Считая секунды

— Аматэрасу.

— Да?

      Небо окрасилось багряным. Полыхающий огонь охватывал облака столь стремительно, что она и не заметила, когда стрелка перевалила за этот поздний час. Это не первый её закат. Не первый раз она пропускает его мимо себя — всего лишь точка на циферблате, украшенная природным явлением. Оно повторялось вчера — повторится и завра, как сегодня. Амайя не любила закаты — по душе ей были рассветы, и вместе с тем больше ей нравилась свежесть утренней листвы, вопреки душным листьям, надышавшимся дымом вечерней зари. Между ними не было разницы в выстроенной любви и ненависти, кроме единственного чувства — рассветы дарили ей жизнь, закаты наливали горло свинцом, проникая в лёгкие.       А Итачи нравилось завершение дня. В нём была его жизнь — заточена в этих мгновениях и созиданием воспоминаний и карой грешной души. Закаты были его порогом к жизни — от привычки ли, от любви ли, от согласия ли к принятию того устоя, что закрепился в сердце. Но еще с детства закаты стали его спутником к жизни, к началу собственного «утра», переворачивая мир с ног на голову.       На его пороге стояла она — удивительно красивая, хоть и не было в ней ничего особенного, в лучах палящего солнца, отражающихся на пыльных ветвях зелени. Они покинули дом тем же вечером, что опустился тёмными тучами на их головы, и не было для Итачи ничего нового в тех дорогах, кроме неё — он наблюдал за её шагами, мелкими привычками в действиях, как, например, когда она ела или умывалась, слушал её голос в беседах с Кисаме, и, от чего то, ни разу не влез в их споры. Дни сменяли друг друга и в скором времени её образ всё реже мелькал средь домов деревень, листвы и камней лесов. Он запомнил эту девушку столь простой, что, если бы его просили описать её, Итачи бы на миг и не вспомнил об её существовании, как не помнил тех же лесничих или простых жителей поселений. Поразительно сливающаяся с окружающим её пространством — вот, какой увидел бывшую шиноби Учиха, осознав причину своей оплошности в ту ночь. Но Амайя стояла в лучах полыхающей зари, и Итачи показалось, что она — и есть воплощение зари в своём лике. Кожа обычно была её бледной, а сейчас — невероятно живой, и острые черты лица смягчались плавными линиями под светом. Её тёмные глаза отчётливо сияли синевой моря, и имей он возможность увидеть её раньше, она бы более никогда не скрылась от его мыслей.       Она не сбежит от его памяти, как закат, которому ни от кого не спрятаться. Иначе это ни что иное, как нарушение устоев природы. А когда в природе происходят сбои — это ни что иное как катастрофа. Так почувствовал Итачи, но не придал своим чувствам словесную форму, впустив их так наивно в свой разум.       Ветру не нравился пронёсшийся хаос. Не было в чужих мотивах и доли истины, что наяву существовала в округе. Итачи никогда не должен был запоминать Амайю Учиху, как не должна была она искать его сквозь путаницы дорог.       Мир бы, вопреки секундному ощущению Итачи, не рухнул, позабудь он о стоящей напротив девушке, в чьём лике запечатлелся закат.       — Амайя.       Амайя Учиха определённо точно чувствовала, как знакомые глаза вцепились в её натуру — может, они уже коснулись сердца, уже запуская пальцы в сосуды, лишь бы добраться глубже невозможного. Устало лик её оборачивается на Итачи — кто бы еще нашел её средь этих троп. Но вместо румянца, щёки девушки окрашены багровыми каплями неаккуратности. Она чувствовала их так отчётливо, как и свалившееся на её плечи небо. Устала. Как же устала эта маленькая фигура за столь короткое путешествие — кто-то бы обвинил её в отвратительной выносливости для шиноби, но не многие знали, что виной тому лишь один мужчина, находивший до этой минуты для нового члена отряда уйму бесполезнейших дел, лишающих сна, покоя, времени, сил. Итачи замечает её усталость — в тяжелом обороте, в тонких и слегка дрогнувших пальцах, что могли выронить стопку листов в любой момент, окрасив их в тот же ярый цвет, бросившийся в тёмные глаза.       — Да?       Но девушка не слышит вопроса. Может, его и не поступало? Губы Итачи не дрогнули, и тишина постепенно сменялась лёгким шелестом крон деревьев. Ветер убаюкивал своей прохладой — аккуратно касался чужих щёк, глаз, пальцев, и бумаги меж длинных пальцев мечтали бы разлететься под его зовом. Позади Итачи блистает кромешная тьма в купе с горящим небом, и Амайе кажется, что, может, она всего лишь потеряла сознание. И не было здесь Итачи, и не было поручений Кисаме, ни во что не ставящего её присутствие, и не было бы тогда крови в её ногах, которую, она не уверена, но, возможно, можно было бы избежать. Хотя о чём думала Амайя? Конечно же это абсурдно — нельзя было избежать драки, кражи, убийства. Иная мысль недопустима. Впрочем, это не имело особого смысла для бывшей шиноби Листа. Смысл имела нарушенная тишина, что принесла за собой жизнь в окружающую её ограниченность.       Для Итачи имел смысл труп в чужих ногах, чьё лицо перекошено от страха. Однако это не мешало узнать Учихе преследуемую цель их компании, из-за которой их план перестраивался по меньшей мере несколько раз в час. Задача не была сложной — им нужна информация, не нужны посторонние уши или глаза. Амайя стояла в этой тиши — и единственным посторонним её проступка перед небом стал Итачи. В этом кровавом небе, может, ей следовало бы проявить враждебность, осторожность, свойственную диким хищникам, и, не увидев её ни сейчас, не прежде, Итачи показалось, что он опять обманут — обманывала ли опять его Учиха, а может виновато небо, миражем явившись перед ним. Итачи думает, что действия напарницы слишком опрометчивы, неосторожны и бездумны — наперекор поставленным указаниям.       Вопреки этим доводам, они могут заканчивать своё прибывание в этих землях благодаря Амайе, и он не знает, когда она успела справиться с побочной ветвью выстроенных задач, ни коим образом не коснувшихся её в приказах. Ведь Итачи предпочёл молчать в их с Кисаме спорах. Ему не было дела до признания, в отличие от Хошигаки. До этого мига — он бы не вспомнил о её существовании столь же ясно, как и не знал до встречи.       — Вот, — разрубает безмолвие женский голос, — здесь необходимые бумаги.       Учиха отходит от цели, и шаг кажется ему столь небрежным — будто никогда она не жила в той деревне, которую ему довелось запомнить. Он берёт бумаги, но, не глядя, убирает их в потайной карман плаща.       — Не взглянешь?       Амайя не спала несколько суток ради этого маленького фокуса, что позволит ей получить признание со стороны приставшего к ней «надсмотрщика» в лице Хошигаки. Видимо, от этого она совсем не понимает, почему Итачи молчит.       Давно она не помнила слов, сказанных во снах.       — Не взгляну, — но она запоминает такую элементарную фразу, что повторяется в её голове непрерывной пластинкой.       Блик солнца касается её губ. Закат темнеет в своём пламени, а она неожиданно улыбается столь ослепительно, что Итачи бы соврал, скажи, что его не удивляла эта непринуждённость. Мираж навёл его на столь абсурдное замечание — улыбалась ли Амайя так раньше? Почему он думает об этом «раньше», зная её несколько суток? Нет, он и вовсе не знал эту девушку. И всё же мысли его тронуло далёкое чувство, кричащее в своей правоте — Амайя, мерещилось ли ему, давно не улыбалась так ярко. Так кратко. Выдыхая на заре жар из лёгких.       — Я закончу здесь дело и вернусь. Передай бумаги Кисаме.       Но с этой фразой чужие пальцы касаются капель крови на мягкой щеке, собирая их на свою кожу. Амайя думает, что его кожа всё такая же грубая, и отчётливое ощущение границ сна всё больше стирается. А Итачи коснулся заката — мимолётное детское желание, навеянное такой же мимолётной улыбкой, скрытое за мыслями о чужом вероятном непрофессионализме в чёрных делах.       — Как закончишь? — Итачи смотрит на свои руки, размышляя над ответом, который наперёд чувствовал кончиками пальцев.       — Пока не решила, — темноволосая макушка чуть отворачивает голову и взгляд её блуждает по зелёным листьям, тропам, кронам деревьев. Амайя действительно не знала, что стоит лучше сделать, ища подсказку блуждающим взглядом. С большей вероятностью, именно это могло бы сокрушить успешность её миссии.       Если Амайя допустит ошибку, что случится? Амайя впервые задумалась об этом, и ветер зашептал округе свою малую победу. Беги, Амайя. Беги как можно дальше, не вставая на эти грабли. Сохрани возможность не потерять себя.       — Сходи умойся, я закончу. Вместе вернёмся назад.       Вопреки девушке, Итачи прекрасно знал, что делать с появившимся телом. Как бы то не было прискорбно осознавать Учихе, но это не был первый труп, который он спускает в «тайну», не бросая на камнях в их собственном поиске душевных судеб.       — Хах, не стоит, — тяжёлый смех не таит за собой веселья, — это будет нечестно, и Кисаме не успокоится.       — Ты…       — Эй, — Амайя поднимает на собеседника голову с кривой улыбкой лёгкого сожаления, — я не приспособлена к мелким делам, быть на побегушках никогда не давалось мне легко. Они выматывают, а твой друг прекрасно это видит. Мы сутками вместе, его замечания по меньшей мере раздражают, так что не вмешивайся. Договорились?       Девушка отворачивается к телу, убирая со лба пряди волос. Мысли бушевали идеями, но шаги позади сбивали с толку. А может с толку сбивал закат, и мысль обойтись лёгким путём никак не унималась — почему бы ей просто не поджечь это тело, не испепелить его, заточив в какой-нибудь яме подальше от поселения. Но чья-то ладонь касается спины, подталкивая пройти мимо, и Амайя оборачивается не то с удивлением, не то возмущением — растерянно на затворках уставшего сознания.       — Иди. Я сделаю вид, что меня здесь не было.       Итачи был непоколебимо спокоен, и ей показалось, что, начни она пререкаться, он никак не придаст этому значения: не разозлится, не взглянет. Глаза его непроницаемо упёрто уже решили помочь, отражая в её памяти не столь уж и давние слова: «иначе в конце концов ты начнёшь не справляться со своей работой». В этом была определённая разумность — в конечном итоге Амайя не могла дать четких ответов и вряд ли в его глазах в ней таилось собранность к форс-мажорам.       Иначе она обязана была не дать ему увидеть этой картины.       Может, ветер ошибся в выбранном принятии стороны? Причины их абсурдного взаимодействия крылись куда глубже, чем в простом совпадении или беспечности.       Лёгкий кивок в ответ получает идентичный жест оппонента. Амайя уходит к реке, позволив забыть себе о задании, его итогах, процессе — когда вода касается лица, и вместе с каплями, ударяющимися о водную гладь, не смотрит в сторону обладателя секундно провожающего её взгляда. Итачи провожал закат — вместе с тем, как уходила Амайя, для него, казалось, и солнце сокрушительно падало за горизонт, передавая службу холодной луне. Для Амайи в пространстве время текло мучительно долго, вместе с тем невыносимо быстро от привычки. Поэтому, когда она падает на траву, откидываясь на руки позади, глубокая синева глаз утопает в тёмном небе. Облака стягиваются бледными тучами, и она почти уверена, что сегодня звёзды не откроют своё сияние людям. Но это значило и прохладу. Свинец больше не удушал её багровым дымом, оставив туманную свежесть сменяющегося дня, и она вдруг подумала, что позади Итачи в багровом лесу окружающее пространство походило на Цукуёми. Когда-то она отчаянно пыталась избавиться от этих мыслей, чтобы багряная заря перестала душить её после своего исчезновения. Неудача — вспомнить это.       — Пора возвращаться?

***

      Небольшой ресторан на окраине не был многолюдным местом, как выяснила Амайя у его хозяйки, однако здесь подавали отличную лапшу и делали неплохие сладости. В целом не было ничего удивительного в отсутствии большого количества людей — добираться долго, а вечерами здешние леса пугают своим мраком. Но хозяйка добродушно поведала, что не редко по утрам здесь слышны голоса детей, и заказы, в частности, больше пользуются популярностью в доставке и обычной продаже.       — Думаю, им стоит перебраться отсюда вглубь деревни, — поделилась Амайя мыслью под лёгкий гул голосов на другом конце помещения.       — Не привязывайся к этим идеям, — на нет сводит её рассуждения Итачи, разливая сакэ на две персоны, получая на своё краткое замечание разве что небрежное пожатие плеч.       — Почему ты делаешь это?       — Что именно?       — Помогаешь.       Хороший вопрос. Столь же хорош, как и вопрос Итачи, времени задать которого ему не выдалось. А Амайя нашла время — может, было бы лучше, если бы Кисаме зашёл именно сейчас? Итачи бы не думал, не занимал свои мысли с е й ч а с, а от того, может, ему было бы куда легче, приди он к выводу без чужого вмешательства ожиданием. У Итачи не было ненависти к людям — не было ненависти к Учихе, и он точно никогда не предавал самого себя — свою деревню. Может, от того ли, что она — еще одна Учиха, помимо его собственного брата, что обрушилась как снег на голову в ясный день? Может, от её слов? А может всё куда проще — часть деревни, что сидела с ним за одним столом, не излучающая и капли враждебности. Итачи, быть может, нужен был такой человек.       Или закат, что отразился в её лике?       Враждебность в тот день, он вспоминал, как будто должна была возникнуть по умолчанию. Но с каждым днём они сидят напротив друг друга, и, от того ли, что они выросли, ветру уже не оттолкнуть их лишь противоборствующим магнетизмом. Теперь ему надо хитрить, уводить, задерживать их, чтобы вновь дать почувствовать обоим ту тяжесть, возникшую на кухне от присутствия друг друга. Избавить от нарастающей привычки.       Впрочем, никто бы не осмелился сказать, что их присутствие переносится легко для окружающего пространства.       — Мне просто нет разницы, — даёт мужчина расплывчатый ответ, не приводящий ни к какому итогу.       Имел ли право Итачи на такого человека?       — Нравится данго? — столь простой вопрос отвлекает от её предстоящих будней. И Амайе кажется, что эта ситуация вполне могла бы происходить в спокойном безмятежном протекании времени её обыденности несколько лет назад.       — Да. Неплохое, — она медлит с ответом, но от того лишь их ужин становится куда привычнее для этой местности.       — А я их ищу, — тягучий голос Кисаме слышится позади, и Амайе приходится обернуться, чтобы встретиться с Хошигаки. Он недоволен, это видно по его оскалу под шляпой и блестящим глазам. — Итачи, мы договаривались встретиться на юго-западе, — в этих словах, возможно, он хотел бы оставить Амайю как можно дальше от них.       — В этом нет необходимости, — Итачи, показалось Кисаме, совсем неинтересно. — Амайя достала бумаги. Они у меня.       Тишина их немого диалога, что встал посреди гудящей печи и переговоров славных жителей на другом конце, чудом не отразилась на внешних факторах, привлекая внимание. Кисаме не был доволен. Но у Кисаме не было причин сомневаться в словах напарника. Кисаме давно признал Итачи — доверие тонкая вещь, которым, он уверен, Учиха не будет пренебрегать ради девчонки, вставшей у них на пути. Получается, девчонка не так уж и бесполезна?       Кисаме это не нравилось. Но маленькая фигура не вставила и слова, разве что выпив сакэ, продолжая невозмутимо есть. Ей не был интересен исход этого диалога. Как не был интересен бой с Кисаме в первую их встречу.       Кисаме не хочет доверять ей.       — Подвинься, жучёк.       Вопреки этому нежеланию, он подливает своей компании сакэ, замечая, что, помимо двух чашек, отставлена недалеко была ещё одна.       Вопреки этому нежеланию, может, не было смысла в его придирчивости. У Амайи было что-то, что позволяло ей справляться. Кисаме готов смириться с этим.       — Не надоело? — вопреки этому недовольству в своём тоне, Амайя вдруг протягивает данго Хошигаки.       — Я уже привык, — и имел ли ввиду он её присутствие, наглость или прозвище никто не смог понять, заключив эту истину лишь в мыслях самого Хошигаки.       Кисаме не нравится сладкое.       Слишком приторный вкус. Он избавляется от него выпивкой, тихим голосом в лёгкой беседе их дальнейших планов.