Лимонное Мороженое

Женщина в белом называет его по имени пару десятков раз, пока просто сообщает, что он должен записывать, сколько граммов пищи съедает в день, и от этой навязчивости хочется громко скрежетать зубами прямо посреди столовой. Тогда Том и замечает прожигающий в нём дыру чужой взгляд. В приёмной он только перекинулся парой слов с парнем с пшеничными волосами и больными ногами, а пялящийся на него мальчик тогда молча смотрел в пол. — Том! — почти кричит этот самый мальчик, подбегая к нему, и бесстыже садится рядом. — Ну наконец-то! Том молчит. — Надеюсь, моя кровать будет у окна, — продолжает мальчишка, — тут подоконники широкие. Можно ночами сидеть и смотреть на небо. — Ты сумасшедший? — наконец спрашивает Том. — Все мы сумасшедшие. Иначе почему мы здесь? — смеётся мальчишка. — Жаль, очки забрали. Вижу теперь, как будто сквозь стрекозиное крыло. Том не хочет заводить друзей, тем более в психлечебнице, и уже собирается отослать этого кретина с его бессмысленными разговорами подальше, когда тот продолжает: — Сириус давно тебя не видел. Его и в приёмную не пустили, я с ним на входе распрощался. Жалко, — и теперь он грустно улыбается. Том заинтригован. Он не знает почему, но мысленно называет парня «мальчишка», хотя по виду они одногодки, вот только у Тома лицо не по возрасту суровое, и возвышается над мальчишкой он на полголовы. В итоге Том получает кровать у окна. Их в боксе трое: он, мальчишка и парень с больными ногами, переваливающийся из стороны в сторону при ходьбе и бросающий на Тома такие взгляды, словно видит всю его подноготную. Мест в нормальных палатах пока нет. На окне решётка, а дверь тяжёлая и каждый раз захлопывается, и мальчишка каждый час звонко стучит в неё изо всех сил, чтобы ему открыли и дали сходить в туалет. Том ждал чего-то цивилизованнее. Он говорит это вслух, на что Больные Ноги лишь пренебрежительно хмыкает. — Не расстраивайся, — мальчишка заползает к нему на койку, обхватывает руками, его чёрные волосы лезут Тому в лицо, — потом будет лучше. Всё будет хорошо. У Тома всё тело сводит, застывает против его воли, шокированное такой бесцеремонностью – но он не отталкивает и молча терпит, даже признаёт неожиданно, что это отчасти уютно, особенно учитывая, что ему постоянно холодно. И он всё ещё хочет понять, за кого мальчишка его принимает. Больные Ноги опять хмыкает. — Вы разве знакомы? Том молча смотрит. Мальчишка всё ещё к нему ластится и глухо поясняет: — Он мой брат. — Как тебя зовут? — Гарри, просто Гарри. А его Том. Этого Гарри совсем не смущает, что Том с ним не разговаривает и не обнимает в ответ. Окно не открывается, а дверь почти всегда закрыта, их в комнате трое – стоит духота, от этого всё время хочется спать и голод противно лижет нутро. Том спит каждые пару часов. Гарри, этот хрупкий и светящийся счастьем мальчишка, перебирает его волосы, пока он спит, и этим не нарочно будит. Том по привычке рывком вскакивает с кровати. — Принесли ужин, — говорит Гарри, сидя на коленях перед кроватью, смотря на Тома снизу вверх. И потом, наблюдая, как он засыпает рис в мерный стаканчик, спрашивает: — А зачем это? — Я твой брат, а ты даже не знаешь, почему я здесь, и зачем это? В этот момент у Тома внутри прохладнее злого льда. А мальчишка смотрит на него с видом побитой собаки, виновато опускает голову, и даже не думает вдруг воскликнуть что-то вроде «Блин, точно! Я же тебя впервые в жизни вижу!» Хотя Том на это рассчитывал. И вот почему он здесь находится – Гарри, хрупкий и светящийся счастьем, резко выделяющийся на фоне остальных подростков, либо умиротворённых, либо готовых вот-вот расплакаться от тоски по дому – совершенно не понимает, что же он делает не так. Но всё равно Том не понимает, как мальчишка с такими нарушениями оказался тут, а не в заведении посерьёзнее. — Проехали, — фальшивая улыбка у Тома на лице чувствует себя как дома, — потому что и я не помню, почему ты здесь. — Вы странные, — заявляет Больные Ноги. — Тут все странные, разве ж это плохо? — Гарри улыбается и поворачивается к Тому снова. — Рекуррентное депрессивное. А ты?.. Том хочет выписаться досрочно. У мальчишки прогрессирует что-то бредовое, а лечить будут от рекуррентного депрессивного. — Нервная орторексия. Не то чтобы вид почти молящего мальчишки растопил Тому сердце, но ночью они сидят на подоконнике и слушают каждый шорох: пройди кто мимо двери и загляни в комнату через чёртов иллюминатор, их оставят спать под наблюдением. От Гарри волнами идёт тепло и доверие, а Том лишь молчит и молчит: самый скучный брат в мире. Он представляет, как разобьёт окно и сломает решётку, а повсюду кровь будет празднично-яркая, он выберется отсюда прямо в пижаме и всё равно никуда не пойдёт. Челюсти неприятно сводит. Надоедливый мальчишка видит его настроение и лезет обниматься снова. — Всё хорошо, здесь не держат долго, — чужой голос в ушах у Тома плещется и рассеивается. — А Сириус уже завтра навестить обещал. Он впервые решает подыграть, а не молчать. — Ты же знаешь, я с ним не общаюсь. — Да, извини, но зато я могу пронести тебе шоколад, пока никто не видит. А Сириус обещал привезти. У Тома сердце щемит – совсем непривычно и чуждо – хочется мгновенно закрыться, а вместо этого он разглядывает иконоподобные мальчишечьи пальцы, мозолистые кисти этого шестнадцатилетнего мессии, прижимающие его к себе. Здесь всё ещё душно и оттого клонит в сон, зарыться носом в подушку – что за благословение. — Я не хочу здесь быть, — признаётся Том, — у меня сомнения в их профессионализме. — Нас не держат: комиссия, подождать, и ты снова на воле. Сириус обещал разнести тут всё, если я вдруг захочу выйти, а меня не выпустят. — Он много обещает. — И всегда выполняет. Тома трясёт от холода, но тепло не стоит унижения – он отстраняется от своего названого брата. Он трещит по швам и падает в пропасть вниз головой, потому что мальчишка ему никто и любит его так отчаянно. И когда он рявкает приказывающе «Спать!», даже тогда не встречает сопротивления: Гарри выпутывается из своей же толстовки, бросает Тому и идёт спать в футболке. Ему это чем-то нормальным не кажется – но зарыться на ночь носом в эту толстовку, красную и празднично-яркую, не мешает. Только утром он видит, наконец, разницу. У Гарри вид глубоко несчастный, когда он сидит в коридоре и ждёт своего Сириуса, такой одиночка на железном стуле. Том отсиживается в боксе и всерьёз начинает думать, не подмешивают ли чего в еду: ещё вчера он мечтал выйти куда угодно, хоть бы и в коридор, а теперь мечтает о кромешной темноте и тепле. Гарри потом приносит ему шоколад. Мессия он или предлагает яблоко Содома – Том не знает – но от еды не отказывается и о записи граммов не вспоминает. В боксах не о чем волноваться. Им не назначат таблетки и занятия, пока они в боксах. Гарри не плетётся за Томом хвостом повсюду, но всегда где-то рядом, и это несложно, если вам и можно бывать лишь на кровати, в коридоре или туалете. Мальчишка улыбается лучезарно и прижимается крепко, даже толстовку не требует обратно. В своём мире он любит Тома и Сириуса. У Тома мама ссохлась и пожелтела, лечится от алкоголизма, а папа скорее сдохнет, чем обнимет сына. Всё, чего Том хотел в этой жизни – это быть любимым. А Гарри – богоподобный солнечный мальчишка с кричащей вывеской «Приготовься к грехопадению» над головою – беспричинно даёт ему этой любви столько, что всё из рук валится. Он не привык чего-то страстно желать, но теперь науськивает своего мальчишку, учит держать лицо на комиссии, чтобы вместе с ним потом выйти из этого душного здания и никуда не пойти. Тому уходить некуда. — Сириус нас заберёт, я звоню! — не ожидая одобрения, пальцы мажут по экрану. Том ощущает себя слендерменом, вытянувшимся уродливым вендиго, ступня к ступне со своим мальчишкой – чёрное пальто напротив джинсовки с рюкзаком под мышкой. У Гарри в волосах танцует ураган, а у Тома с губ так и хочет сорваться отказ. — Подумаешь, не общаетесь вы, ничего, отдых ты заслужил, — будто они не отдыхали всё это время в душной коробке, — и Сириус купит твоё любимое вино. У Тома сердце ноет. — И какое же моё любимое вино? — Цинандали. — Хорошо. Он не знает, как собирается объясняться с Сириусом, уже начинает сомневаться, существует ли Сириус, а не бредит ли он сам, а не Гарри ли всё это время был единственным в своём уме; Тому снова пять, он снова плачет – мама сказала, что ненавидит его – и он никому в этом мире не нужен, а она утверждает, что такого не говорила, что был это только сон. Но Тому уже не пять. Ему семнадцать, и он любит Цинандали, даже если оно мерзкое. — Кто это, солнце? — Сириус обнимает Гарри так, как сам Гарри обнимал Тома. — Ты его забыл? Том, мой брат. Вам пора мириться. Рот открывается для оправдания, но застывает в удивлении, потому что Сириус совсем не против появившегося из ниоткуда брата. — Отлично, солнце. Садись сзади. А Том думает, что тоже хотел бы называть своего мальчишку солнышком. В салоне запах едкий. Том едет на переднем сидении: не уверен даже, что сможет выдержать ещё несколько преданных взглядов, поэтому сбегает фактически в зону сириусовской досягаемости. — И много у него таких братьев? — и в этом вопросе сразу раскаивается. — Ты первый. Я голыми руками размажу твою голову по стенке, если что-то ему сделаешь. Мне терять нечего. Тому, в принципе, тоже. Он будет пить совсем не полезное вино вопреки своим стандартам просто из страха перемен: картина мира падёт, и вся любовь снова стечёт в грязные трубы дома Риддлов. Свет струится прямо в глаза. Том хочет выкорчевать солнце с неба, чтобы больше никто не сиял ярче Гарри. Мальчишка на заднем сидении подпевает песням в наушнике. У них в квартире три комнаты, выглядит дорого, пусто: комната Гарри, пропахшая вином конура Сириуса и одна досками заколоченная, запретная дверь в конце коридора. Том смотрит, но трогать не смеет – у Гарри миниатюрный зиккурат на тумбочке и его собственные абстрактные, но детализированные рисунки карандашом над кроватью. В его мире брат и крёстный уже помирились и сидят пьют вино, в то время как Том и Сириус поминают свой здравый смысл.