Кровожадный Жнец

Время в палате интенсивной терапии не текло... Оно капало. Не, слишком тупо, даже бухим так не скажу... Мм... Густой, липкой смолой оно падало на обнаженные нервы, растягивая каждую секунду до размеров вечности. У меня не было часов. За окном, скрытым плотными белыми жалюзи, не было видно ни солнца, ни луны - только ровное, стерильное свечение ламп дневного света на потолке. Моим единственным хронометром стал кардиомонитор. Пип... Удар сердца. Горячая волна прокатывается по перешитым венам, толкая кровь через измученную печень. Пип. Легкие с трудом расширяются. Вдох. Ровно на два миллиметра, да... Если сделать глубже - боль в груди вспыхнет так, что я потеряю сознание. Если вдохнуть мельче - в кровь не поступит кислород и тело рефлекторно попытается сделать судорожный глоток воздуха, что гарантированно порвет мне свежие внутренние швы... Прямо очень радует знать, что так оно и должно сейчас быть, тц. Пип. Выдох. Тонкой, контролируемой струйкой через сжатые зубы. Обезболивающих не было. Хах, Цунаде-сама сдержала слово... Моя печень, чудом собранная из кусков и залитая ее концентрированной чакрой, просто не справилась бы даже с легким седативным. Такое ощущение, что откажет прямо сейчас, не говоря уже об препаратах... Поэтому я чувствовал всё. Я чувствовал, как грубые, толстые нити хирургического шелка стягивают мои мышцы под кожей. Чувствовал фантомный, пульсирующий жар в тех местах, где вакуумный клинок Баки прошел насквозь, оставив после себя пустоту. Но самым страшным было не мясо. Мясо умеет болеть понятно. Мясо можно игнорировать, если у тебя достаточно силы воли. Страшнее всего была чакра. Моя система меридианов все также плачевная. Раньше я чувствовал свой очаг как теплое, ровное свечение где-то в центре грудины. Теперь это было похоже на клубок оголенных проводов, по которым пустили ток высокого напряжения. Чакра, даже в своем пассивном, фоновом состоянии, двигалась по новым путям с мучительным скрипом. Там, где Цунаде сшивала тенкецу, я ощущал чужеродные узлы - плотные, тяжелые капли ее собственной медицинской чакры, работающие как заплатки. Они пульсировали в ином, более мощном ритме, диктуя моему телу свои правила выживания. Иногда эта чужая энергия случайно касалась моих собственных нервных окончаний, и тогда меня выгибало на жестком матрасе от короткой, ослепляющей вспышки агонии. — Блядь... — сипел я сквозь зубы, когда очередная такая судорога отпускала, оставляя меня дрожать в луже холодного пота. Я не мог пошевелиться. Левая рука по-прежнему была зафиксирована, чтобы я в бреду не вырвал катетер. Правая лежала вдоль тела, тяжелая и бесполезная. Ох... Холодно то как... Окно-то закрыто, но мне так холодно... Г-гх... Аж челюсть стучит. Х-ха... Почему... Жарко, теперь ужасная жара по всему телу... Бля... Лихорадка началась... Ум-м. Пот заливал глаза, щипал роговицу, но я не мог даже стереть его. Границы реальности начали истончаться. Пип... Пи-ип... Пип... Кап... Кап-кап-кап... А?! Звук монитора внезапно превратился в мерное падение капель по брезенту повозки... Я моргнул, пытаясь сфокусировать взгляд на белом потолке, но вместо него увидел серое, плачущее небо Амегакуре. Воздух вдруг стал тяжелым, наполнился тошнотворным запахом гниющего папоротника, озона и железа... Топи... «Куро, мать твою, не замирай!» — хриплый крик Ирумы прозвучал прямо над моим ухом... Нет... Нет, нет! Я не мог просто... Нет, не время отвлекаться... Песчаники режут нас... Где... Где?! Я резко дернулся. Ар-ргх! ...Боль ударила под ребра с такой силой, что мир на секунду просто погас. — С-сука... — выдохнул я, возвращаясь в реальность палаты. Грудь горела огнем. Монитор зашелся частым, тревожным писком - мой пульс подскочил до критической отметки. Нет... Я брежу... Тихо... Нужно перебить галлюцинацию. Впиваюсь ногтями в ладонь... Не помогает... Точно! Ирума... Дышать. Дышать... Один. Вдох. Два. Выдох. Три. Вдох. Метод Ирумы работал. Концентрация на простых, монотонных числах заставляла мозг цепляться за логику, не давая ему соскользнуть в спасительное, но смертельно опасное безумие лихорадки. Дверь приоткрылась. Звук был тихим, почти незаметным, но я уловил его сразу. В палату скользнула медсестра. Та самая, пугливая. На ней была плотная маска и стерильные перчатки. Она двигалась бесшумно, стараясь даже не смотреть мне в лицо. Подошла к стойке с капельницей, проверила уровень прозрачной жидкости - физраствор и питательные вещества, раз уж желудок не работает. Затем она достала из лотка свежий кусок марли, обмакнула его в мензурку с водой и приблизилась к моему лицу. Я смотрел на нее снизу вверх, не мигая. Мои глаза, наверное, были красными от лопнувших сосудов и лихорадки. Девушка заметно вздрогнула, встретившись со мной взглядом, но профессионализм взял верх. Она аккуратно приложила влажную марлю к моим губам. Ах... Вода. Теплая, отдающая хлоркой, но в этот момент - самая вкусная вещь в мире. Мои потрескавшиеся губы впитывали влагу как губка. Инстинкт требовал раскрыть рот, вцепиться зубами в эту марлю, высосать всё до последней капли, проглотить. Медсестра убрала марлю, быстро проверила показатели на мониторе, что-то черканула в планшете и так же бесшумно испарилась, оставив меня наедине с тишиной. Я снова остался один. Свет ламп на потолке казался мне раскаленным. Я закрыл глаза, пытаясь спрятаться от него, но красное зарево лихорадки пылало даже под веками. Сколько прошло времени? Час? Пять? Десять? Организм, изможденный постоянной борьбой с болью, требовал отключения. Он хотел провалиться в спасительную кому, перестать контролировать дыхание, расслабить мышцы. Но я знал: если я сейчас сдамся и потеряю контроль, я могу больше не проснуться. Я могу сделать слишком глубокий вдох во сне. Я могу повернуться. Я могу умереть просто от того, что мой мозг решит, что бороться больше не нужно. — Сорок семь... — сипло, едва слышно прошептал я пересохшими губами. — Вдох. — Сорок восемь... Выдох. Я продолжал считать, цепляясь за цифры, как за спасательный трос над пропастью. Каждое число было крошечной, отвоеванной у смерти секундой. И этих секунд впереди было еще очень, очень много. *** — Пятьдесят два... — Вдох. — Пятьдесят три... Выдох... Счет был моей единственной мантрой, удерживающей рассудок от падения в бездну лихорадочного бреда. Я не знал, какой сейчас круг. Может, сотый. Может, тысячный. Мои губы шевелились, но звука почти не было — лишь сухое, прерывистое шуршание воздуха. Тихий скрип дверных петель разорвал монотонность моего персонального ада. Я не вздрогнул... Точне, не смог - на это просто не было физических сил, но мой взгляд, по ощущениям явно воспаленный, мгновенно прикипел к вошедшему. Это не была Цунаде. И не та пугливая медсестра из прошлой смены. На пороге стоял пацан. На вид - мой ровесник или чуть старше. На нем был безупречно чистый, выглаженный белый халат медицинского корпуса, а на лбу тускло поблескивал протектор с символом Листа. Царапин на металле не было. Ни единой. Как не было и глубоких теней под глазами, ссутуленных плеч или того характерного, пустого взгляда, который появляется у людей, вытаскивавших оторванные конечности из грязи под минометным обстрелом взрывными печатями. Практикант-генин, которого кинули в палаты интенсивной терапии набираться опыта на тяжелых пациентах. Переступив порог, он бросил на меня быстрый взгляд - на мою вскрытую, изуродованную грудь под слоем временных повязок, на трубки, торчащие из вен, на серо-зеленую от истощения и лихорадки кожу... Даже и не поморщился. Его кадык дернулся один раз, когда он сглотнул, но руки, потянувшиеся к планшету в изножье моей кровати, оставались твердыми. Практикант подошел ближе к пищащему кардиомонитору. Достал из нагрудного кармана ручку и принялся сверять показатели с тем, что было написано в толстой медицинской карте. Он работал молча, но, как и многие новички, от волнения и необходимости ничего не упустить, начал тихо бубнить себе под нос, проговаривая каждое действие. — Пульс сто десять... Тахикардия сохраняется, но динамика стабильная, — его голос чуть ломался, выдавая юность, но тон был подчеркнуто серьезным. Он перевернул страницу карты, пробегаясь глазами по первым строкам. — Так... Сверка данных пациента. Имя: Куро. Фамилия: прочерк, да... Звание: генин. Он сделал короткую паузу, чиркнув ручкой по своему бланку, и, чуть нахмурившись, прочитал следующую строчку: — Возраст... пятнадцать лет. Э, а чего это он с таким видом глянул на мой возраст? Видимо, только сейчас осознал то, что только что прочитал вслух. Он оторвал взгляд от бумаг и посмотрел на меня. В его карих глазах на секунду мелькнуло неподдельное, глубокое непонимание, граничащее с шоком. Он смотрел на меня, как на оживший труп. Хотя, я же это приметил... Ар-ргх! Бля, вдохнул больновато... Так... О чем это я... Точно. Вероятно, в его мире пятнадцатилетние генины должны были ловить сбежавших кошек, охранять амбары с зерном или, в крайнем случае, получать пару синяков на тренировочных спаррингах. А не лежать на столе у Цунаде Сенджу после того, как им наполовину отрубило грудную клетку. Я встретил его взгляд. Мои губы, покрытые запекшейся коркой, едва заметно дрогнули в подобии страшной, вымученной усмешки. Практикант быстро уткнулся обратно в бумаги, залившись легким румянцем. — Очаг чакры... Реконструкция магистральных тенкецу... — он начал читать дальше, и его глаза расширились еще больше. Он судорожно вздохнул, явно не веря тому, что видит в выписке с подписью главного ирьенина... Или, вернее сказать, уже главной ирьенин? Как же мало информации в этих четырех стенах... — Вероятность успешного приживления... тридцать процентов. Ками-сама... Он поспешно закончил записывать, щелкнул ручкой и аккуратно положил карту обратно в пластиковый карман на кровати. Пацан постоял еще пару секунд, глядя на мерно капающий физраствор. Было видно, что он борется с желанием что-то спросить или сказать. Резко, он выпрямился и коротко кивнул мне. Хах... Неужели я настолько грозный? — Держитесь, Куро-сан, — тихо, но твердо произнес он, добавив уважительный суффикс, который совершенно не полагался мне ни по статусу, ни по возрасту. С этими словами практикант развернулся и быстро вышел из палаты, плотно прикрыв за собой дверь. Я снова остался один. Правая половина груди ныла в такт сердцу. — Пятьдесят четыре... — просипел я в пустоту потолка, возобновляя свой бесконечный счет. — Вдох... *** Утро пришло не с пением птиц и теплым светом, а с резким щелчком выключателя. Я сбился со счета где-то на десятой тысяче. Лихорадка немного отступила, оставив после себя лишь липкую слабость и глухую, пульсирующую боль в правой стороне груди. Но я дышал. И, что самое главное, я больше не чувствовал тех страшных, хаотичных вспышек чужой чакры. Энергия Цунаде, работающая как строительные леса для моих тенкецу, наконец-то успокоилась, слившись с моим собственным, искалеченным ритмом. Критический порог был пройден, да... В палату вошел уже знакомый мне седой глава госпиталя в сопровождении двух крепких санитаров. Старик подошел к мониторам, долго и придирчиво изучал зигзаги на экране, затем приложил пальцы, чуть светящиеся зеленью, к моему запястью. — Очаг стабилизировался, — констатировал он, и в его сухом голосе промелькнуло нечто, отдаленно напоминающее уважение. — Отторжения нет. Принцесса Цунаде снова сотворила невозможное, а ты, генин, оказался достаточно упрямым, чтобы это пережить. Отключайте его от интенсивной терапии. Здесь нужна койка для более тяжелых. Санитары действовали быстро, но аккуратно. Иглы катетеров покинули мои вены, оставив лишь одну, базовую капельницу с физраствором. Фиксирующие ремни лязгнули и расстегнулись. И на каталк-... А-агх! Мир перед глазами на аж померк от резкой боли в сшитых ребрах, но я лишь стиснул зубы до скрипа, подавив стон. Коридоры госпиталя слились в смазанную ленту из белых стен, желтых ламп и запаха медикаментов. Меня везли куда-то в другое крыло. Наконец, каталка остановилась перед широкими дверями, которые санитар распахнул пинком ноги. Это была просторная, светлая палата, залитая настоящим, теплым утренним солнцем. Большие окна, никаких глухих жалюзи. И четыре койки. Три из них были уже заняты. Когда санитары вкатили меня внутрь, негромкий разговор, который до этого вели обитатели палаты, мгновенно стих. Три пары глаз скрестились на мне с тем специфическим, оценивающим интересом, с которым ветераны смотрят на свежее пополнение. Меня с кряхтением перевалили на свободную койку у стены. Санитары проверили трубку капельницы, коротко кивнули старшему по званию в палате и удалились, закрыв за собой дверь. Повисла тишина. Не враждебная, но плотная. Я прикрыл глаза, пытаясь отдышаться после переезда. Грудная клетка ходила ходуном, отзываясь тупой болью на каждый миллиметр движения. — Хуя, — раздался хриплый, насмешливый голос с койки напротив. — Выглядишь так, словно решил пободаться с каменной булыгой. И булыжник победил. Я чуть приоткрыл один глаз и повернул голову. Говоривший был мужчиной лет тридцати, с коротко стриженными темными волосами и глубоким, уродливым шрамом от ожога, тянущимся через всю левую щеку к шее... Расслабленным он не выглядел. Даже лёжа на койке и с ногой на вытяжке, он производил впечатление человека, который в любой момент может вскочить и воткнуть кому-нибудь кунай в горло. Чунин, притом А-шка? Я не сильно опытен в этом, но я бы поставил его на уровень... Пожалуй, Токубецу. В его глазах плясали циничные искры. Справа от него, у окна, лежал человек постарше. Седеющие виски, спокойное, почти отрешенное лицо. Правого рукава его больничной рубашки просто не было - там виднелась лишь аккуратная культя, замотанная свежими бинтами. Его чакра ощущалась ровно и тяжело, как гранитная плита. Не, это полноценный джонин. Он не улыбался, но смотрел на меня без враждебности, скорее с легким аналитическим интересом. Третьим был пацан на койке слева от меня. Вполне молодой на вид, вроде даже младше меня. В отличие от старших товарищей, он выглядел откровенно дерганым. Левая рука в гипсе, голова перевязана, а в глазах - тот самый лихорадочный блеск, который я видел у многих новичков в первые недели в Аме. Генин, причем из тех, кого реальность войны ударила по голове слишком резко и больно. — Не какой-то там валун, — сипло, с трудом ворочая пересохшим языком, ответил я токубецу. Разговорчивостью я не отличался, но в госпиталях игнорировать соседей - плохая примета. — Вакуумный клинок Песка. Токубецу присвистнул. Джонин у окна медленно приподнял бровь. — Вакуумный серп? Это-ж этот... Баки из Суны? — уточнил однорукий джонин, и его голос оказался на удивление глубоким и бархатным. — И ты, генин какой-то, поймал его грудью и остался жив? — Я был... в толстом гипсе, — сглотнув, выдавил я, чувствуя, как саднит горло. — И мне повезло с ирьенином. — Повезло ему, вы слышали? — токубецу хохотнул, но тут же поморщился, схватившись за забинтованную ногу. — Парня располовинило элитной техникой, а он говорит «повезло». Я Шиба, кстати. Токубецу джонин. Что-то вроде диверсанта, хоть я все и подрывал... Точнее, был им, пока одна из трофейных сунских игрушек не оказалась с двойным дном. Он махнул рукой на свою ногу на вытяжке. — Тот молчун у окна - Такеши-сан, джонин. А этот дерганый малец слева - Рю. — Я не дерганый! — тут же вспыхнул генин, сжимая здоровую руку в кулак. — Я просто... контуженный. В наш дозор прилетел разрывной кунай с ветровой чакрой. Командира... в общем... а меня обломками стены накрыло. Пацан осекся, опустив взгляд на свои колени. Не густо. — А я Куро, — представился я, решив не вдаваться в подробности своей контузии. — Генин. — И давно ты в этом дерьме болтыхался, Куро? — спросил этот Такеши, поворачивая голову в мою сторону. — Судя по тому, как ты дышишь, пытаясь не тревожить швы, и по тому, как контролируешь взглядом дверь... ты на передовой не первый месяц. Опытный глаз. Я слабо усмехнулся, что тут же отдалось резью в груди. — Достаточно, чтобы понять, что сухие носки важнее запасного куная, Такеши-сан, — прохрипел я. Шиба коротко, лающе рассмеялся. — Наш человек! — токубецу откинулся на подушку, явно довольный новым соседом. — А то Рю тут всё пытался рассказать нам о величии Воли Огня и о том, как красиво умирать за деревню. Я ему уже два дня объясняю, что красиво умирают только в театральных постановках, а в грязи Амегакуре обычно просто орут и зовут маму. Рю насупился, его уши покраснели от обиды, но спорить с ветеранами он не осмелился. Разговор завязался. Это не были задушевные беседы или излияния душ. Вышел какой-то даже мрачный, циничный треп. Шиба травил байки про тупые приказы штабных, от которых хотелось смеяться и плакать одновременно. Такеши изредка вставлял короткие, невероятно меткие комментарии, от которых даже насупленный Рю начинал неуверенно улыбаться. Я в основном слушал. Говорить было больно, да и нечего мне было особо рассказывать. Но, слушая их, я чувствовал, как та ледяная параноидальная пружина, которая сжалась внутри меня за время одиночного выживания в интенсивной терапии, начинает понемногу расслабляться. Я всё еще был сломанным куском мяса с перешитой системой чакры, которому предстояли долгие месяцы реабилитации. Фронт никуда не делся, и война продолжала пожирать людей. Но здесь, в этой залитой солнцем палате, под хриплый смех Шибы и спокойный голос Такеши, впервые за долгое время мне не приходилось ждать, что кто-то попытается меня убить. ...Непривычное ощущение.  Ай! Бля, снова неудачно вдохнул...