Кровожадный Жнец

Ха-а... В глаза ударил свет... Полной грудью выдохнув воздух, я немного потянулся. Сон, в который я так поспешно и неловко сбежал от разговора с Даном, не принес никакого облегчения. Это было тяжелое, вязкое забытье, полное серых теней, запаха озона и звука рвущейся плоти. Я сбежал в него просто потому, что после пафосного подписания бланка кровью повисла та самая гнетущая тишина, с которой я понятия не имел, что делать. Мой социальный навык, и без того немного скудный, окончательно атрофировался в Амегакуре. Разговаривать с легендарным джонином о погоде, лежа с распоротой грудью? Тц... Я просто отвернулся к стене, закрыл глаза и заставил свой измученный организм вырубиться. Когда я снова открыл глаза, в палате царил густой полумрак. Свет из коридора ложился на линолеум ровным желтым квадратом. Тело ощущалось странно. Правая сторона груди горела тупым, горячим огнем, который не мог полностью заглушить даже холодный поток обезболивающего, струящийся по венам. Но хуже всего было другое. Я чувствовал внутри себя… пустоту. Там, где раньше мерцал теплый, послушный комок очага чакры, теперь зияла глухая, мертвая дыра, окруженная изодранными, саднящими нитями тенкецу. Словно из меня вырвали кусок души, оставив лишь пустую мясную оболочку. С соседней койки донесся тихий шелест страниц. Дан не спал. Казалось, этот человек вообще не нуждается во сне. Я лежал неподвижно, глядя в потолок и гоняя в голове мысли о предстоящей операции. Данных катастрофически не хватало.. Я знал, что меня будет резать Цунаде. Я знал, что у меня тридцать процентов. Но я, будучи по сути пушечным мясом, едва ли понимал реальный расклад сил в пищевой цепи Конохи. Цунаде. Лучший медик... Но что это вообще значит? Ранг? Но я даже не знал ее точного ранга. S-ранг? А-ранг? Я как-то никогда об этом не задумывался, принимал, как должное... Скольких ирьенинов A-ранга я не, чтобы видел, а слышал? Лишь двоих, и каким-то образом умудрился попасть к обоим на осмотр. И оба сказали, что я в жопе. Если первый указал на мою ошибку... Точнее, проблемы моего отряда, ибо и Кен и Рен, оба прошли через это же... То вторая даже дала мне ту хорошую мазь... Дверь в палату бесшумно приоткрылась. Потом подумаю. На пороге появилась не Цунаде и не пугливая медсестра. В палату вошел пожилой мужчина. На нем был не обычный белый или зеленый халат, а строгая, темно-серая униформа с гербом госпиталя на плече. Его волосы были абсолютно седыми, аккуратно зачесанными назад, а в глазах читался такой тяжелый, подавляющий опыт, что мне инстинктивно захотелось вжаться в матрас. От него не веяло чудовищной, сырой мощью, как от Цунаде. Его чакра ощущалась как глубокий, тихий, бездонный омут. Мужчина подошел к койке Дана. Джонин тут же отложил книгу и, несмотря на раны, попытался приподняться, выказывая уважение. — Лежи, Дан-кун, — голос старика был тихим, но в нем звучала сталь человека, привыкшего отдавать приказы, которые не обсуждаются. — Я пришел только взглянуть на швы. Принцесса никого не подпускает к твоей карте, но как глава госпиталя я обязан лично оценивать состояние старших офицеров. Глава... Госпиталя. Вот и как после такого не относится к Дану ещё уважительнее? — Жалоб нет, шишоу, — мягко ответил Дан, позволяя старику осмотреть перебинтованный торс. — Она провела ювелирную работу. — Она Сенджу. Ювелирная работа с плотью у них в крови, — старик удовлетворенно кивнул и поправил одеяло Дана. Затем он медленно повернулся и посмотрел на меня. Его взгляд был цепким, сканирующим. Подошел к моей тумбочке и взял медицинскую карту, которую Цунаде оставила после своего визита. Долго, в полной тишине, изучал написанное. Его седые брови медленно поползли вверх. — И она действительно собирается это сделать, — пробормотал он скорее себе, чем нам. В его тоне сквозило откровенное недоверие. — Реконструкция главных магистралей тенкецу при выжженном очаге. Тридцать процентов? Я бы не дал и пяти. ...Что? Я почувствовал, как внутри всё похолодело. Одно дело - слышать сухие цифры от Цунаде, которая выглядит так, словно может голыми руками свернуть гору. Другое дело - слышать диагноз от главы госпиталя Конохи, а вот он уже явно считает меня ходячим трупом. — Он выжил после прямого попадания вакуумного клинка Баки, не имея активной защиты, — негромко заметил Дан. — У этого парня феноменальное упрямство. Глава госпиталя перевел взгляд с карты на мое лицо. — Упрямство не сшивает порванные меридианы чакры, Дан-кун, — сухо отрезал старик. Он вернул карту на тумбочку. — Слушай меня внимательно, генин. Операция начнется через полтора часа. Тебя не будут усыплять сразу. Это невозможно из-за состояния твоей системы. Сначала бригада ирьенинов будет вручную, микродозами, вводить в тебя нейтральную чакру, чтобы проложить безопасный маршрут для анестезии Цунаде. Это будет больно. Очень больно. Ты почувствуешь каждое разорванное волокно в своей груди. Он наклонился чуть ближе. — Если ты запаникуешь, если дернешься или попытаешься инстинктивно отторгнуть их чакру - твое сердце не выдержит нагрузки. Понял меня? Ты должен расслабиться и впустить их в себя, даже если инстинкты будут вопить об опасности. Бля... И как мне это сделать... Я-я... Я же... Никогда не смог это сделать сам... — Понял, — мой голос прозвучал глухо, почти жалко. Старик кивнул, словно мой ответ его удовлетворил, и, не прощаясь, вышел из палаты... Как мне это сделать... *** Оставшееся время превратилось в пытку ожиданием. Я смотрел на секундную стрелку настенных часов, и каждое ее движение отдавалось глухим стуком в висках. Страх, липкий и первобытный, снова начал закрадываться под ребра. В лесу, когда на нас нападали, всё решали рефлексы. Бей, беги, прячься. Действуй. А здесь от меня требовалось самое сложное... Ничего не делать. Лежать неподвижно. Довериться чужим людям, которые будут вливать в меня свою чакру. Ровно через полтора часа дверь распахнулась. На этот раз это была целая бригада. Трое ирьенинов в стандартной зеленой форме и масках. Они не разговаривали, действуя с пугающей, механической слаженностью. Один из них подошел к капельнице, ввел в резервуар какую-то прозрачную жидкость - видимо, блокатор токсинов, чтобы моя кровь не сопротивлялась. Двое других молча отстегнули фиксирующие ремни с моих рук, переложили меня на жесткую, холодную каталку. Ар-ргх! Сука! Я стиснул зубы так, что заболели челюсти. Движение отозвалось резкой вспышкой боли в груди. — Удачи, Куро, — голос Дана донесся словно сквозь слой ваты. Я не ответил. Я просто смотрел в потолок, пока каталка с тихим шелестом колес выезжала из палаты в ярко освещенный коридор. Белые лампы дневного света мелькали над головой, отмеряя мой путь в операционную. Нет... Нет-нет! Не паниковать... Не дергаться! Я повторял эти слова как мантру. Вокруг суетились люди, пахло озоном, спиртом и концентрированной чакрой. Двери операционной - тяжелые, металлические, герметичные створки - разъехались в стороны, впуская меня в ослепительно яркое, ледяное помещение. Вот и оно... В центре стоял операционный стол. А над ним, уже в стерильном хирургическом халате, с поднятыми руками, от которых исходило плотное, видимое невооруженным глазом зеленоватое свечение, стояла Цунаде Сенджу. — Перекладывайте, — ее голос под маской звучал глухо, но предельно сосредоточенно. — И приготовьтесь к фиксации. Будет грязно. Какое ещё грязно?! Нет... Тихо, это просто их юморок... С-сука... Меня перехватили несколько пар рук в стерильных перчатках. Короткий, слаженный рывок - и спина коснулась ледяного металла операционного стола. Тут же лязгнули застежки. Широкие, толстые кожаные ремни намертво зафиксировали мои лодыжки, бедра, левую руку и плечи. Правую сторону, представляющую собой кровавое месиво под временными повязками, оставили открытой. Ох... Я инстинктивно дернулся, когда металл холодом обжег кожу... Не могу! Быть привязанным - значит быть беззащитным! Так... Нет... Это операция. Я должен... должен не двигаться. К-кха! Один из ассистентов в маске бесцеремонно разжал мне челюсти и вставил в рот жесткую резиновую капу. — Прикуси. Иначе искрошишь зубы или откусишь язык, когда начнется спазм, — сухо произнес он, затягивая ремешок капы на моем затылке. Я с силой вцепился зубами в жесткую резину. Дышать приходилось со свистом, через нос. Цунаде нависла надо мной. В резком, бестеневом свете хирургических ламп ее глаза казались двумя кусками стылого янтаря. Абсолютный, пугающий ноль эмоций. Передо мной стоял ирьенин, готовящийся к битве со смертью. — Слушай меня, Куро, — ее голос ровно резал гудение приборов. — Сейчас они пустят базовый поток нейтральной чакры. Это как заливать спирт на открытый перелом. Твоя задача - не умереть от шока в первые две минуты. Как только каналы минимально расширятся, я перехвачу контроль над твоей нервной системой и отключу тебя. Понял? Бля... Моргнул один раз, не сводя с нее расширенных глаз... Не хочу... Но нужно. Я обязан выжить... Ками-сама... Нет. Я должен... Я, и лишь я должен пройти через это. — Начали, — коротко скомандовала она. Трое ирьенинов одновременно опустили ладони на мои плечи, живот и левое бедро. Их руки слабо засветились. Сначала не произошло ничего. А затем... А-ар-рргх! Затем по моим венам пустили битое стекло, смешанное с кипящей кислотой. Сука! Я выгнулся дугой с такой силой, что ремни затрещали. А-а-агх! Чужая чакра - плотная, холодная, неестественная - хлынула в мои истощенные, разорванные... Ай, бля-я! Тенкецу... Гр-рх... Боль была невообразимой. Она затмила даже воспоминание о вакуумном серпе Баки. Техника ветра ударила и прошла насквозь. А это было медленным, методичным сдиранием кожи с каждого нервного окончания изнутри. Бля... Не дергаться! Не сопротивляться! Сука ты, расслабься! Слова главы госпиталя бились в голове, но как можно расслабиться, когда тебя сжигают заживо? Г-ха! Мои мышцы превратились в камень. Резина капы противно скрипнула под зубами, во рту появился отчетливый металлический привкус крови - десны не выдержали давления челюстей. — У него тахикардия! Пульс двести десять! — крикнул один из ассистентов. — Каналы в правой груди схлопываются! Полное отторжение базового потока! — отозвался второй, его руки дрожали от напряжения. А-а? Ч... Что? ...Голоса сливались в неразборчивый гул. Это... Не... Я начал терять фокус. Яркий свет ламп пошел рябью, разбиваясь на цветные пятна... Темнота подбиралась к краям зрения. Г-ха! Сердце колотилось с такой бешеной скоростью, что превратилось в одну сплошную, болезненную вибрацию под сломанными ребрами. Бля, будто сейчас сердце рванет... Нет... Я не выдерживал. Организм сдавался... — В сторону! — рык Цунаде перекрыл писк мониторов. Свет надо мной померк, заслоненный ее фигурой. Две ладони, полыхающие ослепительно-зеленой, густой чакрой, обрушились на мое тело. Одна легла прямо на место искалеченного очага в груди, вторая - на лоб. АРР-Р-РГХ! С-СУКА! А-ААГХ! .... Это не было похоже на ювелирное вливание энергии. Это было похоже на то, как на тебя сбрасывают гранитную плиту. Чакра Сенджу была настолько колоссальной, тяжелой и подавляющей, что она не стала уговаривать мои каналы. Она просто раздавила мое сопротивление. Пробила спазм, как бурный селевой поток прорывает гнилую дамбу. Я глухо, страшно захрипел сквозь капу, но в следующую секунду сквозь эту чудовищную тяжесть пробился странный, обжигающе-холодный импульс. Он скользнул от лба к затылку, проникая прямо в мозг, и мир вдруг... замер. Агония, сводящая с ума еще секунду назад, просто выключилась. Как будто кто-то топором перерубил главный кабель, связывающий тело с сознанием. Я перестал чувствовать. Вообще всё. Ремни, ледяной стол, разорванную грудь, привкус собственной крови - всё исчезло. Последнее, что я увидел перед тем, как окончательно провалиться в бездонную, искусственную черноту, были глаза Цунаде Сенджу. Сосредоточенные, светящиеся в полумраке операционной чистой, нечеловеческой волей. А затем наступило абсолютное ничто. *** Тьма отступала неохотно. Она цеплялась за сознание липкими, вязкими щупальцами, не желая отпускать туда, где ждала реальность. Я попытался сделать короткий вдох, и из горла вырвался жалкий, булькающий хрип. — Г-гх-х... Легкие развернулись, и внутри меня словно провернули ржавый тесак. Бля... Меня будто заживо выпотрошили, прополоскали в кипящей кислоте, а потом зашили обратно колючей проволокой, стягивая узлы прямо на оголенных нервах. Я попытался открыть глаза. Веки слиплись, словно их замазали клеем. Голова раскалывалась на части, мысли превратились в густую, пульсирующую кашу. Ч-что... Сука, где... Операция. Стол. Резавшая глаза зелень чакры Сенджу... Точно. Я жив? Если ад существует, то там вряд ли так отчетливо несет хлоркой, спиртом и запекшейся кровью. Значит, жив. Ох-х сука, какое же дерьмовое чувство. Лучше бы я сдох на том столе. Правая половина груди не просто горела. Это был не тот тупой, понятный огонь от сломанных костей или порванного мяса. Это было глубже. Под кожей. По самим каналам чакры пульсировала боль. Каждое крошечное тенкецу ощущалось так, словно в него вбили раскаленный гвоздь и теперь медленно проворачивали. Мой собственный очаг, который раньше ощущался как теплое ядро, теперь казался пульсирующей, стянутой рубцами гематомой. Я попытался шевельнуть пальцами... Н-не могу... Тело вообще не слушалось, превратившись в чужеродный, неподъемный и бесконечно болящий кусок мяса. В ушах стоял монотонный, мерзкий писк. — Очнулся. Не вздумай дергаться, идиот. Швы разойдутся. А? Голос донесся откуда-то сбоку... Не Дан. Голос был женским, глухим и настолько уставшим, что казалось, он сейчас сломается от собственного веса. Я с невероятным усилием, скрипя зубами от натуги, разлепил один глаз. Свет резанул по сетчатке, выбивая мутную слезу. Пелена медленно рассеялась. Сбоку от моей койки, ссутулившись на жестком металлическом стуле, сидела Цунаде Сенджу. Она даже не переоделась. На ней всё еще был хирургический костюм, измятый, влажный от пота и местами покрытый бурыми пятнами моей крови. Светлые волосы растрепались, выбившись из хвостов, а под глазами залегли такие глубокие черные тени, словно она не спала неделю. Лучший медик Конохи выглядела так, будто в одиночку размотала отряд А-ранговых нукенинов, а потом шла пешком через всю страну, таща их трупы на себе. Я попытался сглотнуть. Во рту было сухо, как в пустыне Суны, язык прилип к небу, а губы потрескались до крови. — В-вод... — просипел я. Звук был настолько жалким, сухим и слабым, что мне самому стало тошно от собственной беспомощности. — Обойдешься. Тебе нельзя пить еще часов двенадцать, — жестко, без капли сочувствия отрезала Цунаде. Она медленно, со слышимым хрустом в позвоночнике, подалась вперед. Взяла с тумбочки кусок марли, обмакнула его в стакан с водой и грубовато мазнула мне по губам. — Втяни влагу. Больше не дам. Глотнешь воды - твой желудок спазмирует, ты начнешь блевать, порвешь внутренние швы и сдохнешь в собственной крови. Я судорожно облизал губы, собирая драгоценные капли воды. Ах-х... Этого было ничтожно мало, но горло чуть-чуть отпустило. — К-как... — я попытался сформулировать вопрос, но мозг отказывался выдавать длинные предложения. Одно слово отнимало столько сил, будто я метал сюрикены. — Долго? — Семнадцать часов, — выдохнула Цунаде, откидываясь на спинку стула и потирая переносицу пальцами, с которых еще не до конца сошел зеленый отсвет. — Семнадцать часов я перешивала твои каналы, Куро. Ты трижды давал остановку сердца на столе. Токсикологи едва успевали гасить выбросы яда Саламандры из твоих лимфоузлов. Она открыла глаза и посмотрела на меня своим тяжелым, янтарным взглядом. — Каналы в груди восстановлены в обход разорванных магистралей... Очаг я... сшила. Ты будешь жить. И, если повезет, даже сможешь использовать чакру. Я закрыл глаза. Выжил... — Рр-ргх... — слабо выдохнул я в потолок, чувствуя, как от очередного пульсирующего приступа боли в груди на глаза наворачиваются слезы. — Б-больно... — Радуйся, что больно, — мрачно хмыкнула Сенджу. Ай! Над мной ещё и иронизируют... — Если бы ты ничего не чувствовал, это значило бы, что нервная система отмерла. Терпи. Обезболивающих я тебе больше не дам - твоя печень и так держится на честном слове и моей чакре. Следующие двое суток ты проведешь в персональном аду. Привыкай. Я тяжело, с присвистом втянул воздух через нос. Боль полоснула по ребрам, но я заставил себя сфокусировать мутный взгляд на женщине, сидящей рядом. Так... Обычного «спасибо» было катастрофически мало. Сказать «я у вас в долгу» - значило попросту харкнуть на те семнадцать часов, что она, буквально по миллиметру, вытаскивала меня с того света... Что мне... Сказать вообще? Дан-доно мне очень сильно помог с этим... Не понимаю. Я был простым парнем, не обученным высоким манерам клановых аристократов и не читавшим заумных книг о чести. Но даже я понимал, что такие вещи требуют правильных слов... Я не мог поклониться. Я даже кивнуть не мог - шея затекла так, словно в нее вбили кол. Поэтому я просто опустил веки, пытаясь выразить этим жестом максимальное смирение, на которое сейчас был способен, и выдавил из себя слова, тщательно выверяя каждый хриплый слог... — Цунаде-сама... — язык еле ворочался во рту, царапая пересохшее нёбо. — Я, Куро... склоняю голову. Эта жизнь... выкуплена вашим трудом. До конца моих дней... если вам однажды потребуется... она ваша. Бля... Прозвучало коряво. Я сейчас сгорю от стыда... Но я вложил в эти слова абсолютно всё, что у меня было. Это не было пустым сотрясанием воздуха или попыткой подлизаться к начальству. Я дышу только потому, что эта женщина с мешками под глазами так решила. Даже любые слова Дана, к которому она почему-то прислушивается, не могли бы повлиять на её решение, если бы она отказалась меня вытянуть из моего состояния... Цунаде на секунду замерла. Она посмотрела на меня сверху вниз - уже не как хирург на кусок мяса, а как человек. Затем уголок ее губ чуть дрогнул в усталой, кривой усмешке. Она медленно поднялась со стула. Колени и спина джонина явственно хрустнули в тишине палаты. — Оставь эти клятвы верности для Хокаге, генин, — хрипловато ответила она, поправляя измятый, испачканный моей кровью хирургический халат. — Мне от твоей жизни нужно только одно - чтобы ты не вздумал сдохнуть в ближайшие двое суток и не испортил мне статистику выживаемости. Усек? — Х-хай... — едва слышно выдохнул я... Видимо, вышло не так плохо, как я думал... — Вот и славно. Она развернулась и пошла к выходу. Ее шаги были тяжелыми, волочащимися — так ходят люди, отдавшие все свои силы до последней капли. У самой двери она не оглянулась, просто молча толкнула створку плечом и исчезла в ярко освещенном коридоре. Дверь мягко щелкнула, отрезая меня от внешнего мира. Я остался один. Тишина палаты интенсивной терапии давила на уши, разбавляемая лишь мерзким, монотонным писком кардиомонитора и моим собственным поверхностным дыханием. Я снова прикрыл глаза, концентрируясь на ощущениях, пытаясь осознать масштаб того, что со мной сделали. Пекло. Везде пекло. Моя правая сторона казалась одним сплошным раскаленным нарывом. Но... сквозь эту агонию, сквозь пульсирующую боль от сшитых мышц и органов, я чувствовал... Ха-ха... Я... Я чувствовал это! Тоненькие, едва заметные искорки тепла, медленно, с огромным трудом пробивающиеся по путям. Раньше ощущалось, что чакра текла по тенкецу легко и свободно, как вода по гладкому руслу реки. Потом, когда меня впервые ткнули носом в мое тело... Это было ужасно... Рубцы ощущались так ужасно, впервые появилась боль... А теперь это ощущалось так, словно раскаленную смолу пытаются продавить через ржавые трубы. Каждый сдвиг энергии отдавался тупой вспышкой под ребрами... Но... Чакра! Чакра... Есть! Мой очаг, изувеченный ядом, порванный вакуумным клинком и стянутый рубцами, был жив. Он больше не походил на ровную топку, скорее на тлеющий, заваленный пеплом уголек, но он дышал. Тридцать процентов... Я не стал гражданским инвалидом, которого спишут в тыл перебирать пыльные свитки до самой старости. Я остался шиноби. Искореженным, перекроенным, слабым, но шиноби... Да, ближайшие двое суток без обезболивающих превратятся в персональный, изощренный ад. Мое тело будет кричать и умолять о смерти при каждом крошечном вздохе. Я не смогу пошевелить даже пальцем без того, чтобы не словить спазм, от которого темнеет в глазах... Похер! Я жив! Я вспомнил грязное небо Амегакуре. Вспомнил Ируму, харкающего кровью. Вспомнил непробиваемый силуэт Баки. Я прошел через эту мясорубку и умудрился не оставить свои кости в чужой земле... Наши похождения втроем с моей командой... Сколько раз я был на грани смерти? И сколько раз я херачил свой же организм? Сейчас это не важно... Я сделал глубокий вдох. Ар-ргх! Бля!  Зря... Грудь тут же вспыхнула такой болью, что перед глазами поплыли цветные пятна. ...Да. Живой.