Считая секунды

      Дрогнула свеча, одиноко освещающая тесное помещение. Захлопнулась дверь за новым членом их небольшого отряда, и, кажется, свече пришлось отчаяннее сражаться за свет. Утопать во мраке страшно, даже если ты имеешь привычку. Всё здесь имело привычку — хозяин дома не так часто снисходил до посещения, но каждый раз — свеча горела по тёплому, уже забытому, принося в эти стены иллюзию жизни.       Дрогнувшая свеча справлялась одна. Когда слабый ветер прошёл мимо, стоило человеку сесть напротив участника прошедшей бури, ей уже не было сложно. До него воздух сжимал её в тиски, и огонь был на грани передачи своих полномочий сияющим кровью глазам. Но те угасли — сначала с одного фронта, в последствии напротив вовремя пришедшего Хошигаки.       Теперь ничего не мешало. Колыхаясь, она давала остыть этим стенам. Абсурдно, но не только Кисаме ощутил это неприятное явление — с уходом девушки жар, созданный противостоянием двух магнитов, постепенно растворялся в холоде стен. Ветер снаружи бушевал горным холодом, но никто ни разу так и не задумался, почему хозяин дома выбрал это место для мнимого пристанища.       — Что она говорила? — голос Кисаме куда больше вписывается в эти стены, несмотря на натянутость данного факта.       Итачи не поддался ушедшему ослаблению магнитных тисков — его напряжение было ощутимо даже после ухода нового члена Акацуки. Может, от того Кисаме терзало странное чувство, осадком недосказанности витающим в воздухе. Кисаме не был рад — его недоверие было куда больше, чем могло показаться со стороны, и разве что утопающие во мраке глаза напротив отгородили мужчину от лишних вопросов. Итачи не был тем, кто всецело осознанно мог бы довериться напарнику — но Кисаме давно не представлял для Учихи угрозы, каждый раз доказывая, что они способны работать вместе.       — Ничего особенного, — отмахнулся Итачи этой короткой фразой в нежелании строить пустые догадки. Сказанное ею касается лишь её самой и его. Итачи всё еще помнит её брошенные по ветру слова — они терзали его ум, но язык так и не осмелился спросить.       Может, где-то в подсознании он знал, что его вопрос требует большего времени, чем задерживался вне их личной беседы Кисаме.       Ночное небо разразилось громом. Слишком громко для хлипких стен, но они не первый год с достоинством борятся с погодными угрозами. Ночь предстоит долгой. Итачи всегда казалось, что это и есть особенность дома — раньше всего закат сменялся луной и позже всех поднималось солнце. Может, поэтому когда-то он не смог пройти мимо, отобрав у мира этот дом, обременяя его своим безалаберным отношением. Ночь переносила обитателей в другую пучину, подобно каению грехов, отравой изничтожая души.       Итачи принимал эту отраву.       — Слушай, — голос Кисаме куда серьёзнее обычного.       Он останавливает поднявшегося мужчину, чей жест говорил лишь об окончании ещё одного дня. У каждого из них двоих было место в этом доме — они не первый раз ночевали здесь, в ожидании, пока не появятся новые поручения от лидера. Их путешествие спустя пару месяцев заслуживало не только кары, но и спокойствия. Под гнетом наружного дождя, набирающего обороты, Итачи тревожила эта серьёзность — Кисаме не насмехался, не грубил, и даже улыбка острых зубов не блистала на акулоподобном лице.       Что это — проявление беспокойства? Кисаме не о чём было беспокоиться, но никогда прежде он не встречал разрушения в людях. Эта мысль сравнима с нелепостью, и всё же:       Эти двое рядом — разрушение, словно голая сила, не обузданная оболочкой.       Кисаме находил причину в Амайе — с каждым её уходом всё становилось на свои места.       — Я сказал, что она теперь под твоей ответственностью. Однако Пейн ясно дал понять, что тебе решать её судьбу, — Кисаме заговорчески склонил голову, высматривая выражение лица Учихи. — Если она умрёт, так это всецело под твоим решением, Итачи. Точно так же, как если она доставит проблемы.       Мужчина почти прямо предлагал закончить начатое — ей не место здесь, а значит её смерть не станет ни для кого горем. Так лучше — это исключает все подозрения, вместе с тем риски, приводя время в привычное течение.       Итачи оборачивается, молча встречаясь взглядом с Хошигаки, и тот осадок недосказанности вдруг исчезает из поля чувств Кисаме — будто бы столь простая истина привела в чувства грешника этих стен.       Громыхнуло небо, и разразившаяся молния проникла в окружающее пространство. Вместе с ней, Хошигаки показалось, будто свет свечи вобрал в себя кровавое море чужих глаз. Но с потухшим светом глаза его по-прежнему темнее ночи. Прохлада стен проникает под кожу Кисаме, морозом окутывая плоть, и ему не нравится эта смена приоритетов, о которых ему, к своим рискам, не ведано. Итачи всегда отличался собственной координаций их дел, но это — иной случай, по мнению Кисаме.       Что преследует Итачи?       — Оставь как есть, — голос напарника угнетал мужчину, — как ты и сказал, решение всецело за мной.       Скрипнула дверь, и не слышные под натиском внешнего шума улицы шаги скрылись с кухни.       Здесь было холодно. Неприятная сырость застоявшегося помещения тянула к живым свои тени. Крыша протекала возле печи камина и теперь настойчивые капли разбивались бы о половицу, если бы не горшок с засохшим цветком с последнего посещения дома. Всё осталось бы неизменным, если бы напротив старого дивана не сидела девушка, поджав к себе колено для устойчивой опоры. Стена служила ей спиной, пол сидением, и что эта хижина, что улица — казались одним и тем же. Впрочем, оказаться на улице в такую погоду не пожелал бы и сам Кисаме.       Итачи не находил в этом ни спокойствия, ни сожаления.       У каждого в этом доме было место.       Мужчина проходил мимо, неторопливым шагом, он знает, не тревожа чужого сна. Её откинутая голова, еле заметно дрожащие ресницы, и всё также напряжённые плечи. Она не спала. И не желала продолжать разговоры.       Итачи не отличался от неё, ложась на диван. Жёсткий, и разница между ними была лишь в положении. Эта ночь не осветит никому и доли правды. Разве что, обоим показалось, будто капель с крыши стало больше.       Эта ночь не осветит никому и доли правды, вопреки громыхающему небу, что проникал в помещение яркими вспышками света. Оно несёт в себе истину — две пары открытых глаз, смотрящих по разные стороны, но отчётливо ощущающее присутствие друг другу в зацикленности.       Капель с крыши стало больше — это заметил и Кисаме, стоящий возле двери, с безразличием глядя на Учих.       Разрушение этих стен пошло с их приходом. Хошигаки находил причину в Амайе, но от чего-то, глядя на напарника, эта мысль заскреблась сомнением на пороге его здравых рассуждений.       Интересно.       Выводит на раздражение.

***

      Стук молотка был слышен на расстоянии нескольких метров по склону вниз — к опушке леса, где по-хозяйски обустроился навес с давно выброшенными инструментами. Ночью ветер снёс старую плитку с крыши, образовав дыру — с раннего утра троим обитателям дома пришлось заменять доски и в срочном порядке искать решение проблемы. Никто не был в восторге. То ли от совместной работы, то ли от её наличия в целом. Но дом скрыл их этой ночью — они все обязаны ему.       Звук распространялся по взаимо-обратному направлению. Амайя слышала, как Кисаме работает с деревом, обрабатывая его. Кисаме слышал, как обваливалась крыша, и как стучал молоток. Сырое дерево приходилось приводить в порядок — в частности этим занимался Кисаме и разве что в перерыв к нему спускался Итачи, чтобы помочь высушить доски. Амайя в этом не участвовала — эти моменты она проводила на разрушенной крыше, переводя дыхание в наблюдении за облаками. Их было не так много — на этой горе ей казалось, что они же находятся так близко, стоит ей лишь протянуть руку. Но потом её окликал голос Учихи — тот спокойно приземлялся рядом, ища опору для последних гвоздей, и она видела, как Кисаме покидал мнимый двор, пока перед дверью лежало пару досок. Поднимаясь, Амайе казалось, что этот перерыв был создан только для неё — мужчины то и дело лишь сменяли свою деятельность, но никто не говорил ей и слова против её выбора.       Учиха по обыкновению готова была спускаться вниз — после последних вбитых гвоздей они с Итачи поднимали доски, она поддерживала их навесу до тех пор, пока те не закрепятся.       — У тебя все пальцы в занозах, — бесстрастный факт сопровождался остановлением мужской работы. Стук молотка нарушил свой привычный интервал хода, и тёмные глаза поймали в своё поле зрения аккуратные женские пальцы.       — Забудь, — в её выдохе ощущается усталость. Ей мало этого времени, выделенного мнимым и вряд ли коллективно одобренным договором. Подобная рутина не касалась её уже много лет. Ступая на лестницу, она пытается спрятать руки, но сложно спрятать то, что болит. Пальцы, словно неживые, но определённо точно ощущающие малейшие касания.       Если бы кто-нибудь сказал Амайе, что ей потребуется работать с деревом, может, она бы куда чаще учавствовала в жизни деревни.       Горячая рука перехватывает женскую ладонь, не давая её обладательнице спуститься. Неприятно. Девушка морщится от этих ощущений, а тёмные глаза сверху непроницаемо подтверждают догадки о чужой безалаберности. Его пальцы грубые — кожа раскалена работой, сухая, пара бинтов делают их красочнее под создающимся впечатлением. Амайя и не заметила, когда он успел пораниться.       — Не создавай проблемы, — эта непроницаемость показалась ей мрачной угрозой. — Аптечка на кухне, вода у Кисаме. Отдохни и возвращайся, иначе эти руки начнут не справляться с работой.       Может, правильно, что руки ощущали эту боль? Впервые магниты не стремились отбросить их по разные стороны. Впервые ветер стих. И только колючая боль пульсировала на пальцах, отпущенных из чужой хватки, сильнее прежнего.       Возобновился стук молотка. Где-то в доме скрип крана объяснил, от чего бывшей шиноби Листа приходится спускаться к Хошигаки — воды нет. Амайя предпочла бы продолжить работу в помощи, в задании, но никак не убирать занозы. В этом бытовом действии боли не на что было отвлечься — этим днём у неё более нет забот, и, она могла бы признаться, этот день не отличался ни от одного проведённого в Конохе.       Хошигаки Кисаме умаялся на солнце, когда услышал тяжёлые шаги по склону в свою сторону, и счёл это прекрасным поводом остановиться на пару минут. Топор ударился в пень, закрепившись в устойчивом положении, и его обладатель оглянулся за спину. За всё утро эта девчонка не обмолвилась с ним и единым словом — Кисаме особо это не волновало, однако причина её спуска шла в разрез с поставленным фактом. Шаги её не были прежними — в них, казалось ему, собралась необъяснимая тяжесть, которая, Кисаме не знал, откуда взялась в молодом теле. Амайя несла пару вещей в своих руках: старая чашка, бинт и знакомая баночка с мазью. С ними же девушка села под дерево возле ведра с собранной водой. Их глаза встретились на пару мгновений, и никто так и не сказал и слова — зато в этом минутном молчании каждый дал своё одобрение на присутствие другого. Звук топора опять огласил лес.       — Я ведь тебе не нравлюсь, — погодя, вместе с шумом листвы деревьев до Кисаме донёсся лёгкий голос, негромко подстраивающийся под шум природы. Не будь он так зациклен на её кандидатуре, мужчина бы и не заметил этого голоса.       — Верно, — топор рассёк брусок, отлетевший к куче на будущее топливо.       — Это неприязнь?       — Недоверие, жучёк, — поправляет её Хошигаки и акулья улыбка жестока в своей издёвке над ответом на глупое сравнение.       — Славно, — длинные пальцы опускаются в воду, и красная нить расплывается по водной глади, уходя на дно. — Недоверие понятнее неприязни, в нём хотя бы есть разумность. Но, — глаза морских глубин поднимаются на чужую фигуру, пытаясь разглядеть её сквозь ослепляющее солнце, — разве остальные не похожи на меня?       — Похожи? — акулья улыбка шире расцветала на этом солнечном свете. — Нет. Остальных нашёл Лидер, ты же как жук на стене, которого никак не могло быть, от чего начинаешь задаваться вопросом: в чём причина его появления? Какая гниль забросила его на эту стену, и каковы последствия он принесёт.       — Кисаме, Кисаме, ты жесток в своих сравнениях, я и не знал, — голос позади пробрал спину холодным потом. Амайе не понравился этот режущий слух голос, стремящийся сковать её тело.       — Что случилось, Зецу? — отвлекается лениво Кисаме.       — Я передал Итачи новое сообщение от Пейна. Поторопитесь, — голова странного существа поворачивается в сторону Учихи, встречаясь с её глазами, неотрывно изучающими его. Но что она, что существо по имени Зецу молчали. Гнетущий миг задел рычаг прошлых воспоминаний знакомым ощущением «конца», и ей показалось, словно бы её опасения с приходом Зецу заимели не интуитивные причины.       Ветер точно сменил направление. С мигом, когда дыхание замерло, проглатывая встрявшее в горле сердце, Амайя Учиха впервые возымела неприязнь к ветру — предатель, возомнивший, что имеет право этим утром преподавать ей урок. Когда топор врезается в дерево рядом с лицом, его свист показался схожим с той же неприятной болью в руках от чужого сжатия.       — Пошли, жучёк.       Зецу исчез. Морская впадина утягивала за собой чужой образ, собирающий дрова в руки, в спокойном и, определённо, куда лучшем настроении покидающим пристройку. Была ли с её стороны неприязнь? Она сомневалась. Рука завязывала очередной конец бинта, пока алая капля слегка проступила сквозь белизну. Не страшно. Уже не больно. Ветер поплатится за эту точность. Кисаме обречён на каяние своего проступка, заставившего её врасплох ощутить отвратное чувство.       И всё же, дух ветра старался сделать всё возможное, чтобы поменять решение двоих лиц рода Учиха, приняв сторону Кисаме в его осторожности во имя блага двоих магнитов.       Рука Итачи, держа последний забивающий гвоздь, всё ещё неприятно колола мелькнувшим импульсом чужой неосторожности в обращении с деревом.