Любовник крови

— Ты с Юлей целовался хотя бы? — он усмехнулся и откинулся поудобнее на спинку дивана, вытянув руку по ней так, что мог касаться моих волос. С Юлей из параллельного класса, одной из первых красавиц школы, я встречался в этом году. Так принято для поддержания  своего статуса. Если ты не встречаешься с девушкой, значит, с тобой что-то не так, и потому положение твоё сомнительное, даже будь ты самым красивым в глазах школьной общественности. Наличие девушки рядом является необходимым штрихом для завершения образа.  Мы с Юлей считались самой популярной парой в школе и поддерживали своё реноме свиданиями на переменах.  Мы обычно сидели где-нибудь особняком, как настоящие влюблённые, и целовались, либо стояли, обнявшись, в компаниях. В школе всё проще, чем во взрослой жизни. Ты обнимаешь девушку за талию и тем самым ставишь на ней клеймо "занята", никто не посмеет претендовать на неё.  Невзирая на славу красавицы, в личных отношениях Юля вела себя скромно и являлась  девственницей, как призналась сама. Поэтому не требовала ничего сверх поцелуев, хотя, возможно, ждала более смелых шагов.  Но я тогда не созрел достаточно, чтобы испытывать сексуальный  интерес к ней, и оттого в кругу одноклассников, когда все начинали хвастаться любовными похождениями, глубокомысленно молчал. Окружающие были уверены, что у нас с Юлей всё уже было и есть.  — Ещё бы, — ответил ему небрежно.  — А ты умеешь? — спросил он насмешливо, приподняв бровь. — Не очень, но Юля не жаловалась.   Его не стеснялся и мог свободно  признаться в таких вещах. Он одобрял мои отношения с Юлей и даже давал ключи от своей квартиры для свиданий с ней.  — А чего так? — он засмеялся. — Мало практики? — Мы с ней на переменах только видимся. С кем практиковаться? Не с Васей же, — хмыкнул я, представив себе смешную картину, как мы с моим школьным другом целуемся, и оба не умеем делать это правильно. — Некоторые на помидорках тренируются, — загадочно ответил он. — Ну да, правда, что ли? — я повернулся к нему, чтобы понять по его лицу, шутит ли он.  — Да, — он потеребил мне ухо, провёл пальцем по щеке и коснулся губ.  — Не люблю помидоры, — ответил ему.  Когда я говорил, он не убирал палец, и получалось, будто я тихонько посасывал его, а он слегка совал его мне в рот.  — Хочешь, научу тебя целоваться? — спросил он, когда я отстранился со словами "убери свой палец, ты его мыл?". — Серьёзно?! — мне стало смешно, это было что-то новенькое. Он многому меня учил, но подобное предложение поступало впервые. — Да, и ты будешь целовать Юлю так, что она голову потеряет.  Это стало весомым аргументом. — Ну, давай попробуй, — я с энтузиазмом развернулся к нему, строя предположения, как это будет происходить. Мы как-то с одним школьным приятелем ещё в пятом классе пробовали научиться целоваться друг с другом, но затея закончилась дракой. Он похлопал по дивану, показывая, чтобы сел ближе. Сам же расположился вполоборота ко мне и ждал с насмешливым выражением на лице.  Нас разделяли сантиметров пятьдесят, и я преодолел их одним движением. Его колено упёрлось мне в пах.  — Так неудобно будет. Садись на меня, — предложил он. — Я тебе что, девочка? — ответил ему, вспомнив, как Юля забиралась мне на колени и обнимала за шею.  — Всё же двигайся ближе, — он выпрямил ногу и я сел на его бедро. — Расслабь губы, приоткрой рот, — большим и указательным пальцами он сжал мне щёки.  Я видел его приближающееся лицо, светлые серые глаза с огромными сейчас чёрными колодцами зрачков, тёмные стрелки ресниц, и испытал некоторое волнение, даже смех прошёл, хотя секунды назад находил происходящее забавным.  — Глаза прикрой, — прошептал он. Повиновавшись, я стал ждать. Сначала последовало лёгкое прикосновение, затем твёрдые губы обхватили нижнюю губу, выпустили, затем верхнюю.  Он словно играл, попеременно лаская губы, но не проникая языком мне в рот.  Что я чувствовал, зная, что сейчас  целуюсь с парнем, да к тому же намного старше себя?  К своему удивлению, возбуждение, пока смутное.  Смущения или отторжения не возникало, хотя я предполагал, что будет неприятно  целоваться с ним из-за щетины. Но он был гладко выбрит. К тому же я давно привык к нему, его прикосновениям, объятиям. Мы много времени проводили вместе. Он возил меня на тренировки, если у него появлялась возможность, забирал после занятий, мы играли в футбол, катались на машине, он учил включать зажигание без ключа и объяснял, почему это не нужно делать. Мы часто сидели на этом диване, касаясь друг друга плечами, и смотрели фильмы. Одним словом, он не являлся чужим. Мысли, что происходит что-то не совсем правильное, тоже были. Я прекрасно знал, что парни не должны целоваться, если они не геи, но успокаивал себя тем, что он просто учит меня, что мы делаем это не для собственного удовольствия. Признаться честно, я думал пару раз, каково это было бы поцеловаться с ним. У него были твёрдые ровные губы и они невольно обращали на себя внимание. Кроме того, он очень нравился мне как образец для подражания. Ещё я был неравнодушен к красоте вообще, и его внешность тоже нравилась. Неожиданно он обхватил мои губы своими полностью и принялся просовывать между ними язык. Обеими руками в это время крепко удерживал меня за затылок и прижимал к себе. Его язык проникал всё глубже, и я испугался, что начну давиться, но он остановился, стал лизать кончик моего языка. Мне это не понравилось, было щекотно. Он это почувствовал и отступил. Мы целовались без языков. Это возбуждало всё больше, и я не открывал глаза, чтобы не было стыдно смотреть на него. Кроме того, с закрытыми глазами каждое прикосновение ощущалось острее.  Он гладил меня по спине, по затылку, проводил ладонью по щеке.  Коленом я чувствовал его эрекцию. Это было знакомо и не особо смущало. Мы обычно отрабатывали приёмы или дрались в шутку у него дома, и я нередко оказывался под ним на ковре, прижатый тяжёлым телом к полу. Он объяснил давно, что это физиологическая реакция, не нужно обращать внимания и стесняться. — Чувствуешь? — поцелуй прервался, и его рука положила мою на вздыбившуюся ширинку. Под ладонью было очень твёрдо. Второй рукой он потрогал мой пах. — У тебя тоже стоит. Он взглянул мне в глаза. — Хочешь посмотреть? — прозвучало тихо. Это была опасная территория. Я прекрасно понимал, о чём идёт речь. Так далеко мы никогда не заходили. Все его прежние объятия и ласки преподносились как дружеские. Во всяком случае, я не чувствовал в них эротизма и его не воспринимал в ином качестве, кроме как старшего друга. Его член я видел несколько раз. Не то чтобы он намеренно скрывал или показывал его, нет, видел случайно, когда он переодевался. Мысленно я сравнивал его член со своим. Сравнение было не в мою пользу, разумеется, но шанс достичь таких же параметров имелся, и это меня успокаивало. Конечно, я мог ответить со смехом: "Хочешь показать мне свой стоячок? А зачем? Отсасывать я всё равно не буду", как мы обычно болтали в школе, поддевая друг друга с одноклассниками. Но сейчас подобный тон казался совсем неуместным, у меня бы язык не повернулся так шутить. Он хотел продемонстрировать свой половой орган в состоянии эрекции. И мне в душе хотелось увидеть это, но было стыдно признаться. И всё же любопытство победило. — Хочу, — ответил ему. Он, по-прежнему не сводя с меня глаз, расстегнул "молнию" на тонких хлопчатобумажных брюках, затем двумя руками — ремень. Ширинка разошлась в стороны, удерживаясь пуговицей, которую он быстро выдернул из петли. Под брюками выпирающий бугор был обтянут трусами. Он потянул их вниз. Показались тёмные волосы на лобке, затем ствол члена, который показался мне неестественно толстым. Он продолжал медленно тянуть ткань, обнажая свой орган, пока тот не вырвался полностью на свободу, спружинив и закачавшись. Наверно, у меня было очень удивлённое лицо, потому что он тихо рассмеялся. А удивляться было чему. Чужой эрегированный член видел впервые и потому поразило всё: и багровые оттенки крупной глянцево-блестящей головки, и агрессивная, как мне показалось, форма, и размер. Никогда не думал, что он может быть настолько большим — одновременно и толстым, и длинным. Из медицинской энциклопедии давно знал, как происходит традиционный половой акт, и невольно задался вопросом, как же он занимается сексом, ведь невозможно ввести такой член в женщину. А в мужчину тем более — о гомосексуальных отношениях также был осведомлён. — Покажешь мне свой? — прозвучало очень тихо, почти шёпотом. — Не разговаривай со мной, как с идиотом, — грубо ответил ему, чтобы скрыть смущение. Действительно, обычно мы с ним не церемонились, говорили нормально, а теперь он сюсюкается, как с девчонкой. Это вызывало неловкость. Он продолжал молча ждать. Вздохнув, будто с неохотой, я слез с него и, стоя у дивана, взялся за ремень на брюках. — Позволишь? — он убрал мои руки и расстегнул ширинку. Я смотрел на его движения. Он ловко выпростал мой член из трусов, просто завернув их вниз двумя руками. А потом коснулся большим пальцем отверстия в головке, из которого выступала блестящая влага. Он растёр её и, поднявшись с дивана, встал напротив. Его толстый ствол покачивался. Он взял его рукой, подвинулся ближе, второй обхватил мой восставший орган, который на фоне его дубинки казался игрушечным, и прижал их друг к другу. От его прикосновений тело словно пронзали сотни электрических импульсов, которые хаотично устремлялись во все стороны так, что я чувствовал, как у меня шевелятся волосы и покалывает губы. Наши члены тёрлись скользкими мокрыми головками, и у меня пересохло во рту. Он задрал мне футболку и прижал к себе, обхватив за талию и приподняв из-за разницы в росте. Обнажённая головка прошлась по жёстким зарослям на его лобке. Это было слишком сильно, я изнывал от желания, забыв о стыде. Он взял мой член и несколько раз провёл текущим концом по своему бедру, по ткани брюк. Я застонал, не выдержав, и ухватился за его рукав, чувствуя жар в теле, который начинался где-то на спине и распространялся по плечам, шее, груди. Лицо тоже начало гореть. Его член от каждого движения тёрся и мазал мокрым мне живот. Хотелось срочно сделать что-то, чтобы прекратить эту невыносимо сладкую муку. Ворваться куда-то, разрушить, уничтожить, но только не стоять так в невозможном бездействии. Он чуть отстранился, сжал оба ствола вместе и принялся двигать ладонью. Я уткнулся лбом в его плечо и, закусив губу, старался терпеть молча. Когда то, что надвигалось постепенно, вдруг накрыло жарким туманом, в глазах стало мутно и резко ослабели колени. Если бы он не держал крепко, я бы свалился на пол, совершенно не контролируя себя. Несколькими пульсирующими толчками из члена вырывалась сперма. Я чувствовал горячую ладонь, растирающую её по стволу. Он опустил меня на диван, поцеловал и вышел. Я полулежал, прикрыв глаза. Так хорошо мне никогда не было, хотя я знал, как доставить себе удовольствие. Испытанные прежде оргазмы не шли ни в какое сравнение с тем, что произошло сейчас. Юля тоже ласкала меня руками, но очень неумело. Она больше мучила, пытаясь сделать хорошо, и с ней не удавалось достичь разрядки. Приходилось доделывать самому. Лишние сейчас мысли о неправильности случившегося я пока задвинул, вновь переживая в уме невероятно приятные ощущения. Он вернулся, уже застёгнутый. Принёс полотенце, склонившись, обтёр меня от спермы. — Как ты, маленький? — отложив полотенце в сторону, сел рядом. — Не называй меня маленьким. — Тебе хорошо? — он убрал мне волосы со лба, пригладил их, и, не убирая руки, медленно провёл по уху, щеке, шее. Я чувствовал, к чему всё идёт. Он приподнял мне подбородок и склонился к губам. — Ты же собирался учить меня целоваться. Что это было? Он всё же поцеловал, а затем, отстранившись, застегнул мне брюки. Я ждал ответа. — Тебе понравилось? — спросил он, глядя как будто с надеждой. — Понравилось, — признался я, отведя взгляд, — но так ведь нельзя. Он вздохнул. — Знаю, малыш. — Не называй меня малышом. Помолчав, он добавил: — Ты не можешь себе представить, как я этого хотел и мечтал об этом. — Ты дурак, что ли? — я уставился на него с удивлением и даже страхом. Он снова вздохнул, глядя в сторону. — Ты можешь выдать меня, если решишь, что так правильно. Не представляю, что со мной сделают родители, если узнают об этом. Но я не жалею, — он повернулся ко мне и взял за руку, — ты не поймёшь, назовёшь извращенцем, но всё же скажу. Я давно этого хотел. И каждый раз, когда мы с тобой тут боролись, очень хотел коснуться тебя открыто, а не так, будто случайно, как я обычно делал. Хотел поцеловать, но не решался даже в шутку. Скажу честно, всякий раз, когда ты лежал здесь на полу, я с ума сходил, так хотелось раздеть тебя и ласкать. Мне стало не по себе. Я не боялся его, но это признание было слишком неожиданным, вызывало много разных мыслей, каждую из которых следовало рассмотреть со всех сторон. — Надо уроки делать, — я встал и пошёл к двери. Уже выходя из комнаты, оглянулся. Он сидел напряжённый и смотрел на меня. Мне стало неловко и некомфортно. Я накинул в прихожей куртку и вышел. Пока спускался в лифте, думал, но времени было слишком мало, чтобы прийти к какому-то определённому мнению. Серьёзное событие, значит ночь будет бессонной. Толкнул дверь подъезда, апрельский вечер дохнул прохладой, пришлось застёгиваться на ходу и накидывать капюшон. Под ботинками изредка хрустел ледок. Днём таяло и весело звенела капель, растекаясь по асфальту ручейками, а к ночи подморозило. Я сунул руки в карманы и зашагал к дому, лавируя между толпами прохожих, что шли от метро. Отец ещё не вернулся. Я сообщил маме, что не голоден и пошёл к себе. Сел делать уроки, но ничего не шло в голову. Снова и снова вспоминал то, что случилось. Его признание вызывало неоднозначные мысли. Неловкость, стыд, даже страх, и в то же время волнение и какую-то глупую гордость оттого, что мой старший друг, взрослый парень, достигший определённых высот в спорте, имевший хорошее образование, офицерское звание и начавший военную карьеру, испытывал ко мне, школьнику, влечение. Но более всего занимало мои мысли полученное удовольствие. Эти разряды тока, которые шли буквально, как мне казалось, из головки члена, ставшей невероятно чувствительной, пронзали всё тело молниями. Я задавался вопросом, как это возможно, ведь я делал то же самое, но оргазм никогда не был настолько острым. А ещё ржавым гвоздём свербило жгучее сомнение. Ведь то, что мы сделали, вышло за рамки дружеского баловства. А самое главное, не значит ли это, что я стал гомиком, как мы называли таких в разговорах в школе. И ещё — я не хотел об этом думать — не является ли он гомиком, ведь он предложил мне показать свой член и посмотреть мой, а настоящие мужчины так не делают, только презренные гомосеки. Ответ напрашивался сам собой, и это мешало, как камешек, попавший в ботинок. Его образ не должен быть опорочен. Я мучился в сомнениях и ничего не выучил, потому что смотрел в учебник, а перед глазами вставали волнующие воображение картины. Вернулся отец со службы. После ужина он обычно проверял домашние задания, сначала у младшего брата, потом у меня. Проверка тетрадей у брата-второклассника была номинальной, ради приучения его к дисциплине и порядку, потому что мама днём делала с ним уроки. А вот меня он допрашивал основательно. Письменные задания я старался сделать сразу после школы, а устные учил чаще всего вечером, после секций и занятий. Испугавшись, что не успеваю выучить, я принялся с удвоенным усердием читать заданное. Отец остался недоволен и велел мне утром пересказать ему то, что не выучил сейчас. Такое было не в первый раз. В итоге часть ночи я учил уроки, другую часть размышлял, что делать, и в школу пошёл невыспавшийся и раздираемый противоречиями. От Юли бегал все перемены, но перед последним уроком она меня поймала и предложила погулять. Она знала мой график внешкольных занятий и сегодня было окно. Я отговорился, что поеду к бабушке с дедом и останусь у них. Потом вспомнил, что у меня в сумке шоколадка, сходил в класс и принёс ей. Мама считала, что за девушкой нужно ухаживать, дарить ей подарки, не дожидаясь повода, поэтому она выделила дома полку в шкафу в кухне, клала туда плитки шоколада, красивые коробки конфет, открытки и всякие побрякушки и сказала мне, чтобы я брал оттуда что-нибудь для Юли. Но я постоянно забывал, если мама не напоминала утром. После случившегося было бы логичным держаться от него подальше. Но назавтра я вновь отправился к нему, ближе к вечеру после занятий. Воспоминания о полученном удовольствии держали на крепком крючке. Хотелось испытать это снова. Он к этому времени обычно возвращался со службы домой, если их не отправляли в командировку. Он открыл мне и пропустил в прихожую. — Хочешь есть? — спросил, когда я разулся и снял куртку. — Я поел дома, — ответил ему, прошёл в комнату и сел на диван, избегая смотреть на него. Он подошёл, сел рядом. Мы помолчали. Я чувствовал его взгляд. — Что скажешь? — спросил он тихо. Что сказать, я не знал, вернее, знал, но не мог произнести этого вслух. Как жаль, что люди не имеют дара чувствовать мысли других. Ведь мысли и слова — не одно и то же. Слова слишком топорные и нередко вся красота и тонкость мысли, промелькнувшей молнией в разуме, теряется, когда мы пытаемся выразить её с помощью языка, как бы виртуозно мы не владели им. Я понимал, что он надеется услышать, и с удовольствием оправдал бы его надежды, но слов не было. Было много мыслей, они теснились, опережая друг друга, и я не мог выбрать, с какой начать. Он тоже робел и молчал, хотя прежде ни один из нас не лез за словом в карман. — Ну, в общем, я никому не сказал, — произнёс я в пространство, — и не собирался, — добавил сразу, — поэтому не думай, что выдам тебя. — Спасибо, — он взял меня за руку. Этот жест смущал, казался слишком романтичным. Я привык к другому общению с ним. Но руку не стал убирать. — Ты хочешь снова? — осторожно спросил он после долгого-долгого молчания, когда тишина стала казаться невыносимой. Этот вопрос, как ни странно, застал врасплох. Я ведь твёрдо знал, что мне понравилось, ведь пришёл к нему, где-то далеко в подсознании предполагая повторение, и был морально готов к этому. Но сейчас не знал, что ответить. Запоздалый стыд, от которого загорелось лицо, мешал признаться честно. — Тебе вчера было хорошо? — прозвучал вопрос, заданный, видимо, чтобы разговорить меня. — Да, я же сказал. И да, можно попробовать снова, — когда произнес это, стало легче. — Знаешь, я подумал, вчера было неудобно стоя делать это, может, пойдём в спальню? — он сжал мне пальцы чуть сильнее. Я кивнул, понимая, что терять нечего, сам ведь пришёл, добровольно. Мы пошли в спальню. Он включил свет, стянул покрывало с кровати и откинул одеяло к ногам. Меня это насторожило. — Я думал, мы просто ляжем поверх покрывала, — сказал я. Он подошёл ко мне. — Не бойся, малыш, пожалуйста, — буквально взмолился он, к моему удивлению, — я ничего тебе плохого не сделаю. Ты веришь мне? Я, подумав, кивнул. — Пожалуйста, верь, я не сделаю тебе больно и остановлюсь сразу, как ты скажешь, — он смотрел умоляюще. — Ладно, — ответил я, порядком смущённый. Он подошёл вплотную и, обхватив обеими ладонями моё лицо, крепко поцеловал в губы. — Позволишь раздеть себя, малыш? — спросил шёпотом, когда я пытался прийти в себя после поцелуя. — Я же сказал, не называй меня малышом, бесит, я тебе не маленький. — Всё, всё, я понял, — он улыбнулся. Раздеться полностью никогда не являлось проблемой для меня. Не только потому, что не был ханжой, но из-за привычки раздеваться перед тренировками. Поэтому я скинул футболку. Он расстегнул мне брюки. Они упали к ногам и были стянуты вместе с носками. — Можно? — он взялся за пояс трусов. — Можно, — ответил, решив, что стесняться поздно. Он потянул трусы вниз, присев передо мной на колени. Я переступил через них и подошёл к кровати. — Ложись, я сейчас, — он поспешно раздевался. Я лёг с опаской, думая, правильно ли мы с ним друг друга поняли. Раздевшись догола, он шагнул к кровати. Его толстый член покачивался, приподнятый. Он встал коленом на кровать и склонился ко мне. Высокий и широкоплечий, с развитой мускулатурой, голый, он выглядел огромным. Мне стало не по себе. Он это заметил и остановился. — Ты что, боишься меня? — спросил с удивлением. Я покачал головой. Он лёг рядом на бок, подложив руку под голову. Провёл пальцем мне по щеке и ниже: шее, груди, задел сосок. Я смотрел в потолок и думал, что это всё очень неправильно. Ещё думал, что у него большой опыт. Прежде я полагал, что с женщинами, но похоже, не только. Хотя, впрочем, какая разница, ведь мы пока не заходим далеко, а просто ласкать тело не имеет значения у кого, у девушки или парня. Его палец спускался ниже, затем он положил горячую руку мне на низ живота. Было очень приятно от тепла. Ладонь поползла вниз, накрыв член. Я волновался в предвкушении, помня вчерашнее. Он сжал член в горсти и пальцем погладил яйца. И я всё время чувствовал его взгляд. Он следил за моей реакцией. Он тёр мне член, сдвигая кожицу на головке, и от его жёстких ладоней сносило крышу. Привычка всё анализировать заставляла удивляться собственной реакции. Дыхание непроизвольно учащалось, жар охватывал тело, сам собой рождался стон, хотя я усиленно старался молчать, в обнажённой головке члена сконцентрировалось сейчас самое острое удовольствие. Приглушённо застонав, я кончил, и тут же тело, что прежде было напряжено, как натянутая струна, расслабилось. Он размазывал сперму мне по яйцам и внутренней стороне бёдер. — Зачем? — спросил шёпотом, облизывая пересохшие губы. Он молча потянулся поцеловать. Его твёрдый член уткнулся мне в ногу. После испытанного я лежал расслабленный, а он целовал и просовывал мне в рот язык. А потом вдруг лёг на меня полностью, накрыв всем телом. — Ты что делаешь? Слезь, — я попытался скинуть его, потому что подобная поза казалась унизительной, — я тебе не девчонка, слезь. Вместо ответа он взял мои руки и прижал их к постели, переплетя свои пальцы с моими. — Не бойся, я ничего плохого тебе не сделаю, пожалуйста, разреши мне, — он спустился пониже, и я почувствовал его член между ног. К величайшему моему смущению, он принялся совершать движения, будто занимался сексом с женщиной. Он тёрся членом и тяжело дышал. Я не мог вырваться из-под него, потому что он держал мне руки. — Мы так не договаривались, пусти! — он был слишком тяжёлым, и я ничего не мог сделать. Он с досадой прорычал, что не получается кончить, схватил меня, перевернул спиной к себе, просунул член между ягодиц и стал тереться сзади. Я хотел вырваться и сползти с кровати, но он крепко удерживал за бёдра. Тогда я попытался ударить его, обернувшись. Он схватил мою руку, завернул назад. До этого мне не удавалось испытать на себе его силу в полной мере, как оказалось. Дрался он со мной вполсилы во время наших шутливых потасовок. А вот сейчас держал, будто тисками. Я с удивлением понимал, что не могу пошевелиться. Он навалился сзади, уткнув меня лицом в матрас и пребольно заломив руку. Мне было больно ещё оттого, что та размазанная сперма высохла и кожа натёрлась от его грубых движений. Между ягодицами горело, он каждый раз проходился там лобком, как тёркой. Мне оставалось только лежать, глотая злые слёзы. Я чувствовал себя донельзя униженным и обманутым и злился на себя и на него. Наконец, со стонами и матом он кончил, ещё раз с силой сунув мне член между бёдер. Кожей я почувствовал пульсацию его органа, и слизь, показавшаяся горячей, потекла по моей ноге, выплеснувшись в несколько порций. Дыша, как паровоз, он уткнулся мне в ухо и лизнул мочку, навалившись всей тяжестью тела. Как только он откинулся на постель, отпустив мне руку, я встал и начал быстро одеваться. — Ты куда? — он приподнял голову. — Домой, придурок! — я с трудом сдерживался. — Что случилось? — он моментально соскочил с кровати и схватил меня за плечи. — У тебя с головой не всё в порядке?! Ты что сделал?! — я пытался натянуть брюки, путаясь в штанинах, к тому же он мешал. — Ты плачешь? — он повалил меня на кровать, не дав одеться, и сел сверху. — Отпусти! Ты точно ненормальный! Ты что со мной делал, извращенец?! — я не смог сдержать слёз, к своему стыду, и пытался смахнуть их, моргая. — Тебе было больно, малыш? — он стал вытирать мне слёзы, чем разозлил ещё больше. — Идиот, не сюсюкайся со мной! Я тебе не малыш! Сказал же, не называй так! — я ударил его кулаком в скулу. Он быстро увернулся от второго удара и схватил мои руки. Я с отчаянием понимал, что несмотря на то, что занимаюсь спортом с первого класса, всё же значительно слабее его и вынужден сейчас беспомощно трепыхаться под ним. Это вызывало досаду и желание избить его, раздавить, размазать. — Давай договоримся, ты не будешь драться, и я отпущу тебя, — сказал он. Я смотрел со злостью и не хотел отвечать. — Договорились? — он подождал и слез с меня. Соскочив с кровати, я быстро натянул брюки — трусы уже были на мне — потом футболку, побежал в прихожую, было всё равно, что он обо мне подумает. Подумает, что струсил, ну и пусть. Там обулся, схватил куртку и вышел из квартиры. Не стал ждать лифт, сбежал по лестнице. Надел куртку уже на улице, не чувствуя вечерней прохлады. Стояли красивые синие сумерки, освещённые первыми фонарями. Люди шли со стороны метро мне навстречу. Иногда огни фонарей и лица прохожих расплывались от слёз, я быстро шагал и ревел от бессильной ярости. Дома сразу залез под душ, отмылся от спермы, прилипшей к коже. Под яйцами и около ануса пощипывало, так сильно было натёрто. Я нашёл крем, который мама давала мне мазать руки зимой, потому что я не любил носить варежки, и выдавив на ладонь, смазал все пострадавшие места. Ощущение жирности было не очень приятно, но я всё равно собирался спать и лёг, не одеваясь и радуясь, что завтра выходной и можно не думать об уроках. Утром мама сообщила, что звонила бабушка, они с дедом собираются сегодня на дачу и ждут меня. В другое время я бы обрадовался, но теперь подумал, что он тоже может приехать туда, не сегодня, так завтра, а видеться с ним не особо хотелось. И всё же резонно спросил себя, готов ли я прятаться от него постоянно и избегать любых встреч, и как долго намерен это делать. Поэтому после завтрака собрал сумку и поехал в Хамовники. Дед ещё сам водил машину, и ближе к обеду мы собрались в дорогу. Дачей являлся добротный благоустроенный дом, расположенный недалеко от Одинцово, в котором можно было жить в любое время года, и дед с бабушкой намеревались к зиме перебраться туда на постоянное место жительства. Я очень любил этот дом, в детстве проводил там почти всё лето. Сразу поднялся в свою комнату, разложил на столе привезённые учебники, чтобы подготовиться к занятиям в понедельник, потом открыл окно. Хотя деревья ещё не распускались, но весна чувствовалась во всём: и в чистоте неба, и в свежести воздуха, и в ярких красках окружающего. Пообедав, мы с дедом пошли вскапывать грядки на огороде. Бабушка сгребала листья и ветки под деревьями, я потом отвозил их в специальную яму. Когда наступили сумерки, дед разжёг костёр во дворе, и мы долго сидели, глядя на первые звёзды на прозрачно-синем небе. На следующее утро, когда я спустился к завтраку, он уже сидел за столом. Стараясь выглядеть естественно, я всем пожелал доброго утра, чтобы не обращаться персонально к нему, и сел на место. Завязался непринуждённый разговор. Дед спрашивал его о службе, бабушка сообщила, что нужно докупить саженцев в сад взамен неприжившихся. Потом речь зашла о возможной войне, на Северном Кавказе было давно неспокойно. Мы тогда не знали, но до начала первой чеченской войны оставалось чуть больше полутора лет. Обычно я активно участвовал в общей беседе, если за столом не было отца — при нём я предпочитал молчать, но сейчас не хотелось. Бабушка забеспокоилась, не заболел ли я. Дед сказал, что осмотрит меня после завтрака. Он поглядел молча и отвёл взгляд. В другое время обязательно бы пошутил, что мне можно вагоны разгружать. Я опасался, что дед или бабушка заметят натянутость между нами и станут спрашивать, что случилось. Дед мог и не спросить, а вот бабушка обязательно начнёт выяснять причину. Мы пошли с дедом в комнату, он померил мне температуру, посмотрел, не красное ли горло, и велел оставаться дома. Но я был уверен, что небольшая температура — это от волнения. Он с дедом пошёл на улицу убирать засохшие саженцы, о которых говорила бабушка. Я поднялся к себе, оставил дверь комнаты приоткрытой, и, как только услышал, что он вернулся в дом, быстро спустился к бабушке в кухню, боясь, что он может прийти ко мне в комнату, чтобы поговорить наедине. Завтра мне нужно было в школу, и бабушка за обедом предложила ему отвезти меня домой, если он всё равно возвращается в Москву. Дед поддержал идею, сказав, что в таком случае они с бабушкой могут не торопиться и остаться ещё на несколько дней. Это было очень неожиданно, я рассчитывал вернуться домой с ними. В четыре часа после полудня мы с ним выехали.