Считая секунды

      Громогласные тучи скапливались над лесом, территория которого была не первый десяток лет заброшена безлюдным вниманием. Она бы могла сказать, что знает здешние территории наизусть, но Амайя бы солгала. Не все леса сохраняют с каждым годом свой неизменный вид. Не все леса она видела за свою историю. Не на все мелочи обращала внимание, интерпретируя их, как «незначительности», не хранившие в себе и крупицы важности. А может, именно таким мышлением Учиха всего лишь скрывала свою усталость.       Ей некуда было спешить — как и год за годом некуда было идти, от чего она топталась на одном месте, со скукой поглощая воспоминания этой грешной земли. Однако теперь ветер забыто исполнял танцы год за годом, будто пытаясь привести её к определённой точке — её интерпретация, навеянная философией жизни и десятками прочитанных книг. Наяву ветер гнал её как можно дальше — враг или заботливый друг, знающий еще с первой встречи исход её сердца при исполнении его воли. Наяву некое шестое чувство противилось ветру, и сердце в немом желании искало лишь одно пристанище — в родных глазах. Глазах, истребивших имя Учиха. Амайя бы не стала переживать: двое выживших подарят ей жизнь, переменные пронесут путь громогласного имени дальше, и история зародится с исходной точки. Однако правда зарождает беспокойство, информация — сомнения.       И в конце концов воздух нашёптывает свою проповедь на ухо — смерть.       Слева хрустнула ветка, останавливая неспеша движущуюся фигуру, вместе с тихим шипением из тени заставляя её насторожиться. Змеи — отвратные создания, несомненно, опасные, и Амайя не видела ничего положительного в их существовании, когда их подлая сила не принадлежала ей самой. Что было бы везением: потревожить хозяйку этого места или встретить её господа? Результат исходит из цели.       — Так-так-так, — мужской голос скользким грубым тембром рухнул в пространство, спугнув окружающих птиц, взлетевших в листву. Шум сотряс лес суетой, так не вписывающуюся в атмосферу мрачной легенды, что детской фантазией умудрилась проникнуть в мысли. Стыдно, должно быть, так наивно поверить в иллюзии природы, что лишь инстинктом самосохранения пыталась уберечь себя от назойливых гостей. Этот мужчина бы не поверил. Он и не верил, чувствуя себя в окружении деревьев частью их дома, и она была уверена, что змеи приложили свою гнусную силу к принятию его лесом. — Когда же крысы Конохи стали ловчее?       Боялась ли Амайя смерти?       Боялась ли. Смерти.       Впервые спустя столетия этот вопрос охватывал нутро оцепенением. Сомнения породили шаткость накопленных устоев её души, и теперь мысль о покое доводила её до бешенства посредством своей несправедливости, не замечая тусклого луча надежды в измотанной душе.       Амайя Учиха определённо заново почувствовала искры страха перед вероятностью смерти около года назад.       — Ты всего лишь стал умнее в сокрытии. Коноха рано или поздно всегда находила тебя, Орочимару, — голос обернувшейся куноичи по звучанию куда более лёгкий, нежели её минутная напряжённость защитным рефлексом секундами ранее.       Вышедшему на дневной свет мужчине мерещится, что в этих расслабленных чертах лица он отчётливо улавливает что-то знакомое. Ассоциация из прошлой жизни картинками лиц старается найти те же расслабленные мышцы, безусловно, принадлежащие тем немногим высокомерным выскочкам, что встречались на его пути. Он уверен, не так давно он лицезрел ту же картину, что не воспринимала его натуру серьёзно. Кто же это был? Он знает.       — Может быть, — заговорчески шипит его голос, и острый взор змеиных глаз неустанно скользит по девичьему лицу. — Почему же мышка медлит в исполнении своего долга, проделав такой длинный путь?       Уголки его бледных губ сокрушительно падают в дрогнувшем ужасе и будоражащем кровь то ли восхищении, то ли предвкушении. Как безумцы смотрят на вещи, снизошедшие до их одержимых желаний, так и змей взирал в эти спокойные, подобно тёмно-синему океану, что, рухнув гладью, вместе с сокрушением утянет тебя на дно морской впадины, глаза. Подобно этим глазам, Орочимару отчётливо помнил лишь одного человека, смевшего смотреть на него с высокомерным превосходством за пеленой практически идентичной невозмутимости.       Таящий за своей ширмой нечто куда большее, взор напротив напомнил ему единственное имя.       Итачи Учиха.       — Разве я дала повод, будто пришла по твою голову? К людям стоит быть добрее.       — Не смеши, — растворяется в скользком смехе отступник, прищуриваясь в подозрениях. Подобная чушь для его ушей звучала глупостью со стороны той, кто смел в его памяти сравниться с Итачи. Но эта девушка —       В его памяти продолжали мелькать воспоминания куда глубже последних лет, уходящие в окружающие пространства детских времён. В этих тёмно-синих глазах таилось время. Он знает. Он помнит. Точно. Эта девушка — умнее, чем старается показаться посредством этих шуток. Как и та девочка из далёких серых воспоминаний, чьи глаза в юном возрасте взглянули в сторону него с тяжёлым бременем, оставив поражающее воспоминание в недрах детской памяти. Кажется, у того ребёнка были другие задаточные черты лица, кажется, и глаза бурлили грязью, так разнившейся с глубинами океана.       — Даже не пытаюсь, — острый голос режет по слуху, Амайя так и не сдвинулась с места, чтобы не потерять из своего вида Орочимару, но это так неважно по сравнению с минувшей тишиной его пристального наблюдения. Нет. Задумчивости.       Зря он делает это.       — У меня есть вопрос.       Лес сотрясается немым хохотом от услышанных слов и ветер в лёгком страхе старается его успокоить.       — Любопытно.       Орочимару видит в представшей девушке воспоминания далеко минувших дней. В его голове отчётливо логические нити отказываются исключить давно засевшее в голове имя. Ему не могло повезти так крупно в выпавшем шансе предчувствия — Амайя хранит в себе силу, равную его сосудам. В глазах её та же аура. В золотых же глазах, она отчётливо видит, пляшет одержимая выходка — ему нужно узнать, что видит его шестое чувство. Вот только ей — не нужно.       — Где ты в последний раз видел Итачи Учиху?       Оцепенение отныне пронизывает змея. Её прищуристый в мгновение ока взгляд проникает иглами в плоть, и Орочимару мерещится, что на секунду ветер знает причину. Если бы ветер умел разговаривать, он бы определённо сказал ему, что Орочимару не выиграть этот бой, ощущавшийся на кончиках его пальцев, точно так же, как его способности проиграли старшему из выживших Учих. Учиха — та девочка из его детских воспоминаний носила этот герб. Эта девушка пред его взором возвышается над ним точно так же, как выродки этого имени. Её зрачки дрожат в бешенстве, и он без сомнения уверен, что его фигура питает в её душе ни что иное, как осторожность, так не свойственную этим глазам.       Информация в дальнейшем обойдётся ему куда дороже, чем её тело.       — Предлагаю сделку, — оглашает мужчина свой ответ.

***

      Одинокая свеча смутно освещала небольшое пространство комнаты, в которой, казалось, стоит сделать лишнее движение, и вся скопившаяся с годами пыль атакует лёгкие. Шторы не давали проникнуть тёмной ночи своим пространством в четыре стены, взваливая на свечу бремя двух алых глаз, блеском отражаясь друг в друге. Эта пыль не сравнится с удушением, что ходит по острию ножа — кто первый сомкнёт свои пальцы на шее в недоверии. Может, именно эта тяжесть, не обдуваемая свободным ветром, заставит Кисаме помедлить. Может, поэтому он переступит порог куда позднее обещанного, соврав о затянувшемся разговоре с лидером.       — Деньги, — Итачи не спрашивает, и всё же в голосе его отчётливо она слышит бессмысленное уточнение.       — Деньги, — повторяет Амайя, словно бы поверив в выдумку, и Итачи как в первый раз видит её ложь.       Воздух в затхлом доме против их присутствия. Эта маленькая кухня против чужого вмешательства в покой убранной посуды, не тронутой временем скатерти, ржавого крана и скрипучих стульев, что были оставлены Итачи много лет назад позади своего будущего. Ей хватило пары секунд осмотреться, прежде чем начать немногословную игру взглядов, когда даже часы не издавали и звука. Амайя слегка изгибает бровь в вопросе, не видя за поднятым воротом плаща хоть крупицы чужих эмоций, но так точно ощущая их глазами в дрогнувшей мышце скул.       — Если не хотел моего присутствия, не приходил бы за мной.       — Я бы назвал это попыткой убийства, — медля, поясняет отступник. — Не приглашения.       — Теперь не имеет значения. Пейн не упустит возможности привлечь неплохой талант. — Итачи промолчал. — Иначе бы твой напарник уже вернулся.       Итачи не думал начинать бой и секунды, предпочтя оставить в воздухе неопределенную напряжённость — так шансы верности своего решения повысятся, соблюди они эту учтивость в немом разговоре. То было видно в его позе: закинутой ноги на ногу, сложенными перед собой руками и неотрывному вниманию к сидевшей напротив персоне. Изучал ли он или только рассматривал — Учиха бы солгал себе, выбери только один вариант. Учиха бы солгал себе, если бы продолжать допускать мысль, что она — фальшивка, пришедшая по его душу шпионом с сохранностью «чужих» глаз. Однако даже Данзо не мог внушить своим шпионам мастерство подражания столь идентичной характеристике взгляда, на который Итачи не обращал уже давно внимания в зеркале. Её мастерство приравнивается к истине. Истина зарождает потребность в информации.       Итачи действительно был не рад.       — Я не сижу у тебя в голове, — тревожит Амайя мысли. — Спрашивай.       Не только по мнению Кисаме бывший шиноби листа был обделён таким понятием, как глупость. Итачи никогда не был дураком — он осознавал это также ясно, как осознавала девушка напротив, чей взгляд буравил его в той же мере. Тяжело под этим взглядом — обоим, хоть и каждый эгоистично подумал о себе. Им бы разойтись, пока комок в груди грузом не утянул на дно собственных рассуждений, а они сидят как ни в чём не бывало, смелостью, взрослые, переходя дорогу собственным предосторожностям. Как бы в душе мужчины не таились вопросы, старший Учиха предпочитал наблюдать, вопреки пустословным беседам с только подобравшейся к ним незнакомки.       — Как ты нашла нас?       Пустяковый вопрос для вида, но даже такая мелочь раскроет ему крупицу истины. Давай же, Амайя Учиха, допусти ошибку, подтвердив, что твоё выживание не больше, чем сложившиеся обстоятельства, удачливый шанс, везение колоссального уровня.

Лес содрогнулся скользкой усмешкой на согласие темноволосой. Орочимару принял правильное решение, правильно поставил условия, отлично разыграл партию своего будущего веселья. Без сомнения, в его разуме оттеснилась горечь поражения, уступив место предвкушению. — Амайя Учиха, — озвучивает своё имя девушка, выполняя такое дешёвое условие, пропитанное бесполезностью. Этот змей никому не расскажет — ему некому, ему не будет выгодно, ему… она видит, станет в миг неинтересно. — Северо-запад, деревня Кацу, — следом сладкий голос даёт имеющуюся информацию, к удивлению, без утаек и обмана. — В последний раз мой человек встретил его там чуть меньше месяца назад. Ей достаточно. — Не думал, что кто-то из Учих остался в живых, — в спину невпопад кидает змей. — Итачи ошибся? Или не захотел? Впрочем, нечего было ожидать от ребёнка идеальности. Его голос доносился ей в спину, проходя мимо, развиваясь философией, больше её не касающейся. — Ты удивительно похожа на кое-кого из моих воспоминаний, Амайя. У тебя в глазах таится время. Он знает. Теперь уверен. Её колебание заметно лишь в воздухе, однако ему достаточно, чтобы поглотить правду. Амайя хранит в сердце огонёк ужаса от услышанных слов, колеблется, но не роняет и слова, покидая чужой дом. Орочимару видел её. Запомнил её. И ей не следует удивляться проницательности змея. Мысли сожрут его вместе с не брошенным подтверждением.

      Но с навеянными воспоминаниями её образ не дрогнул. Разочаровала ли она Итачи или себя? Колоссальным везением было найти не только её информатора, но и самих отступников. Амайя никогда не была ищейкой. Способности поиска людей сведены к минимуму, размеренным протеканием времени вечно блуждая в неверных поворотах. Неверными поворотами вёл её и ветер, разрываясь на двух детях, и всё же сведя их непросительно близко — в четырёх стенах заброшенного дома на горном возвышении забытых развалин.       — Орочимару сказал, — и ни капли лжи в небрежной истине, разрушившей возведённые вероятности в чужом уме.       Аксиома бесспорна. Она — случайность, глупая ошибка с Его стороны, но никак не везение для девчонки. Амайя Учиха выжила, потому что просчитала ту ночь поминутно. Раздражает. Как давно он не испытывал этого чувства, пряча его за глыбой невозмутимости сжатым комком, подобно выкинутому куску бумаги.       Скрипучая дверь так медленно раскрывается, нехотя, заставляя себя под нежеланием и самого нарушителя «идиллии». Тяжёлым шагом на порог вступает бывший шиноби Скрытого Тумана. Кисаме не хотелось заходить — в этом доме, казалось ему, немой разговор этих двоих порождает разрушение, сметающее всё на своём пути, притяжением пригвоздя его шкуру к полу. Вот и сейчас, видя настроенные друг против друга алые взгляды, ему ещё хуже, чем при первой встрече. Неинтересы канули в лету, как даже привычное его сердцу спокойствие напарника, и теперь решение оставить их наедине разразило бурю, которую, он уверен, эти двое даже не ощущают. Хошигаки не мог ошибиться. Впрочем, можно ли было считать этот дискомфорт ошибкой — скорее, невнимательностью, излишним доверием в сторону отступника Листа.       Однако он вынужден будет привыкнуть.       — Пейн одобрил твою кандидатуру, жучёк, — оглашает он приговор.       Вместе с ним рушится детский навеянный атмосферный образ. Пред ним двое при свете свечи, не сводящие взгляда друг с друга, и всё же, внимающие, как кислород, каждое слово. Её взгляд тухнет первым, и больше огонь не пылает в очах. Будто вместе с ним и света в этом пространстве куда меньше. Ему кажется, что их глаза навеяли это, и в очередной раз он сравнивает три томое в крови с чудовищным явлением.       — Как и ожидалось, — её голос столь небрежен, но теперь куда тише, не сотрясая стены, наоборот же, подстраиваясь в уважении к ним под их привычную тишь.       — Но, — добавляет Кисаме, — ты под ответственностью Итачи. Не обольщайся, не так просто стать частью организации по собственному желанию.       Амайя молчит. Кисаме прав. И всё же, факт принятия её кандидатуры снимает всякую угрозу. Амайя чувствует себя легче, словно ей сказали, что половина её пути пройдена. Ей нет смысла оставаться здесь, когда она не добьётся и слова со стороны соклановца, когда Кисаме очевидно закончил свой отчёт скорее больше для напарника, нежели для неё.       Девушка проходит мимо Хошигаки, и ему мерещится, что с каждым её шагом здесь становится легче. Новый член организации Акацуки касается ручки двери, и чёрная бездна чужих глаз так резко устремляется на её фигуру, пронзая каждый жест.       Этой ночью ветер содрагал хлипкие стены в сожалении, пока скрытые в них отступники деревень топили свои души в отравленных для простых людей мыслях.