Любовник крови

— Не обижайся. Давай не будем ссориться, — он сел поудобнее на кровати. По тому, как он стискивал челюсти, стало заметно, что ему больно двигаться. Я даже почувствовал угрызения совести. Но разобраться всё равно хотелось. — Ты ведь спросил зачем-то? Значит, решил проверить меня? Значит, считаешь, что я просто развлекаюсь с тобой? Ты и прежде так считал. Помнишь, говорил «Ты школьник, тебе нужны только развлечения, ты хочешь только целоваться и получать удовольствие, а на серьёзные отношения не способен»? Он вздохнул и вытянул раненую ногу, под штаниной был гипс на голени. — Какой же ты дотошный, — он несколько напряжённо засмеялся, словно не знал, что ответить и тянул время. Я ждал, встав поодаль от кровати. — Садись, — он похлопал по кровати. — Постою. Мне надо видеть твоё лицо, как будешь изворачиваться. Он засмеялся: — Ну ты гестаповец! Увидев, что я молча жду, он опять переменил положение ноги, немного изменившись в лице, и ответил: — Не будем ссориться. Пожалуйста. Я скучал и ждал тебя. Давай забудем, что я сказал, и не будем к этому возвращаться? — Ты опять считаешь меня глупым школьником, не способным на серьёзные отношения, с которым не стоит разговаривать на серьёзные темы, — я чувствовал, как у меня сжалось сердце. Когда мне бывало больно на душе, возникало это почти физическое ощущение, словно сердце сжимается и покрывается сверху тонким слоем полупрозрачных белых лепестков. Он вздохнул и, тщательно подбирая слова, ответил: — Сейчас не самое подходящее время для серьёзных разговоров. В любой момент могут войти. Да и… — он замялся, потом всё же закончил, — чувствую я себя не лучшим образом… — А подходящего времени никогда не будет! — я заявил это с горячностью, потому что был убеждён в своей правоте. — Ты всегда будешь старше, умнее, опытнее и всегда будешь говорить, что я глупый школьник, потом глупый студент и так далее. Никогда не будет подходящего времени! Когда мне будет двадцать, тебе будет тридцать, ты опять будешь старше и умнее. Когда мне будет тридцать, тебе — сорок, и опять ты взрослый опытный мужчина, а я опять младший. Когда мне, наконец, будет сорок, тебе уже пятьдесят, а тут ты, вообще, умудрённый жизнью взрослый пожилой человек, и мне опять до тебя, как до Луны пешком. Он смотрел на меня и тихонько смеялся. — А потом мы умрём в один день? — Ну вот, ты опять всё переводишь в шутку и не воспринимаешь серьёзно мои слова. — Извини. Сейчас, — он отсмеялся и постарался скроить серьёзное лицо. — Ну если я в пятьдесят буду взрослым пожилым человеком, а в твоей интерпретации это значит сильно старым, то можно и умирать. — он посмотрел на меня внимательно и продолжил, — Хорошо, давай серьёзно. Вижу, ты не отстанешь, пока не получишь своё. Не знаю, что ты надумал, но я правда боялся, что не придёшь. Поэтому так сказал. Когда пришла твоя мама, а ты нет, знаешь, как мне было погано на душе. Она ещё сказала так непринуждённо. Ты извини, но твоя мама немного легкомысленная, да и она ведь не знает о нас, не знает, как я к тебе отношусь. Она сказала «Он не захотел ехать». У меня сразу всё опустилось. «Там» греют мысли о счастливой мирной жизни. У меня была счастливая жизнь, спасибо родителям. Когда не знаешь, когда тебя убьют, позволяешь себе вспоминать. И оказывается, так много хорошего у тебя было. Ты никогда не спрашивай, но «там» иногда была скотобойня. И меня держали только мысли о мирной жизни, о доме, родителях, вас всех, тебе. Я думал, как мы с тобой будем. И это помогало. А иначе смысла нет. У человека должны быть хорошие воспоминания. Честно? Я кивнул, именно полной откровенности ждал. — Если честно, я ждал, что ты приедешь сразу, как только узнаешь, что я здесь. А когда ты не приехал и мама твоя так сказала… Не знаю, мне было как-то плохо. Я всякое передумал, — он отвёл взгляд.- Тут после операции много свободного времени. Лежи и думай. Немного похожу, потом процедуры, опять хожу, а всё равно день тянется долго. Поэтому да, — он посмотрел мне в глаза, — я думал так, как сказал. У меня ранение не слишком тяжёлое, во всяком случае не фатальное. Сделали операцию. Ходить буду. Потребуется длительная реабилитация, но всё же ходить буду свободно, без костылей. Но если бы остался инвалидом, вряд ли ты захотел бы продолжить со мной. Я очень боялся, что ты не придёшь. Я внимательно смотрел, стараясь уловить, насколько он искренен. Он был способен на искренность, даже если она создавала урон его гордости. Это делало его уязвимым, но он, похоже, не боялся этого. Сейчас он говорил то, что чувствовал, и сразу становился в положение просителя. Отдавал мне право хода. Преимущество у меня. Но это совсем не радовало. Было противно на душе. Но не из-за него. Из-за себя. Когда о тебе думают, что ты подлец, наверное, ты сам в этом виноват. Значит, я дал повод думать так о себе. Поэтому я молчал. Не знал, что сказать. И это не было растерянностью. Скорее апатия. Да и что можно сказать человеку, который считает тебя расчётливым искателем удовольствий, способным пройти по головам и забыть всё хорошее, что было? Сказать нужно было так много, что не хотелось говорить совсем ничего. Хотелось уйти. Возникла неловкая пауза. Разумом я понимал, что следует успокоить его, рассказать, как я переживал за них, ждал, боялся за него. Это были бы те слова, что он жаждал услышать. Но язык не поворачивался. Казалось лишним слюнтяйством и сюсюканьем говорить такое. Поэтому я молча стоял и пялился то на край свисавшей простыни, то на металлическую ножку кровати с колёсиком, то на ручку тумбочки. На моё счастье зашёл физиотерапевт. Я сказал, что мне пора. Он смотрел и ждал. Физиотерапевт говорил ему что-то, а он, не отвечая, смотрел. Уходя к дверям, я чувствовал его взгляд. И всю дорогу домой понимал. что поступил неправильно. Причём ведь не специально, чтобы причинить ему моральные страдания, а непонятно, вообще, почему. Теперь я стал скотиной. Но не намеренно. И это единственное моё оправдание. Мне самому было плохо от недосказанности, незавершённости. Иногда на меня нападал ступор, когда нужно было сказать что-то, мне не хотелось и я молчал. А люди могли домысливать, как угодно, и делали ложные выводы. Как жаль, что люди не могут прочитать мысли и чувства других. А то как удобно: открыл доступ человеку и дал ему прочитать то, что ты к нему чувствуешь. Он бы испытал сполна всё, что ты испытываешь, и понял, как ты к нему относишься. И не нужно было долгими речами объяснять свои чувства. А сейчас он без сомнений решил, что обидел меня. И теперь будет переживать из-за этого. А я показал себя глупым школьником, с которым нельзя разговаривать откровенно, потому что он не поймёт и обидится. Но ведь я всё понял, только молчал об этом. А он теперь уверен, что я ничего не понял, ведь он не умеет читать мысли. Как же сложно всё это. Чтобы люди тебя понимали, нужно всё время разговаривать, разговаривать, разговаривать. А если тебе не хочется и ты молчишь, то прослывёшь грубияном, толстокожим, эгоистом. Ничего страшного, если это чужие люди, ты ведь не обязан быть для всех хорошим, но если это близкие люди, то они тоже, оказывается, ждут от тебя понимания. А если ты понимаешь, но молчишь, они думают, что ты не понимаешь и не любишь их. Как же плохо, что хотя бы близкие люди не могут читать твои мысли. Я пошёл к Васе. Он оказался дома. Из-под его кровати с торца торчала клюшка. Пнул её, чтобы она докатилась до противоположной стены, отрекошетила, ударилась об металлическую ножку и вылетела на середину комнаты. Это была наша давняя игра. Вася специально каждый раз, возвращаясь с тренировок, клал клюшку так, чтобы она выступала сантиметров на пятнадцать в проходе. Его мать постоянно кричала, что он сбивает штукатурку со стены и стена за кроватью вся облупилась. К счастью, её сейчас не было. Иначе мы опять услышали бы крик. Вася на него реагировал с весёлой злостью и намеренно пинал клюшку ещё сильнее. Тогда она прибегала в комнату и, уперев руки в крутые бёдра, вопила так, что уши закладывало. Бить нас, как в детстве, она уже не решалась, потому что Вася, как он сам признавался, «поставил её на место раз и навсегда», высказав всё, что о ней думает, «перелаял», как он выразился. Мне она казалась ужасной женщиной. Невзирая на красоту. Более того, красота её меркла, когда она орала. Она неуловимым образом превращалась в уродливую и вульгарную хабалку. Однажды я стал невольным свидетелем их семейного скандала. Утром зашёл за Васей, хотя было не по пути, даже наоборот, пришлось идти назад. Обычно мы с ним встречались по дороге в школу или, чаще всего, шли порознь. Это не было принципиально. Заходили друг за другом редко. Когда я поднимался к ним, ещё в подъезде услышал её крики. Засомневался, заходить ли, но всё же позвонил. Открыла мать и тут же оглушительно гаркнула, позвав Васю. Отец, бледный, молча стоял у стены, прижавшись к ней спиной. Он и так был бледен, а тут совсем побелел. Часть прихожей была занята огромными клетчатыми сумками — Васина мать занялась торговлей на рынке — из их раззявленных пастей торчали яркие аляповатые вещи. Мать орала на отца, что он никчёмный мужик, даже не может заработать на семью, что они нищенствуют, и, если бы не она, вообще, пошли бы по миру; что умные люди ушли из армии в бизнес, а он держится за свои военные копейки; что зачем она только вышла замуж за такого нищего военного, что он никогда не станет генералом, так и будет вечным капитаном, пока не помрёт. Я ужасался услышанному и очень жалел, что оказался в их доме в такой отвратительный момент. На Васиного отца старался не смотреть, уж ему точно не был приятен очевидец его мерзкого унижения. Однако же Вася, который вышел спустя минуту из своей комнаты со школьной сумкой, совершенно равнодушно миновал родителей и обулся. И лишь закрыв за собой дверь, проворчал: «Как же она надоела! Орёт и орёт, не закрывается!». Я не стал развивать тему, промолчал. И думал об его отце. Несколько лет назад мы с ним и Васей были на их даче в Балашихе. Ходили на рыбалку на Пехорку, потом варили уху на костре прямо во дворе дачи. Он топил нам баню, готовил еду, хороший живой, вполне радостный человек. Он даже улыбался, несмотря на сдержанный характер. Но дома отчего-то становился бледным роботом. Сколько я его видел, когда приходил к Васе, он всегда был слишком спокоен и молчалив. Чтобы отвлечься от мыслей после госпиталя, мне надо было пройтись. Позвал Васю погулять. Мы пошли к метро. Поболтали у «своего» киоска со Светой, купили у неё всякой всячины вроде шоколадок, жвачек, печенек в ярких упаковках, сигарет, газировки, зажигалки, чтобы сделать ей выручку. Подобную мелочь мы все обычно носили в школу. Шоколадки я дарил Юле, печенье — девочкам в классе, жвачки — всем, а цветную газировку любил Лёха. Оранжевая, зелёная, она, конечно, выглядела красиво, но имела вкус резины, поэтому мне не нравилась. Мне больше нравилась газировка, что продавалась в магазинах, когда я был маленьким. От нее щебеталось в носу и чувствовались в голове весёлые пузырьки. К тому же она была вкусной и задорно щекотала язык. — Я принёс тебе розовой водки, — сказал Лёхе назавтра в школе, доставая из сумки бутылку с газировкой. — О-о-о! Спасибо! А то я засох, пока ждал вас. За каким-то х…ем рано пришёл, — Лёха принялся хлебать яркое пойло, упав на диван. — Я принёс тебе зелёной водки, — сказал Саня, передавая ему бутылку «Тархуна». — Ну спасибо! Мне этого на весь день хватит. Даже географию переживу. — Так сегодня нет географии. — Ну я это для примера, — Лёха, прищурившись, рассматривал газировку на просвет. Я взглянул на него и подумал, как он изменился. Остепенился, как говорят взрослые о других взрослых. Прежде был дикарь дикарём, а теперь уже более спокойный и рассудительный. Когда мы учились в пятом классе, мы время от времени отчаянно дрались с Лёхой. Так, что даже роняли парты, стулья, пособия со стен, рвали друг другу одежду. Потом вываливались в коридор и продолжали яростно драться. Когда мы мутузились у доски, то пачкались с головы до пят мелом, потому что пол около доски всегда был покрыт слоем меловой пыли. Мама очень сердилась оттого, что школьный костюм, тёмно-синий, было сложно очистить от мела, приходилось стирать, к тому же пуговицы нередко бывали оторваны. Но прекратить драться было свыше моих сил. Лёха не сдавался и с ним было безумно интересно соревноваться. Иногда мне удавалось стянуть с него штаны и отлупить его по заду его же кедами. Тогда он приобретал бордовый цвет, причём краснели не только щёки и уши, но и шея. Он беззвучно, стиснув зубы, плакал от унижения, спрятав лицо руками, но никогда не жаловался учителям и родителям, не мстил мне, не делал подлости, быстро забывал всё и, вообще, не был злопамятным. Постепенно я стал сильнее, Лёха признал это и наши драки стали крайне редкими. В шестом классе мы ещё иногда сцеплялись, а в седьмом уже полностью прекратили драться. Было как-то уже несерьёзно и несолидно, да и неловко вести себя, как малыши.