимости. А ветер продолжает гулять меж веток, догоняя чужаков, стремясь убедиться, что больше это место не подвергнется искусственному в природе грому.       Дух ветра где-то ошибся. Сменил маршрут, не предвидел развилки, позволив повториться событиям семилетней давности. Лишь грома больше не видно, а ветер так спокойно треплет темные волосы той самой девчонки, однажды нашедшей забытое хозяином самодельное тренировочное поле. Треплет он мягкие пряди и того хозяина, с идентичной неторопливостью поднимающего взор. Лишь грома больше не видно, а ветру разносить до испуганных веток — тяжесть, перенявшую из пучины, с усталостью опуская кружащиеся листья.       — Ммм? — острая улыбка Кисаме сопровождается лёгким лязгом его меча, заметив протектор деревни, скрытой в листве, на поясе из ниоткуда появившейся на их дороге девушки. — Неожиданно.       Незнакомка, выросшая на их пути, так и не отреагировала, оставшись для члена Акацуки загадочной ошибкой. Может, всего то сумасшедшая, может, самоуверенная, но, как считал Хошигаки, ошибка. Доставая великий меч, бывший шиноби Скрытого Тумана задаётся вопросом без особого энтузиазма: какая причина побудила эту молодую девицу в одиночестве выйти к ним на встречу? К ним — отступникам, разыскиваемыми всеми странами живыми или мёртвыми. Миссия? Глупо. Желание славы? Самоубийство. Но Кисаме держит в правой руке Великую Самехаду по одной причине — неизвестность, что ожидать от незамечающего его шиноби, в чьих жилах, судя по всему, отсутствует инстинкт самосохранения. На секунду Кисаме начинает казаться, что его давно нет здесь — он давно упустил как минимум часть немого разговора, возникшего между напарником и брюнеткой. И разговор их так тяжек, что Кисаме ловит себя на мимолётной мысли радости избежать вникания в лишние проблемы. Но что за чушь? Вот он здесь. И молчание сотрясает всех. Нет никаких переговоров, нет сражения. Он исправит это, разберется с ошибкой в планах, и они наконец-то отдохнут после задания. Он делает шаг. Останавливается. Рука Итачи вздымается перед чужим телом, преграждая путь дальше, с той же скоростью, как глаза напротив стремительно преображаются. И Кисаме вдруг понимает, что ошибся. Он присутствовал здесь, за ним наблюдали, лишь не так явно, вводя в заблуждение.       — Итачи, — тянет заинтересованно с забавой его напарник, склоняя голову и рассматривая давно известные ему три томое в глазах напротив, — мне казалось, твой брат единственный выживший.       Итачи никогда не был схож с окружающими мыслями. Всегда ему казалось, что он забыл нечто важное. Или просто не нашел? Не успел. Не заметил. Не вспомнил. Ошибка. Действительно, то была самоуверенная, подпитанная сумасшествием ошибка, представшая спустя столько лет перед глазами, держа на коротком поводке свои истинные цели, пряча в путанных дорожках без права для посторонних узнать всё раньше времени. Кисаме без страха кидает взор на своего напарника и второй шаринган бросается ему в глаза. Итачи, по мнению Кисаме, никогда не был глуп, а рядом с ним бояться неизвестного в исполнении носителя улучшенного генома ему не представляло смысла. И он наблюдал, приняв этот запрет нападения, приняв их немую игру в гляделки, не зная, но наверняка ощущая тяжесть ветра, до этого с такой лёгкостью окутывающего его плоть.       — Я хочу быть причастна к организации Акацуки.       И голос её оказался таким лёгким, если бы Кисаме исключил из него ту глубокую сосредоточенность спокойствия, угнетающего его душу. И Хошигаки вдруг понял по этому голосу, что сражаться ей не хочется. Возможно, с Кисаме, но не с Учихой. Возможно, в этом голосе и вовсе была скука по отношению к нему самому, но точно не к его напарнику.       Итачи понимал это. Понимал и ветер. Теперь понимали и ветки, и деревья, и листья с камнями. Всё повторилось, на этот раз изменилось и магниты, с упорством стремящиеся отлететь как можно дальше друг от друга в несовместимости, сейчас стояли на своем, прилагая невероятные усилия создать притяжение, непосильное детям. И никто не смеет остановить их — не теперь.       — Итачи, — с лёгкой озадаченностью, но явным любопытством, заинтригованным этим молчанием со стороны напарника, нарушает тишь, — ты знаешь её? — иначе зачем ему молчать, так думает мужчина с акулоподобными чертами лица.       Итачи, ты знаешь её?       Итачи. Ты знаешь её?       Ты знаешь её?       Нет. Итачи Учиха, по рамкам этой жизни бывший шиноби Листа, не знал стоящую перед ним обладательницу такого же генома, как и у него. Нет. Генома его клана. И он, испытывающий сильное чувство déjà vu, мог поклясться в этом. Но он помнил — смутно, от части, где-то за одной из запертых дверей подсознания. Помнила его кожа под напором невидимых лезвий, помнили его глаза, помнили, возможно, даже мысли. Но сам он не знал. Никогда, поэтому позволил случиться этой ошибки.       — Как твоё имя? — впервые за это долгое время спрашивает Итачи, опуская руку. Не имеет значения, нападёт Кисаме или нет. Не имеет значения, умрет эта девчонка или нет. Имеет значение лишь исход, послужащий его с напарником решению или частичке судьбы, в которой он обязан был не оставить никого в живых, а значит она вернётся на круг, предназначенный ей еще несколько лет назад.       — Амайя Учиха, — оглушает одну из догадок однофамильца темноволосая.       — Какой у тебя интерес?       — Деньги, — ответ её медленнее, чем предыдущий, настороженный, и Итачи замечает, как напрягаются мышцы аккуратного лица на долю секунды в лёгком вранье. — У Акацуки нет проблем с этим, не так ли?       — Как много тебе известно? — интересуется Кисаме, но глаза её так неотрывны от Итачи, будто, стоит ей поколебаться на секунду, она или он исчезнут.       — Достаточно, чтобы прийти и высказать своё желание отступникам, под силу котором убить меня.       Хошигаки вдруг показалось, что вот она — та самая скука в его сторону, о которой он подумал несколько минут назад. Сейчас ей неинтересны, наверное, даже кунаи в руках Учихи, неинтересны листья, кружащие перед глазами, мешающие обзору. Только Итачи — само его присутствие. Какая жалость.       Кисаме нападает первым, не дожидаясь ни предостережения, ни запрета, отрекаясь от того смирения, принявшего какими-то несколькими минутами ранее, решив, что довольно этих разговоров. Немых разговоров по большей части. Противясь тяжелому порыву глупого духа ветра в сопротивлении. И даже когда его Самехада почти касается головы Амайи, глаза Хошигаки отчётливо видят, как она не сдвигается с места. Действительно ли? С громогласным ударом Самехада оставляет каменные развалины на месте, где секунду назад стояла не слишком высокая для него девушка. Пусто, и мертв здесь разве что паук, пересекающий секунду назад очередное препятствие на своем пути. Наверное, как пересекает эту дорогу Кисаме, видя в возникшей ошибке — исключительно камень. Но в отличие от паука, Кисаме препятствие стирал со своего маршрута, а не пытался обойти.       Он оборачивается.       Их новая знакомая стоит в лёгком шаге от своей якобы цели на столько естественно, что, не будь здесь Итачи, всё живое, окружающее их, до конца жизни осталось бы в дураках. Так же остался бы в дураках и Кисаме часом позже, когда, высказав свои мысли в пустоту, не получил бы столь напряженного ответа от напарника, бросающего короткое «да», словно вовсе не в этот мир. Но сейчас лишь её волосы развиваются по ветру, позади нее остающимся таким же небрежным озорником. Эхом отзывается в её ушах удар, расколовший камень, но даже он — пустяк. Пустяком, казалось, оказался бы и удар со спины, за которую, в нежелании вести бой, та прячет руки.       Амайя здесь не для сражения. Амайя убеждена — Итачи не нужен бой, чтобы он давно на подкорках сознания принял решение. Ему не нужен шёпот ветра, не нужен совет Кисаме или разрешение организации, когда губы в немом говоре произносят: «Мне всё известно».       Ей всё известно.       Что — всё?       Знает ли эта девчонка те же подробности, известные Итачи? Известны ли ей лишь планы организации? Или речь идет об их с Третьим тайне? Или это лишь уловка, созданная для завлечения его внимания?       Но это не имеет значения. Опять. Снова. Вновь. Когда Учихе на секунду кажется, что незатейливые томое пляшут в алых очах, сливаясь в узор, ему не стоит больше задумываться о решении. Амайя Учиха сделала всё, чтобы отступник Листа принял истину: под влиянием своей скуки смутно знакомое лицо не отступит от своих планов. Планов, в которых, Итачи был уверен, деньги решают не так много.       Так же, как и был уверен, что перед ним истинная Учиха. На затворках памяти отголоски прошлого кричали ему в убеждении, что когда-то, совсем давно для того, чтобы в мелких деталях вспомнить подробности случайности, он определенно был уверен — эта девочка принадлежит к клану Учих так же ясно, как ясна последовательность вступления в должность каждого Хокаге для ребенка.       Шаг, по всей видимости бывшего в добровольном решении шиноби, скользит мимо, растворяясь без препятствия того, о ком Амайя знала со стороны случайного наблюдателя. Случайность. Такое же верное слово, как и ошибка. В этой ошибочной случайности, будучи магнитами, всегда повернутыми друг против друга, сейчас, отдаляясь, им легче и свободнее. Легче и Кисаме, чьи ноги вросли в землю без шанса ступить дальше, под натиском участи остаться исключительно наблюдателем, позже, совсем погруженный в этот инцидент, спросив в своих догадках о вероятности наложенного гендзюцу с плохо скрытой злостью. Но никто так и не остался уверенным, когда именно попался в ловушку, из которой Итачи отказался выбираться по неведомым ему причинам, вновь ощутив ту неведомую силу, мечтающую оттолкнуть их в разные стороны.