Любовник крови

Наступил Новый год, но радостного настроения не появилось. А ведь прежде 31 декабря и 1 января были моими любимыми днями в году. Мы ездили к деду с бабушкой. В этот раз они собрали гостей в квартире, а раньше бабушка обязательно устраивала праздник на даче. Потом потянулся январь, тоже серый и длинный, и тоже без перемен. Отец звонил время от времени — мама сообщала мне. Он мне не звонил, только бабушке с дедом. Я жил в состоянии тягостного ожидания, когда, наконец, эти звонки прекратятся совсем. Это будет значить, что они оба погибли. И так этого боялся, что ждал с нетерпением. И очень тосковал по нему. И даже позволял себе плакать, думая, что больше его не увижу. Васин отец тоже был на войне. Мать грызла и пилила Васю. — Житья от неё нет, — жаловался он, — так хотя бы на отца злилась, а теперь на меня. Мы пошли с ним к метро до начала уроков, купили в ларьке две бутылки импортного вина. Был риск, что это подделка, но мы внимательно рассмотрели этикетки и пробку. Продавец Света — молодая приветливая добрая женщина, мы с ней познакомились, потому что часто покупали у неё сигареты, шоколадки, жвачки и алкоголь — заверила, что вино настоящее, привозят из Польши, а в Польшу скорее всего из Италии, она точно не знала. Вообще, в ларьках и магазинчиках, что открывались на каждом шагу, можно было наткнуться как на оригинальный товар, который выложили на продажу люди, купившие его за границей, так и на китайские подделки. Я недавно купил джинсы «Levi`s». Они лежали на прилавке маленького полутёмного магазинчика в одном экземпляре, в одном размере. Продавец понятия не имела, что за марка, сказала, что попросили продать. Я же их сразу узнал, у меня были джинсы этой марки, привезённые дедом из поездки. Эта нашивка, напоминающая мятую бежевую бумагу, светлые болты-пуговицы, покрой, цвет. Джинсы были новыми, со всеми большими этикетками, прочно прошитыми ниткой. Я их померил и купил, потому что в продаже было мало оригинальных джинсов и очень много китайских, либо безымянных, либо подделок под известные качественные вещи. Дома мама сравнила их с моими и сказала, что это настоящие. Так же в ларьках и магазинах было много товаров с надписями на английском, немецком и реже французском, видимо, не предназначенные для экспорта в нашу страну и ввезённые нелегально. Жвачки, шоколад, комиксы, напитки, печенье в красочных упаковках и даже алкоголь. Поэтому наше с Васей вино тоже вполне могло быть оригинальным. Мы купили красное и для разнообразия белое. Пошли в ближайший сквер на скамейки. Правда, открыть бутылку оказалось большой проблемой. У Васи был кармане нож с походным комплектом насадок, вроде маленького штопора, вилки и ложки. Мы с трудом сняли верхнюю пробку, облегавшую горлышко. Плёнка не хотела подцепляться ножом и Вася чуть не порезал себе большой палец. Мы даже хотели срезать горлышко бутылки одним ударом — я так открывал ампулы над раковиной, чтобы не пилить их скарификатором — но стекло не поддалось. Когда, наконец, убрали плёнку, возникло новое препятствие в виде плотной пробки. Васин штопор был мал — мы едва сумели ввинтить его в толщу этой пробки — он то и дело выскакивал из неё. Тогда мы решили забить пробку внутрь вилкой, она как раз была узкой. Помяли зубья, но добрались до вина. Разлили в бумажные стаканчики и пили. Я сделал вывод, что вино лучше пить дома в цивилизованных условиях, а не на скамейках на улице. Белое открылось легче. Но оказалось крепче. Распив обе бутылки — только красного осталось со стакан, отдали его бомжу у перехода — мы отправились в школу. По времени прошло два урока. Когда мы добрались до школы, шёл третий урок. Вася побежал в свой класс. Я решил дождаться перемены, потому что чувствовал, меня слегка шатает, и не хотелось палиться перед учителем. А после третьего как раз можно в столовой поесть и прийти в себя. Сначала я хотел полежать на диване на первом, но подумал, что если меня увидят директор или завуч, то спросят, почему я не на уроке, ведь скоро экзамены и так далее. Подниматься на этажи не хотелось, всё равно скоро перемена, надо идти в столовую. Лучше погулять на воздухе, чтобы быстрее протрезветь. Охранник обычно смотрел сквозь пальцы на то, что мы то заходим, то выходим. Когда я шёл через полутёмный холл к дверям на улицу, мне навстречу попался Макарчук. В другое время я бы не обратил на него внимания, но сейчас зачем-то сказал автоматически «Макарчук, поговорить надо», хотя понятия не имел, о чём мне с ним говорить. Он как-то странно, бочком, ушёл в тёмный угол и встал там. В полутьме я видел его блестевшие глаза. Я подошёл к нему и остановился примерно в шаге. Руки убрал в карманы брюк на всякий случай. Меня слегка покачивало и я опасался, что качнусь и нечаянно потрогаю Макарчука руками. А это вызовет неудобные вопросы и у меня, и у него. Мы стояли в этом тёмном углу и молча глядели друг на друга. — Диса! — голос Нади Днищевской. Она притопала и встала рядом со мной. Это было очень досадно. Она помешала. Помешала чему, я и сам не смог бы сформулировать, но чувствовал, она мне помешала. — Что, что ты с ним хочешь сделать?! — она дёргала меня за локоть. У неё была странная привычка повторять некоторые слова в моменты волнения, например, когда она выступала на школьных мероприятиях или защищала Макарчука на физкультуре. — Что, что ты собираешься с ним сделать?! Скажи, скажи! Что он тебе сделал?! — она вытащила мою руку из кармана и дёргала её вниз, как выключатель у напольной лампы. Я не знал, что сказать, поэтому сказал первое, что пришло в голову, — Он украл мои трусы, — подразумевая спортивные трусы, что обычно лежали в моей сумке на антресолях в тренерской. Она уставилась на меня, прекратив дёргать и теребить руку. — Не веришь? Сходи посмотри в сумке. Их нет. К моему великому удивлению, она повелась на это и ушла на поиски трусов. Пока она найдёт нашего физрука, попросит у него ключ от тренерской, пока залезет на стул и достанет мою сумку с антресолей под потолком, я успею. Что именно успею, я сам не знал. Ну постоять близко к Макарчуку успею. Меня немного смущало, что он не торопится уйти, хотя такая возможность была, когда пришла Надя, а вместо этого стоит в самом тёмном углу и пялится, не отрываясь. «Он совсем обнаглел, — подумалось, — надо ему наподдавать как-нибудь, чтобы не воображал о себе слишком много». Но бить его никакого желания не находил, даже чуть-чуть. Последний раз я его бил ещё в шестом классе, когда он дразнил меня из-за ресниц. И до сих пор не понял, как он ухитрился вывихнуть руку, если я не трогал его руки. В целом всё произошедшее в тот день было странным. Я зачем-то повёл его за школу, хотя наподдавать хорошенько можно в школе, где угодно: на лестничных клетках, что отделялись дверью от коридора, в туалетах, на пятом этаже, где меньше всего вероятность встретить директора или завучей, в этом же холле, где мы стояли сейчас. Но мы пошли за школу, а перед этим я ещё ждал в гардеробе, когда он натянет на себя какую-то короткую суконную куртку, хотя на улице было довольно тепло. Пока мы обошли школу, потребовалось время. Я тянул его за собой, взяв за запястье поверх рукава. Возможно, тогда и произошёл этот нелепый вывих, из-за которого вызывали в школу моего отца. Странным было и его поведение. Зачем он пошёл, зная, что его собираются побить? Мог ведь попытаться убежать. Когда мы дошли до места — середины здания с тыльной стороны — и встали под окнами, я стукнул его кулаком. Попал по лицу. Он упал, как ватная кукла, и лежал на листьях. Я поднял его и поставил на ноги, прислонив к стене. Он даже не пытался дать сдачи. Окна первого этажа из-за высокого фундамента находились намного выше нашего роста. В окно рядом с нами жадно пялились мелкие девочки. Они отталкивали друг друга и показывали на нас пальцами. — Мальчишки, вы что, дерётесь? — створка распахнулась и несколько девочек высунули головы. Макарчук не сопротивлялся и мне больше не хотелось его бить. Тогда зачем-то решил затолкать его в то открывшееся окно. Он опять же не сопротивлялся, но и не помогал. Я поднимал его и толкал вверх по шершавой стене. Сукно куртки цеплялось за шероховатости и подъём затруднялся. Он беспомощно держался за карниз и не делал попыток подтянуться и залезть выше. Девочки открыли вторую створку и, высунувшись, тащили его к себе, схватив кто за рукава, кто за воротник. Я встал на край отмостки фундамента и последним усилием подтолкнул безвольное тело наверх. С помощью девочек удалось пропихнуть его почти в горизонтальном положении в окно. Несколько пар рук потянули Макарчука к себе и он тяжело перевалился через подоконник. Я с чувством выполненного долга вернулся в школу. Какой в этом был смысл, так и не понял. Он потом пришёл в класс с разбитым лицом, кровью и синяком. А потом его повели в медпункт, а меня вызвали к директору. Прозвенел звонок на перемену. Сейчас все наши рванут в столовую. Мне тоже надо. Но и поговорить с Макарчуком надо. Только о чём? Я решил притвориться более пьяным, чем есть, и спросил: — Ты зачем мои трусы украл? — Я не крал, — тихо ответил он, совсем не возмутившись. Меня удивила его реакция. Я бы возмутился, если мне предъявили бы обвинение в краже чьих-то трусов. — Врёшь! Сказали, что ты украл! Ты воруешь трусы! У всех! — мне хотелось зачинить конфликт, потому что тогда я мог бы Макарчука потрогать. — Зачем мне чужие трусы?! У меня свои есть! — он неожиданно вспыхнул, видно, задело, что его считают вором трусов. — Ты дурак и, вообще, пусти! — он оттолкнул меня и хотел убежать, но небольшая подсечка и он едва не упал. Я поймал его и скрутил, потому что он начал драться. Он пыхтел и брыкался, пытаясь вырваться. Я держал его за предплечьях перекрещенных на торсе рук, прижимая к себе спиной. Он головой несколько раз стукнул меня по подбородку. — Зубы мне хочешь выбить? — его сопротивление раззадорило ещё сильнее. Хотелось посмотреть, что он будет делать дальше. Жаль, что мы находились в школе, а не где-то наедине. Он яростно вырывал свои руки из моих, но напрасно, я держал его крепко. Он тяжело дышал и громко шептал проклятья и мат в мой адрес. Это возбуждало. Беспомощность и в то же время нежелание смириться составляли изумительный контраст. Я прижимал его к себе всё сильнее и слышал прерывистое дыхание и полёт сердца по всей грудной клетке, оно колотилось, как тогда на физкультуре — я чувствовал это руками. Вывалился Лёха из коридора. — О, вы чё тут?! Чё это он?! Рыпается! Щас дам! Он угрожающе склонился к Макарчуку и собрался ударить его в живот. — Оставь. Он уже получил, — я повернулся с Макарчуком в сторону, чтобы Лёхин кулак не попал по нему. — Чё он сделал? — Трусы его украл! — неожиданно заорал Макарчук. — Чё, правда?! — Лёха выпучил глаза и расхохотался. — Макарчук, ты чё, фетишист?! — Я не нашла твои трусы! — Надя появилась из коридора. — Я, конечно, не нашла твои трусы, но гарантирую, Диса не брал их! Диса, скажи, ты же не брал? Они оба с Лёхой уставились на Макарчука. Мне тоже стало интересно, что он ответит. — Нет, конечно! У меня свои есть! — он ещё раз брыкнулся, чтобы освободиться, и стукнул меня головой по зубам. Разбил губу изнутри, во рту появился привкус крови. — Ну всё, тогда отпусти его, — Надя деловито схватила одной рукой мою руку, а второй вырвала у меня Макарчука. Он отскочил, взъерошенный, растрёпанный, и встал за Надиной спиной. — Пойдём, Диса, — она взяла его за локоть и увела, подталкивая вперёд. — Пьяный ещё! — с негодованием прошипел Макарчук, оглядываясь. — Кто пьяный? Ты пьяный? — Лёха живо заинтересовался. — Пойдём в столовую, пока перемена не кончилась. По пути я рассказал, что мы с Васей покупали вино. Свету-продавца Лёха знал, потому что мы иногда почти полкласса ходили в её смену именно к тому ларьку, так как она не возмущалась, не ворчала, не учила жизни, а продавала нам сигареты и любой алкоголь. К тому же давала лишние стаканчики, могла заварить чай и, вообще, не мелочилась. Если подойти во время обеда, то она угощала своей едой, принесённой из дома. — Сходим после уроков? — Лёха загорелся. Наступила весна, хотелось гулять. — Мне на сегодня хватит. Наши ещё сидели в столовой. Место с Саней было свободно, он всегда занимал стул для меня. Мы с Лёхой принесли подносы с обедом и сели. Макарчук болтал ложкой в тарелке и смотрел волком. Я показал ему средний палец. Надя ему что-то шептала, он безучастно кивал, не глядя. — Куда-нибудь поедешь? — спросил Саня. У нас сегодня не было тренировки. Я быстро вспомнил в уме расписание — совсем никаких занятий. Но никуда не хотелось. — Нет, домой пойду. Прогуляемся до метро и назад. Правда, впереди ещё три урока. Когда мы вышли из школы, солнце сияло вовсю. Уже март. Весна. Сегодня было особенно тепло. Около метро мы встретили столько девушек, сколько за всю зиму не встречали. С распущенными волосами, в лёгких плащах и курточках, красивые и весёлые, постарше наших одноклассниц. Студентки, вероятно. — Восьмое марта прошло. Чего это они? — спросил Саня. — А сегодня не праздник какой-нибудь? — Не знаю. Вроде нет. А может быть, сессию закрыли, вот и радуются? Но мы точно не знали, когда у студентов сессия. Когда я шёл домой, то по пути тоже встречал много девушек. Возможно, я просто зимой не замечал их. Когда серое небо, хмурое настроение, да эти переживания из-за родственников, ни на кого не смотришь. Во дворе тоже гуляли люди: бабушки, женщины с маленькими детьми. Около одного из подъездов стояла жирная Ленка. Она была старше меня на четыре года. В детстве я боялся её. Она заставляла меня быть отцом её детей. Толстая, конопатая, с сиплым голосом, который, казалось, с трудом вырывался через слои жира, она собирала около себя всю мелкоту и играла с ними в семью. Куча маленьких и побольше девочек были её дочерями, совсем маленькие Игорёк и Дениска — сыновьями, а меня она ловила во дворе, когда я выходил гулять, и заставляла быть отцом всего своего большого семейства. Это было очень скучно. Ленка с «дочерями» готовили обед на бортиках песочницы из травы, которую резали стёклышками, и песка, а затем все вместе обедали. А меня она отправляла на работу. Я слонялся в дальнем конце двора и ждал, когда позовёт обратно. Когда наступал «вечер», я возвращался с работы и мы все заходили в домик «спать». Мы стояли, плотно набившись внутрь, и ждали, когда Ленка объявит, что наступило утро. Тогда все высыпали из домика и начинали «жить»: играли, бегали, готовили обед, катали Игорька в коляске. Только мне не разрешалось участвовать во всём этом — я шёл на «работу». Однажды мне довелось побыть немного с «семьёй» «днём». Среди Ленкиных «дочерей» была Оля — худенькая невысокая девочка с волосами выше плеч и тонкими ногами. Они у неё были одинаковой толщины по всей длине, как тонкие столбики. Оля умела прыгать через скакалку и со скрещенными ногами, и с прямыми, и вперёд, и назад. Она была моей ровесницей. Впоследствии, когда мы пошли в школу, Оля попала в параллельный класс. Она принесла из дома ножницы и попросила Ленку: — Мама, постриги мне чёлку. Мы все как раз вышли из домика. Ленка возилась с Игорьком и кивнула на меня: — Вон попроси папу. Пусть папа подстригёт. Оля подошла ко мне с ножницами. А я понятия не имел, что такое «чёлка». Оля показала сначала на Игорьке, но у него были совсем короткие волосики на лбу, потом на Дениске — у него чёлка почти достигала бровей. Она собрала прядь своих отросших волос и подала мне. Я схватил их, стянул вниз и принялся перепиливать тупыми ножницами. По мере стрижки часть новой чёлки взлетала вверх, а в руках оставался всё более и более утолщающийся пучок волос, распадающийся, как букет увядающих ромашек. Когда я закончил пилить, обнаружил, что чёлка кривая: справа длиннее, слева короче. Пришлось подравнивать. Теперь наоборот правая часть намного выше брови. Оля безропотно ждала. Я принялся перестригать волосы слева. Чёлка стала зубчатой. В середине свисали пучки. Новая попытка и новые кривые очертания. В итоге я достриг почти до начала волос. Чёлка получилась суперкороткой, всего каких-то два сантиметра, и всё же косой. Оля вынула из кармана зеркальце, посмотрела на себя и захныкала. Я отдал ей ножницы и сказал: — Я по-другому не умею. Ленка подошла с Игорьком на руках, пригладила ей непослушную чёлку и успокоила: — Ничего, Оля, зато ты теперь самая модная, как француженка. Сейчас я подровняю, тут волоски торчат. Она сгрузила Игорька мне на руки и взялась за ножницы. Игорёк был очень упитанным. Я зашатался от его тяжести. Он смотрел на меня круглыми серыми глазками и улыбался круглым ртом. Я держал его из последних сил. — Лена, я не могу больше держать Игорька, — просипел я, — я его сейчас уроню. — Держи. Ещё две минуты, — ответила Ленка, бойко орудуя ножницами. — Я не могу больше, — и я уронил Игорька на песок. Он плюхнулся со звуком, будто мешок цемента уронили на землю, и негромко, будто нехотя, заревел. Ленка отбросила ножницы, подхватила Игорька и засюсюкала с ним. Я пока решил собрать травы для приготовления обеда, нарвал листьев одуванчика и принёс девочкам, что сейчас резали стёклышками подорожник на бортике песочницы, который заменял им стол. Видимо, Ленка сочла, что я сделал достаточно много полезных для семьи дел, и мне дали пообедать, а потом она опять отправила меня на «работу». Играть с ними каждый день было скучно. И я старался не попадаться Ленке на глаза и даже открыто бунтовал, отказываясь быть отцом её детей, которых становилось всё больше и больше. Матери младенцев в колясках доверяли ей катать эти коляски. Потом из соседних дворов приходили мелкие дети играть. И всех Ленка засчитывала в свою «семью». — Я тебе сказала пойдём, — она крепко держала меня за шиворот рубашки. — Не пойду! Не хочу с вами играть! — я пытался оторвать её руку от своего воротника. — Пойдёшь! — она потащила меня волоком по земле. Я изловчился и пнул её по ноге, а когда она остановилась и выпустила мой воротник, вскочил и пнул её под зад. Она разозлилась, вновь схватила меня за шиворот и начала крутить вокруг себя. Сделав несколько кругов, бросила. Я улетел далеко, упал на бок и больно ссадил кожу на ноге и локте. Здесь уже не было песка, одна сухая окаменевшая земля. Мама обычно выпускала меня гулять, одев в костюмчики, состоящие из рубашки с короткими рукавами, шортов и кепки — её я вешал на ветку, там она висела до вечера. Рубашка вылезла из пояса шортов и задралась. Шорты испачкались в пыли. — Ленка! — я был в ярости, заплакал от боли и не знал, что бы сказать ей очень обидное. — Ленка-пенка! Она бросилась ко мне, большая и страшная, как медведица. Я быстро вскочил и помчался к подъезду. Забежал в подъезд и стал держать дверь двумя руками, для надёжности ещё упёрся ногами в стену. Висел в воздухе. Ленка дёргала дверь, но не смогла открыть. Я на всякий случай подождал немного, вдруг Ленка притаилась за дверью, потом быстро побежал по лестнице. На втором этаже посмотрел в окно на площадке — Ленка уже возилась с детьми в песочнице. Дома мама обработала мне ранки перекисью. — До свадьбы заживёт, — засмеялась она, когда я рассказал про Ленку. Она всегда так говорила, но всё заживало, а свадьбы не было. — Ленка меня бросила на землю! — возмущался я. — Роковая женщина, — смеялась мама. В соседнем подъезде жил Игорь — мой приятель. Он был совсем взрослым, уже ходил в первый класс. Поэтому он не боялся Ленку. Когда мы играли с ним, он не позволял ей утаскивать меня. — Он с нами, — говорил Игорь. — Иди отсюда, играй со своими малышами. А потом я подрос и стал давать Ленке пинка, когда она начинала хватать меня. Поэтому вскоре она перестала лезть ко мне. Отныне её дети росли без отца. Сейчас Ленка повзрослела, слегка похудела, но была такой же конопатой. Она училась в другой школе и уже закончила её, поэтому мы редко виделись, а при встречах просто вежливо здоровались и никогда не общались. Ленка стояла у своего подъезда, нарядная, с накрашенными глазами и губами. Видимо, кого-то ждала. Небо пронзительно голубое сегодня. Солнце невыносимо сияет. На душе радость без причины. Настолько сильная, что её хватило до вечера. И только ночью меня опять накрыло состоянием безысходности. Неопределённость угнетала. Я ждал вестей каждый день. Подсознательно — дурных вестей. Спустя долгих четыре месяца со дня его отъезда сообщили, что он ранен и находится в госпитале. Дед с одним из родственников в тот же вечер вылетел в Волгоград. Через день мама поехала его навестить. Предложила мне поехать вместе, но я отказался. Отговорился каким-то пустяком, но на самом деле просто не хотел. Мне казалось, ему будет неловко, что я увижу его в беспомощном состоянии. Но выдержал только неделю. В выходной день, никого не предупреждая, рванул с утра в госпиталь. И никакой неловкости не было, и все мои опасения оказались напрасными. Он обрадовался, а когда я признался, из-за чего не примчался сразу, постучал мне костяшками пальцев по лбу и сказал: — Ты ещё глупый ребёнок и вот здесь у тебя пусто. Он сейчас был один в палате и, когда я наклонился к нему, чтобы обнять, стиснул меня обоими руками и прошептал горячими губами в ухо: — Как мне тебя не хватало. Скучал. Сильно скучал. — Мне тоже тебя сильно не хватало, — сказал я, прижавшись к нему, — и я тоже сильно скучал. Это прозвучало совсем неловко, но я не знал, как выразить словами то, что чувствовал к нему. Его щека была слегка колючей. Я вдыхал родной любимый запах и, не удержавшись, поцеловал в шею. Он улыбался — я чувствовал кожей его губы. — Возбудишь меня, что будем делать тогда? — Пойдём в туалет? — ответил, подумав, неужели нам с ним всю жизнь придётся прятаться по ванным и туалетам, чтобы хоть немного побыть вместе и выразить свои чувства. Он засмеялся: — Так сразу? — Ты же можешь ходить? — от мамы я знал, что он немного ходит по палате с костылями. — Могу, — он отстранил меня и посмотрел внимательно в глаза. Я тоже смотрел ему в глаза, не отрываясь. — А если бы не мог, ты бы больше не приехал ко мне? — он спросил спустя паузу. От неожиданности, от странности, нелепости и даже жестокости вопроса я не знал, что сказать. — Ты скотина. — Ух ты! Даже так?! — он засмеялся. — А ничего, что я, вообще-то, старше? — Ты, старший, решил проверить меня на вшивость? Проверяльщик! Проверялка не выросла! — Ты где таких интонаций набрался? — он опять засмеялся, уже с облегчением. — С плохой компанией связался? — Что мне плохая компания? Я сам могу, кого хочешь, научить плохому. — Верю, верю. — Что, проверить решил? — если меня что-то разозлило, я принимался препарировать этот момент и не оставлял до тех пор, пока не разбирал полностью и не раскладывал по полочкам.