Старый замок в горах

      Сейчас кто угодно мог спуститься вниз по лестнице и обнаружить весьма интересную картину, став случайным свидетелем хаотичных событий. Ламберт точно не стал бы сожалеть о своём поведении утром, когда крепость защекочут первые рассветные лучи. В том была его особенная философия: пережимать глотку любому раскаянию по содеянному, если это было достаточно необходимо. В конце концов, ничто не дрожало в его душе заставлять мародёров вешаться на ближайших столбах, что говорить о более низменных вещах. Инстинкт и терпкое, подавляющее желание. Биение сердца, даже забавно, что билось оно чуть быстрее, чем нужно было. Жадность. Голод, который никак не связан с пищей, нечто физическое и очень нужное. Разгорающееся пламя от прикосновения горячих ладоней. Шкура посеребрённого меха сползла вниз, обнажая, будто вторая кожа с расколдованного человека, но он вряд ли когда-то лишится своего колдовства, только с последним вздохом. Не было холодно, мурашки охотно пощекотали бока и плечи от прикосновений, то было необычно. Чужое дыхание прямо на ухо, приятное, мягкое, как порыв ветра, оно расслабляло и заставляло терять мысль перед укусом, пронзившим точечной болью шею. Ламберт зарычал в ответ тихо, но гулко, оскаливая ряд острых зубов, заточенных клыками настоящего хищника, и холодные ладони огладили грудную клетку другого ведьмака с силой, ногти оставили светлые полосы, по живому приласкивая грубым движением. Он и сам потянулся, введённый в транс, медленно скользнул горячим языком по обнажённому перед собой горлу, огибая ровный выступ крупного кадыка, до самого подбородка, ощущая на кончике языка непривычную колкость. Каждая жила на шее отстукивает ритм, и он попробовал их сначала губами - то была обманчивая нотка нежности, прежде чем взгрызться с жадным голодом, прихватить сквозь кожу биение чужой жизни, осязая её ртом, вместе с ладонями, что властно скользнули по бокам. На коже остался след глубоких рытвин зубов, приглаженный мимолётной лаской влажного языка.       Испытание Медальона оставляло каждому пережившему его ведьмаку свой подарок. Эскель знал, что мутагены замешали в Ламберте коктейль из развитой чуйки и острейшем обонянии. Друг никогда напрямую не говорил об этом, но и без того было понятно: кто еще мог за милю учуять гнездо накеров и недовольно морщил нос, стоило Геральту сожрать лук по другую сторону длинного дубового стола.       Эскелю тоже досталось обостренное чутье, только иного рода. Запахи он различал сильнее, чем обычный человек, но не так остро, как его собрат, зато неслабо интуитил и явно превосходил в умении договариваться с людьми и успокаивать животных при необходимости. Даже Аксием никогда не пользовался. Наверное, отчасти, поэтому они смогли найти общий язык, с годами прийдя к негласному соглашению: Ламберт почти перестал провоцировать, разве что иногда по привычке, Эскель беззлобно отмахивался или не реагировал. Разве что, в случаях, когда дело касалось правил и безопасности, на которые Ламберт частенько клал, даже если речь шла о собственном здоровье. Тут уж и самого спокойного ведьмака, бывало, прорывало спонтанной лекцией.       Теперь же оказавшийся в его руках ведьмак всем своим обостренным обонянием и полной грудью вдыхал его - Эскеля - запах, по-звериному кусаясь и царапаясь, втягивая воздух шумно и ненасытно, выдыхая с нетерпеливым стоном. И если это не было абсолютным доверием, то чем же тогда. Мысль об этом без преувеличения отдавала сладкой слабостью в ноги. Эскель и сам низко застонал от неспешной и властной ласки, и слегка запрокинул голову, подставляя открытое горло и шею на растерзание ласковым зубам, а после снова притянул к себе, щедро одаривая жаром своего тела. Он ненамеренно заваливал их на себя, так как был крупнее и тяжелее, однако его непривычно придавило тяжестью мужского тела, бедро оказалось между обнаженных поджарых бедер Ламберта, обеими руками Эскель притянул своего теперь уже любовника к себе, переплетаясь с ним тесно и жарко. Жарко. Говорят, это один из самых действенных способов согреться. На ощущения прикосновений Эскель был горячим, ладони Ламберта опаляло этим зудящим чувством другого ведьмака, который был так покладист и ласков к рукам, в то же время натянут струной, использованной вместо тетивы. Ламберт никогда полноценно с другими мужчинами не спал и, если доводилось поваляться в обществе подобного себе, всегда сминал и доминировал без права выбрать сторону. Но то субтильные тонкотелые юноши с правильными нежными чертами лица, а здесь крупный и крепкий взрослый мужчина, только самому младшему ведьмаку волчьего цеха это совсем не мешало. Наоборот, от этой властности, с которой он наседал сверху, наклоняясь, рот наполнялся слюной жадности. Или от поцелуев, влажных и опаляющих рот, клыкастых, потому что кусался он с неистовством животного. В его движениях не было ни капли смущения, ни крошки неловкости, словно мужчина прекрасно знал, что делает и как делает. Да так оно и было, Ламберт всегда достаточно недурно владел собственным телом, и это сказывалось на его действиях в бою, впрочем, не только в нём, не считая воздействия алкоголя, когда вокруг нелепо рассыпались бутылки, а язык переставал помогать речи быть связной. И всё же он действовал по наитию очень во многом. Когда вплетал пальцы в чужие волосы, когда кусался и жаром опалял губы, когда ласково скользнул губами вверх по неровным изгибам застарелого шрама на лице, того самого, на который оглядывались несведущие и шипели, будто разозлённые коты, поражаясь мнимому уродству.       Можно было ли их назвать любовниками? Сейчас уже да, потому что если кто-то даст заднюю, это будет проломом хрусткого льда взаимоотношений, что установились спустя долгие годы притирания бок о бок. Позже - кто знает, Ламберт ненавидел загадывать и загадки тоже не очень любил. Он опёрся одной рукой на подлокотник для дополнительной опоры, теперь полноправно нависая сверху. Лизнул широким жестом полураскрытые губы, воруя с них дыхание, ладонь же легла на грудную клетку, пригладила, прислушиваясь к сердцу, большому и сильному, способному дать долгие годы жизни, если бы не обстоятельства их работы. Пальцы скользнули вниз, по изгибам мышц, по твёрдому животу, коснулись и кромки тёмных волосков подле линии ремня штанов. Он не чувствовал никакой неприязни к этому или личных трений сторон, когда уложил руку на чужую ширинку, приглаживая. В конце концов, Ламберт проделывал что-то подобное раньше, потому что ведьмакам, как известно, нечасто перепадает, чтобы отказываться от удовольствия. Своего, да и чужого тоже, так как мужчина ценил не только свои ощущения, но ему нравилось властвовать над чужими. Сжимать чуть крепче, пробовать пуговицу подушечками пальцев, поддразнивая, насмешливо приподнимая брови, наконец, буквально по ногти заскользнуть за пояс, лаская этой неопределённостью, только после наконец-то расстёгивая штаны и ничего с этим не делая, лишь властно забирая у Эскеля очередной поцелуй.       Эскелю нравилось смотреть, как Ламберт доминирует, какое выражение появляется на его лице, разглаживает вечно недовольную складку между бровей, убирает раздражение из взгляда, как он наслаждается своей властью и выглядит при этом настолько естественно и гармонично, будто был рождён, чтобы брать верх. Он улыбнулся сквозь поцелуй не снисходительно, но понимающе и повёлся, отзываясь на все колючие ласки и дразнящие движение. Приподнимая их обоих, Эскель одним движением сместился чуть вверх, чтобы полусидеть, потому что неосознанно желал видеть всё, что проделывал с ним Ламберт. Ему казалось, что их сейчас не остановит даже Дикая Охота на пороге. Ничего, подождут. Всё слишком хорошо, руки Ламберта, уверенные и славные, хозяйничают по его телу. Эскель, наконец, перестал ерошить загривок волка, наслаждаясь тем, какой Ламберт стал растрепанный и по-домашнему лохматый, пряди его коротких волос теперь непослушно стоят торчком и прилипают к скулам. Не дразня, он кладёт свою ладонь на член Ламберта, ощущая нежность кожи под своими грубыми руками, ласкает в несколько движений, недолго и тягуче, тут же приподнимаясь, целует живот чуть выше пупка, положив одну руку на сильную поясницу. Ему очень хотелось выразить хоть что-нибудь словами, назвать Ламберта хорошим, очень хорошим, убедить его в этом, даже понимая, что никому другому не пришло бы в голову назвать эту бестию так, разве что в полном бреду.       - Холера, - протянул ехидным насмешливым тоном Ламберт, только вот за этим он скрыл дрожь, что протянулась по телу искоркой, как брошенный в масляную бочку факел, едва чужая горячая рука змеёй обернулась вокруг члена. О, ему-то удобно было без штанов рассекать, а с Эскелем стало чуточку сложнее, ровно на пару долей секунд. Воздух между ними сплавился в единое целое, склеился в большую янтарную каплю, а время вокруг остановилось, оставляя только небольшой треугольник рыжего света и два сплетённых между собой тела, ищущих друг у друга ласки. Может они нуждались в этом, потому что все негативные эмоции были слишком болезненны, и нужно было хоть что-то хорошее. Может общее горе решило вскрыть старые чувства и новые раны, кто знает.       Младший ведьмак захлебнулся горячечным ощущением, но сдержался, на мгновение откидывая голову назад. Доверчивый жест, он вообще не любил открываться и позволять себе слабости, даже в постели, особенно в постели, где каждый особенно уязвим, но здесь он не сдерживался, потому как знал, что угрозы в данном конкретном случае нет. Отдать в несколько раз смелее и больше. Рука свободно скользнула за мнимую тканевую преграду, и мужчина только усмехнулся, остро пламя камина, уже постепенно гаснущее от сожранных почти до основания поленьев, очертило уголки его губ. Он насмешливо пророкотал что-то о “большом мальчике” пальцем пробуя головку, отчего Эскель фыркнул смущенно и довольно одновременно, и только после тягучим, медленным движением скользнул по стволу вниз, следом нетерпеливо дёргая на Эскеле одежу, потому что она, чёрт возьми, мешается. От влажных и властных прикосновений оба задохнулись, а потом зарычали, не сдерживаясь, понимая, что эхо разносит их голоса по всему замку. Ладонь Ламберта все еще ощущалась немного прохладной, по сравнению с жаром тела Эскеля, и это было очень хорошо и контрастно. На самом деле, Эскель еще не успел отойти от ласковых прикосновений к своему шраму на лице, такому успокаивающему и тревожащему одновременно. Слишком интимно. Он даже девицам не позволял такого, не отталкивал, но обычно брал за запястье и деликатно отодвигал любопытствующие пальцы. Интимнее, чем позволить забраться к себе в штаны. Но Ламберту он позволил, потому что тот знал, что это за шрам и какая именно болезненная история за ним стоит. Знал и понимал больше, чем кто бы то ни было. Волк проделал это настолько тактично и бережно, что щека Эскеля до сих пор ощущала успокаивающее тепло его губ. Так не похоже на Ламберта, на людях позволяющего себе грубые шутки про перекошенную физиономию собрата и «носи маску все время». Да, он запомнил. Но не обиделся, понимая, что собрат хохмит не со зла, скорее таким грубым образом пытаясь указать ему, что не нужно стесняться своего лица. Только дело было не в стеснении. Некоторые шрамы, почти как сердечные, даже после долгих лет зудят и ноют.       Эскель сильно прикусил собственное запястье, стараясь хоть немного оттянуть сладкое удовольствие, потому что всё вокруг: явная запретность происходящего, ощущение возможности быть обнаруженными в любой момент, умелые и неожиданно чуткие руки Ламберта, а главное, вдруг совершившееся в нем открытие - он так давно хотел именно этого, именно так, с ним - всё это ни коем образом не способствовало растягиванию процесса. - Тише, тише, - задохнулся он жадным вдохом.       Пахло теперь совершенно иначе, и это выжигало на веках обоих ведьмаков клеймо. Потом, кровью закушенных губ, вожделением, гормональной встряской, которая ничего не имела общего с обычным, традиционным сексом. Но здесь была терпкая химия, как вяжущее красное вино, самый сладкий и в то же время перечный напиток. Ламберт заскрёб пальцами Эскелю по плечу, взрыл ногтями кожу, не как какой-нибудь катакан, конечно, но белёсые следы остались. Очень тяжело было держаться, не задыхаться так шумно, что вся крепость сбежится на стук двух бьющихся сердец. Пришлось сильнее драть губы, ощущая кровавый привкус. Ламберт и без того был самым шумным ведьмаком их закадычной троицы, и это выражалось не только в умении ладно складывать ругательства. Горячая чужая рука обжигала, по венам и артериям растекалась чистейшая лава, способная приносить только удовольствие, бьющее по вискам и затылку. В этом ведьмак от собрата не отставал: пальцы были крепкими и хватка их сильна, но бережна, оглаживали отвердевшие вены, оттягивали слегка кожу, щекотали и вновь обхватывали плотным коконом, позволяя скользить вверх и вниз плавным, тягучим движением. Ламберт глухо зарычал Эскелю на ухо, согрел дыханием, прикусил мочку, потягивая, чтобы через мгновение вздрогнуть и почти стыдливо уронить в раскалённый воздух хриплый стон, тихий, да только в их влажной тесноте после торопливого "тише" это было особенно ярко, заставляя закусить щёку изнутри, вспыхнув в глазах мимолётной злостью. Низ живота натягивался и дрожал от удовольствия, словно внутри скручивался узел, жар окрасил скулы в девичий румянец притоком крови, но ничуть не стыдливым, ведьмак "боднул" носом чужую щёку и припал губами к губам, сминая очередным поцелуем.       Тише ни у кого не получалось, они распалялись все больше. Эскель лишь чуть замедлил темп, влажно и неспешно скользя ладонью по всему стволу, касаясь чувствительной головки, чтобы размазать выступающие горячие капли по всему члену. Он не знал, хорошо ли делает это, но судя по тому, как загнанно дышал Ламберт и как беспорядочно тыкался носом ему в щеку и шею, будто полностью теряя контроль над собой в какие-то мгновения, они были на правильном пути. Рваные жадные поцелуи по началу сухих губ превратились во влажные и глубокие, Эскелю нравилось поддаваться сминающим поцелуям, расслабляя рот и позволяя языку Ламберта творить с ним всё, что тот хотел, а в какой-то момент вдруг перехватывать инициативу, притягивая младшего за затылок, забирая контроль, вплетая пальцы в короткие волосы, и целовать уголки его упрямых губ, его скулы, тоже исчерченные длинными тонкими шрамами и подрагивающие в нетерпении веки. Странный день, который изменил так многое. Еще более странная и нереальная битва после битвы. Наваждение. Стоит глаза прикрыть и исчезнет, окажется шальным и беспокойным сном, после которого просыпаешься на влажных простынях и долго не можешь прийти в себя.       Ламберт царапался, как зверь, впивался в кожу, полосовал плечи, и все это лишь добавляло острого желания, и выбивало из горла рваные стоны. Ламберту нравилось. Таково сакральное знание, которое он получил здесь и сейчас. Ему нравилось всё, что делает Эскель, и он сам тоже, неожиданно, в новой плоскости нравился. Достаточной для того, чтобы развести удобнее ноги, опереться коленями о спальное место для крепости стойки. Тем более, когда её то и дело непрошенным гостем разбивала дрожь, делая всё острее, потому что происходящее было будоражащим, заставляющим торопливо гнать воздух сквозь лёгкие. Если у Эскеля и не было должного опыта, Ламберт не знал, то он быстро учился через непосредственную практику. Каждый их поцелуй был войной, в которой никому не суждено было проиграть в прямом смысле, но мужчина всё равно боролся, и когда его власть пытались попрать или вовсе забирали, он приглушённо вкрадчиво рычал, напоминая о собственных возможностях, как если бы чужие были какими-то другими. Нет, собственная рука продолжала гладить и ластить, размазывать по стволу предъэякулят, льнуть сильнее к горячей коже, когда по ней на пробу вверх потянулись деликатные кончики ногтей. Ламберт подавился воздухом и чужим языком, от неожиданности слегка его прикусывая, когда судорога зародилась в самой глубине тела. Оно само задрожало, разворачивая удовольствие спиралью в самом низу живота, то ли стон, то ли рык потревожил чужие губы, а острая пика удовольствия пронзила позвоночник, заставляя прогнуться в спине. Ведьмак даже не мог сказать, почему так скоро и жарко, просто убитый в середину сердца этой атмосферой и тем, как сильно ему понравился подобный неловкий опыт именно с Эскелем. Эскель прикусил губу, изо всех сил приглушая собственный стон. Он очень хотел бы пошутить на тему несдержанного «юнца» Ламберта, но сам настолько ходил по грани и держался из последних сил, что решил смолчать. Потом. Он припомнит ему это утром, когда они оба восстановят силы и можно будет лениво посмеиваться над произошедшим. Если они захотят посмеиваться. Но сейчас они оба слишком уязвимы и обнажены не только телесно, да и ему было не до глупых шуточек, честно говоря. Когда Ламберт со стоном излился в его ладонь, Эскель наконец отпустил и себя, наращивая темп и толкаясь бедрами быстрее и жестче, ему хватило трех движений, чтобы держаться стало совсем не возможно, а затем замер, отдаваясь властным рукам на какое-то очень тягучее мгновение, не дыша, не издавая ни звука излился горячей пульсирующей струей на их животы и руки.       Возможность шевелиться и управлять своим телом вернулась к нему далеко не сразу, он учился дышать заново. Эскель притянул к себе нежданного любовника и друга, которого еще потряхивало от пережитого оргазма и благодарно укусил в плечо, не зная как выразить свои эмоции иначе. А потом тихо рассмеялся, утыкаясь носом в черные волосы. Сколько им хватило? Три минуты? четыре? Ну точно подростки или полуярки бешеные и похотливые, но никак не матёрые волки. Он не знал, как сказать и стоит ли что-то говорить сейчас или лучше промолчать, ласково приглаживая обратно лохматые пряди и отчего-то теперь не заглядывая в жёлтые глаза. - Ты... в порядке? - Постыдный кошмар… Вообще-то Ламберт был куда более сдержан в постели с женщинами и мог занять их своим присутствием на долгие часы, а здесь он даже не мог предположить, было ли хоть с десяток минут. Он туманно подумал о том, что Эскель теперь все животики надорвёт, когда будет подтрунивать над этой ситуацией. Досадно самую малость, только мозг в черепной коробке сплавился до состояния дрожащего от удовольствия желе, потому как-то не хотелось думать о приземлённых вещах. Лишь гладить, чувствовать, ловить жадным взглядом момент чужого апогея наслаждения, когда дрожь передаётся от члена к руке, а ладонь собирает тягучую горячую вязкость. Как пошло в самом деле, но Ламберт всё ещё не ощутил какого-то противоречия или отторжения в себе, к тому же "наследили" тут они оба сейчас.       Дыхание никак не желало восстанавливаться, сердце щекотало изнутри грудную клетку, в голове было горячо, а под коленями по-дурацки ослабло, делая его уязвимым. С другим любовником(цей) он бы не позволил себе подобной крамолы и безалаберного отношения к безопасности, но это же Эскель, он... свой. Ламберт уложил голову ему на плечо, жадно втягивая носом воздух, пытаясь восстановить ритм дыхания. Между ними всё ещё было жарко и теперь влажно, стыдно и интимно, он облизнул губы и щекой вжался в плечо, смаргивая тягучее горячее ощущение, что продолжало лениво облизывать низ живота. Послеоргазменная нега, расслабляющая и изничтожающая любую деятельность на корню. Кажется, даже спустись сейчас кто вниз, Ламберт бы и не дёрнулся прикрыться и сокрыть то, чем они только что занимались. Чужое мнение для него никогда не имело особого значения. Ведьмак прислушался к дыханию рядом, отёрся кончиком носа о влажную кожу, вспоминая, как нужно правильно пользоваться речевым аппаратом. - Знаешь, скажу единожды, но повторил бы как-нибудь. Эскель всё не мог стереть дурацкую улыбку с лица, особенно когда любовника распластало по его груди. Легко коснулся губами бьющейся на виске беззащитной жилки и сотню раз мысленно согласился. - Да... так давай повторим. Как-нибудь, - сказал он осторожно, а затем фырнул куда-то в ухо Ламберту, - Нам придётся идти мыться заново. Ты умеешь создавать порталы? Потому что это жопа... я не дойду. Эскель не встал бы сейчас на ноги при всем желании, не смог. Он не хотел, чтобы Ламберт шевелился тоже. - Нет, Эскель, ни порталы в жопу, ни обычные я создавать не умею, хоть и примерял чародейское платье. Оба посмеялись приглушенно, Ламберт лениво потянулся, не сдвигаясь со своего места, приподнялся плавно, но уже с леностью сытого хищника, заблестев золотистыми глазами, такими же, что и у собрата по оружию. Эти странные и поверхностные разговоры никак не могли заглушить разрастающегося в грудной клетке тёплого ощущения. Эскель не смог бы сформулировать его сейчас - мозг отказывался соображать - но интуитивно чуял: это не просто последствия тяжелой атаки на Каэр Морхен, в которой они оба дрались на пределе своих возможностей и выжили чудом. Да, это нечто было в нём гораздо раньше, неосознанным и заглушаемым, чем-то таким, что проще было не замечать, закрывать на ключ и никогда не заглядывать в эту потайную дверь. Он не был уверен, ощущал ли нечто похожее Ламберт. Сейчас Эскелю было достаточно просто наблюдать, сквозь полуприкрытые веки, как эта сжатая пружина наконец-то расслабилась, угомонилась и притихла на плече.       Ведьмаки лежали лениво, всё больше концентрируясь на дыхании и сердечном ритме, который находил своё уверенное равновесие. После моментов бурной деятельности напала свинцовая усталость, каждую мышцу охватила невероятная лень, приправленная довольством. Ламберт подумал, что Эскель невероятно прав: идти снова отмываться не находилось сил или желания. Не вырываясь из рук, он почти немыслимо извернулся и едва на кончики пальцев подхватил полотенце, с которым пришёл до того, как укрыться мехом. Он был обстоятельным в своих действиях и на самом деле заботливым, когда сначала вытер себе и Эскелю руки, после собирая потёки семени с животов без какого-либо смущения. - Странно, - разморено улыбнулся старший ведьмак ассиметричной улыбкой, - В жопу ты как раз шлёшь профессионально. Ламберт довольно зафыркал в ответ на шутку, прищуриваясь. Чего уж там, острота языка в нём была тем единственным абсолютом, что не требовал никакой заточки. И Ламберт ничуть не смущался. Он и так не был девицей на выданье, чтобы стыдиться, а теперь что-то личное требовало позаботиться и через этот жест выразить благосклонность и, пожалуй, благодарность. Так волки вылизывают друг друга, убивая личным запахом чужеродный дух, намертво приставший к шкуре. Он очень отвлекся на ласковые касания, потянулся следом и все еще наслаждался ими, был расслаблен настолько, что позволил Ламберту позаботиться о себе, отчего тут же немного смутился. - Не стоило... я бы сам мог... Эскель не уточнил, что именно он бы мог сам, подумал, действительно, мог бы, и всё остальное мог бы, но разве это было бы настолько хорошо? Он чувствовал, что ему несомненно оказана особая честь, что ему - Эскелю - за какие-то неведомые заслуги перепало увидеть самого язвительного и саркастичного ведьмака, страшно сказать это слово, заботливым. И эта забота предназначалась ему. Ламберт только цыкнул в ответ на чужие блеяния, без слов настояв на реализации собственных пожеланий. Без преувеличения, это было очень приятно. Ламберт проделывал всё так естественно, будто все это было само собой разумеющееся, влажное полотенце приятно холодило разгоряченную кожу. - Иди ко мне, - Эскель был немногословен, и очень просто потянулся навстречу, когда Ламберт закончил вытирать их, - Иди. Ему хотелось обнимать этого невозможного человека, хотя бы в эти мгновения, пока можно, пока он позволяет, и границы между ними стерты и размыты только что пережитым вместе оргазмом. Сообразив, что сейчас их обоих вырубит прямо так, Эскель потянулся к соседней лежанке и придвинул ее одним сильным движением, чтобы получилось более просторное спальное место, вытащил из-под них одеяла и набросил сверху, в основном на своего мерзлявого собрата, которого собирался замотать еще и в притащенные им шкуры. Ламберт посмотрел искоса, прислушиваясь к зовущему тону. Непривычно. Обычно он не оставался с партнёрами даже на всю ночь, отдыхал малость в кошачьей лени и сваливал, убедившись, что пассии в одиночестве ничего не будет угрожать. Возвышенными отношениями он и вовсе не связывал себя. Однако сейчас хотелось довериться, и Ламберт последовал этому желанию, бесстыдно, то есть всё ещё обнажённый, укладываясь рядом. Будучи противником холодов по натуре, ведьмак не имел привычки скидывать с себя одеяла, чтобы случайно показать какому-нибудь непрошенному свидетелю что-то постыдное, к виду же его, жмущегося к старшему собрату за теплом, все подавно привыкли. Вот и сейчас Ламберт действительно прильнул, совершенно спокойно, с доверием прикрывая глаза. Свинцовая размеренная усталость пронизала мышцы вдоль и поперёк, ладонь сама же нашла чужую грудь, прижимаясь там, где билось сердце. Наконец-то было тепло, и пусть одеяла и шкуры имели весомую долю успеха, Ламберт по своему пожеланию прижался к Эскелю сильнее, совершенно вольготно сплетая с ним объятия, а тот был достаточно горячим, чтобы согревать. Эскель раскрыл объятия, прижимая к себе, принимая целиком и полностью, таким, какой он есть. Всё-таки еще ночь, хоть и уже не такая непроглядная, и верхушки деревьев наверняка уже розовеют. Эскелю хотелось думать, что ночь, а ночью позволительно многое. Иногда даже самые глупые слова и самые открытые эмоции. Те, что днём опять скроются под масками, возможно, уже не такими плотными, но все равно, таких глупостей он себе говорить уже не позволит, а Ламбрет и слушать не станет. Отмахнется, отшутится. Не зло. Для Эскеля у него какой-то особый яд: разбавленный в сто крат. Но днём на это не хватит слов. Но ведь не ушел, и не уполз досыпать куда-нибудь ближе к камину, не стал шифроваться перед остальными, не стал даже натягивать штанов – сейчас в Ламберте не было ни грамма фальши, а потому можно спросить. - Почему ты не даешься в руки? - Эскель понимал, как странно это прозвучало, ведь собрат уже целиком и полностью был в его руках, - Нет... Другое... Почему ты пытаешься контролировать всё? Сонливость диктовала свои условия, заставляя расслабиться, убаюкаться в тёплом приятном коконе, в котором можно было не ожидать подвоха. То было умиротворяющим чувством, отгоняющим кошмар, что произошёл ранее, ещё днём. Они подумают об этом завтра. Сейчас же, размеренно дыша, можно было ощущать, как сон посыпает своим серебристым песком веки, уговаривая уснуть и проспать хоть пару часов до окончательного торжества рассвета, когда все наверняка поднимутся, начнут ходить, источать запахи, из-за которых любой чуткий ведьмак наверняка проснётся. Ламберт бы уснул, если бы не начал говорить Эскель. На первый вопрос он насмешливо приподнял бровь, потому как находился в чужих объятиях чуть ли не целиком. На следующий -отстранился немного, змейкой выскользнул из рук, чтобы приподняться на руке, присесть. Между ними всё ещё было одеяло, а снежным сугробом накрывали шкуры, сохраняющие жар в небольшом «шалаше» для двух ведьмаков. Ламберт уставился на Эскеля с ожиданием, сначала с нотками знакомого всем и каждому раздражения. Будь это не старший брат по цеху, младший уже разошёлся бы какой-нибудь ворчливой руганью, недовольно фыркая, но сейчас его гнев утих. Эскель никогда не стремился задеть его, унизить или ударить побольнее, потому с оскалами можно было и повременить, если разговор не выйдет в нелицеприятное русло. - Потому что если всё контролировать в своей жизни, никакой говнюк не придёт и не перевернёт её вверх дном, - хмыкнул ведьмак, поскребя пальцами по колючему подбородку. – Знаешь, после секса обычно курят или дрыхнут, но у тебя другая история. Ламберт хохотнул, он сказал это в достаточной степени беззлобно, чтобы не обидеть. Протянул руку и медленно вплёл пальцы в чужие волосы, слегка стряхивая пряди назад, обнажая лицо. Эскеля можно было назвать своеобразным, но на самом деле он был красив. Далеко не многим было дано разглядеть эту красоту, но Ламберт обычно был крайне внимателен к окружению. - Так надо. Мы ведьмаки, считай, вокруг нас нет друзей. Исключения редки, мне ли тебе рассказывать. На жизненном пути мы одиноки, но это и неплохо по причинам, которые я тебе уже сказал. Я не хочу, чтобы кто-то видел, что там у меня внутри. Ну, кроме кишок и костей, само собой, - он на мгновение закатил глаза. – Там, внутри, Эскель, что-то есть, пусть все пытаются убедить меня, что нет. И когда ты привязываешься к людям и открываешь им там что-нибудь, они могут или предать, или… умереть. А ты потом возись с последствиями. Нахер. Эскель жмурился, наслаждаясь тёплой лаской, когда рука Ламберта погладила по волосам. Разлепить глаза становилось всё сложнее. Задавая этот личный вопрос, он боялся, что Ламберт не ответит, но тот ответил на удивление обстоятельно, и каждое слово легло согласием на эскелеву душу. Да, все именно так и было, и сам старший волк тоже никого не подпускал, был скрытен и немногословен, и зачастую просто избегал любых душевных зацепок. Не говоря уже про то, что смерть поджидала их брата ведьмака на каждом повороте, так что путь одиночки казался самым разумным. А семья была только здесь, в крепости Старого Моря. И всё же, его вопрос был не совсем об этом. - Понимаю, - кивнул он и, протянув руку, погладил большим пальцем шрам, идущий через бровь, затем коснулся горделивого подбородка, в совсем лёгком и безопасном намёке на властный жест, - Всё это так, Ламберт. Только я о другом, - он сглотнул, собираясь с мыслями, чтобы не звучать слишком пошло, - Нет, не подумай, это заводит безумно, когда ты такой. Но я заметил, что это решительно важно для тебя - доминировать… холера, лучше мне заткнуться, а то я опять начинаю гореть. Он поторопился высказать последнюю мысль, чтобы друг внезапно в горячности своей не решил, что Эскель на что-то претендует, претендует занять его позицию, решать и делать выбор за него. Нет, он не думал об этом, слишком хорошо было отдаваться этим решительным рукам, на время отключать вечно контролирующий все мозг, быть с тем, кому можно безоговорочно доверять. Ему же, Эскелю, хотелось быть рядом и по своему обыкновению приглядывать за младшим собратом, порой тормозить его буйные порывы, незаметно выводя их обоих в разумное русло.       Хоть сейчас и было не совсем удачное время для подобных воспоминаний, они накатывали сами, не осознанными, лёгкими проходя мимо утомленного сознания, оставляя только нечеткие расплывчатые образы. Он вспомнил, как в юности младшего бесило, когда Эскель следил за ним. Нет, конечно, это не было слежкой в полном смысле этого слова, но когда Весемир отправлял своих ведьмачат на разные задания, частенько негласно поручая младших старшим, Эскель всегда выбирал Ламберта, который то и дело ввязывался в какие-то неприятности, ругался с крестьянами ближайших поселений из-за какой-нибудь ерунды, рискуя нарваться на вилы, лез в гнезда накеров в одиночку без должной подготовки, бесил и огрызался, но все равно нравился Эскелю чем-то. Наверное, постоянно бьющей из него жизнью. При всех недостатках своего характера, Ламберт всегда источал такую уверенность, которой никогда не было у осторожного Эскеля. И эта уверенность помогала старшему двигаться дальше в своем ведьмачьем мастерстве.       Ламберт склонил голову к плечу, ощутив интерес, пощекотавший где-то под грудной клеткой следом за чужой неловкостью. Пахло смущением. Им самым, он хорошо узнавал эти характерные нотки, смешанные с отголосками былой похоти, что вспыхивала между ними. Стало ещё более интересно. Ламберт позволил себе улыбнуться как-то особенно заманчиво, не без своей природной привлекательности. Конечно, красавцем он никогда не числился, но определённый звериный шарм имел, которым пользовался на всю катушку. Вот и сейчас мужчина прищурился, и зрачки жёлтых глаз сузились до размера двух иголок, прошивающих жидкое золото. Приблизился томным, мягким движением, с каким переступает по подлеску волк, позволяя пружинистым лапам ладно перекатываться мышцами под плотной шкурой. Эскель смущался по-своему, но почему-то Ламберт воспринимал его почти как собственную добычу, которая вот-вот сдаст оборонительные позиции. Так близко-близко, что почти на кончике языка. Ладони коснулись его щёк, и были они холодны даже при том тепле, что сохранялось между ними в тесном хитросплетении одеял и шкур. Огладили большими пальцами по скулам, заставляя приподнять голову вверх. - У тебя занятный интерес, не ожидал, - усмехнулся ведьмак уголком губ и медленным движением кистей скользнул на затылок старшему собрату, вплетаясь в тёмные пряди волос. – Думал, ты о чём-то более патетическом, вечном, а тебя всё к земному, знакомо. Ламберт забрал у него поцелуй, прижался губами к губам, стягивая волосы тугим захватом, приглаживая сначала чужие губы кончиком языка, как если бы хотел успокоить, а после прикусывая, втягивая в новый виток борьбы, состоящий из столкновений языками и хриплого дыхания, разделённого одним выдохом на двоих. Было хорошо и жарко, да чего уж там, даже низ живота заскребло снова, коготками прошлось по натянутым мышцам, заставляя кусаться яростнее, ласкать этот горячий рот, подчиняя себе в этой небольшой игривой борьбе. Казалось, он целовал так, чтобы у Эскеля не осталось больше вопросов, превращая каждое касание в сладкое подобие борьбы. Отстранился рывком, облизнулся довольно, заблестел глазами жёлтыми с особенным удовольствием, только после укладываясь обратно, возвращаясь к бережливым объятиям. Вполне себе уютная постель, чтобы провести в ней несколько часов крепкого сна. - Хорошо, раз уж тебе интересно, попробую объяснить, - очертил пальцами по груди ведьмака мужчина, задумчиво поджимая губы. – Так уж вышло, что пока вы с красавчиком ходили гонять ваших первых куролисков пинками под пернатые задницы, я только учился не охреневать от того, как мир вокруг шумит и воняет. А если серьёзно, то тяжеловато быть самым младшим волком в стае, если ты не заметил. Особенно когда в свете произошедшего всякого дерьма, которое прошлось по всем последующим поколениям. О, да я завидовал. Хотел догнать вас обоих. И чтобы от меня наконец-то отъебались с синдромом няньки для балбеса, переставая караулить по кустам и читать длинные нравоучения о том, почему нельзя бросать в щенков виверны камни, чтобы матушку выманить. В общем, мне предстояло многому научиться, чтобы в своей среде выбить место вожака, того, с чьим мнением будут считаться, к кому прислушаются и у кого вытащат изо рта сиську. Это, знаешь ли, сказывается на многих чертах характера. Ламберт успокоился и расслабился снова, поглядывал лукаво, больше без тени колкого раздражения, даже разок прижался губами к чужому плечу и куснул, оставляя из зубов на коже чудное полукружье. Эскель слушал молча и ни разу не перебил его объяснения, прислушиваясь так же к ровному и необычайно умиротворенному биению их ведьмачьих сердец. И лишь один раз ласково и совсем чуть покровительственно хмыкнул, когда Ламберт заговорил о своем давнем желании выбиться в вожаки стаи. От осознания того, что Ламберт не стал насмехаться над его вопросом - ну почти, разве что совсем немного, - и от того, что Эскель получил максимально честный, насколько это вообще с ним возможно, ответ, в груди разливалось приятное тепло. - Нам обязательно нужно поспать хотя бы пару часов, - произнёс он после задумчивого молчания, хмурясь и разглядывая янтарный отблеск смотрящих на него глаз, - А то завтра ты вставишь всем пиздюлей по самые помидоры за то, что шумят и жрут над ухом, я тебя знаю. По правде говоря, Эскель надеялся, что вымотанные эмоционально и физически защитники крепости поспят сегодня подольше, и он еще успеет проснуться до общего сбора и замести все следы и запахи. Геральт, конечно, и из башни уже почуял животный запах секса, ну да ладно, но ведьмаку не хотелось, чтобы остальные тоже лезли в их относительно личное пространство. - Да, потому что шуметь по утрам на весь дом, бегать и шумно жрать – это, Эскель, свинство. Но Эскеля уже унесло в приятную и непреодолимую дрёму, которая плавно перетекла в глубокий и самый спокойный за последнее время сон.