Морок

Чем дольше они уходили в степь, тем сильнее сгущался запах твири. Если в первый день одонги в черте города казались чем-то совершенно немыслимым, то здесь, после такого количества времени, проведенном с этими людьми и с этим вечным пьянящим запахом трав, под стрекотом степных насекомых и редким криком птиц, разум допускал существование чего угодно, даже невозможной Шабнак-адыр. Даниил немного ослабил узел шейного платка. Разум становился туманнее, а мысли путанее. Зачем он вообще решил заключить перемирие с этим гаруспиком? Тем более согласился ему помочь. Бурах снова и не повел своими широченными плечами, словно не чувствуя раздраженных взглядов бакалавра, которые уже, казалось, должны были прожечь на них дыру. Они шли уже, наверное, час. Высокие травы исхлестали ноги даже через ткань, а сладкий запах твири путал мысли и выбивал пот по всему телу, даже несмотря на прохладу предсумереченого времени. Артемий только изредка молча взмахивал серпом, скашивая необходимые травы, которые за ним подбирал Даниил. Сумка самого Бураха уже была полна. Светлячки в степи стали различимее. Данковский вытер потный лоб рукой, но грубые перчатки оцарапали его кожу, так что пришлось их снять и откинуть с раздражением. - Рядом большое поле твири, – заметил Бурах, наверное, в первый раз после того, как они вступили в степь, насмешливо наблюдая за тем, как нервничал Даниил. Данковский дышал часто и поверхностно. Жар расползался по телу не хуже чумы, а мысли путались как от морфия, но успокоения не было. Бакалавра трясло всем телом, и он вцепился обеими руками в ремень сумки, лишь бы не начать стягивать с себя плащ и платок, которые просто невозможно душили. Бурах убрал серп и подошел ближе: - На сегодня мы закончили. Нужно еще вернуться в город до потемок. - Ты набрал все, что нужно? – Данковский тяжело сглотнул. Слова давались с трудом. - Нет. Но тащить тебя на себе я не собираюсь, ойнон, – с хмурой ухмылкой ответил Артемий и взялся за ремень на груди мужчины с твердым намерением забрать у него сумку, как произошло оно. Вспышка. Случайное бытовое прикосновение костяшек кисти к разгоряченному телу спровоцировало взрыв. Данковский сам не осознал, как рванул гаруспика на себя и замер. Тот не произнес ни слова, спокойно разглядывая вблизи лицо мужчины. Какого цвета были глаза у Артемия? Сизые, как степь? Голубые? Это было совершенно неразличимо из-за огромных зрачков, поглотивших всю радужку. Твирь влияла в равной степени на них обоих. Бурах сжал перехваченные запястья бакалавра сильнее. Немного больше давления, и лучевые кости хрустнут, как сухие ветки. Даниил проигнорировал это безмолвное предостережение. По его венам разливался не просто жар – это было чистое, безумное, жгучее желание. Возможно, они одновременно столкнулись в голодном поцелуе, но бакалавр готов был поклясться, что не смог бы прожить и минуты, если бы попытался воспротивиться этому. Артемий был жарким и колючим, его щетина раздражала кожу. Он еле уловимо довольно фыркал, как дикий зверь, жадно целуя и прижимая к себе гораздо более узкое тело бакалавра. Гаруспик совсем не пах кровью, как предостерегали. Данковский цеплялся за его шею, ремни на воротнике раскрывались с треском, но остановиться не представлялось возможным. Кожа на плечах Артемия, под одеждой, обжигала пальцы. Это было чистое безумие, как если бы вместо крови по венам бежала жгучая твириновая настойка. Менху горячно сминал Данковского в объятиях, стараясь быть еще ближе, хотя куда уж больше, пытаясь растворить его у себя под кожей. Даниил всеми силами держался за одежду Бураха, как за единственную опору в жизни, доверчиво притираясь всем телом, словно сама мать Бодхо толкала его навстречу. Свежий ветер влился в нос, как ледяная вода, отрезвляя. Даниил почти что с ужасом отшатнулся, и руки Артемия соскользнули с его спины из-под плаща. Бурах не выглядел растерянным, чего нельзя было сказать про Данковского. Мужчина избегал прямого взгляда и рассеянно провел по припухшим зацелованным губам ладонью. Твириновый морок немного рассеялся. - Нам нужно вернуться в город, – хрипло проговорил Даниил и тут же залился краской от собственного голоса. - Как скажешь, ойнон, – Артемий поджал губы и без промедления зашагал прочь, не бросив и взгляда на бакалавра, которого только что отчаянно сминал в своих объятиях. Даниил неуклюже подобрал с земли поспешно скинутые перчатки, и пошагал за гаруспиком прочь из степи, отставая на десяток шагов, но не пытаясь догнать. Они не перемолвились и словом даже подойдя к Машине, когда Даниил, уже привычно расправив плечи, отдал свою сумку, едва заполненную травами наполовину, Артемию. К большой удаче Данковского, он не встретил на пустых темных улицах ни одного бандита, и добрался до темного пустующего дома Евы Ян без приключений. Бакалавр даже не стал зажигать свет нигде, кроме как в керосинке у себя наверху, на рабочем столе. За несколько часов мужчина то выкуривал сигареты одну за одной, то судорожно менял приборные стекла с испорченным по неосторожности препаратом, то молча зависал, не в силах сосредоточиться на том, что видел в окуляре микроскопа. Ему следовало поспать перед завтрашним днем, но воспаленное сознание отказывалось успокаиваться. Была уже глубокая ночь, когда входная дверь внизу скрипнула и Даниил резко обернулся. На секунду ему показалось, что это Ева, которая всего лишь поздно вернулась домой, но сердце сжалось от невозможности догадки. Шаги были тяжелыми, бакалавр слышал их тысячу раз, и ни с чем бы не спутал. Но единственное, что он смог придумать в спешке, – спрятаться, утыкаясь в микроскоп. Там даже не было препарата, хоть гаруспик это, конечно, вряд ли бы заметил. Шаги остановились у бакалавра за спиной, и, если забыть о том, что они вообще были, то можно было бы представить, что в комнате он находился один – так тихо Артемий себя вел. Но через какое-то время, явно не дождавшись пока Даниил встретит своего гостя, Бурах зашуршал, и комната наполнилась сладким травяным запахом. Данковский удивленно отстранился от пустого микроскопа и увидел рядом с собой на столе соцветие свежей твири. Он даже забыл, что только что напускал на себя отстраненный вид, и резко обернулся на Артемия, вопрошая. Бурах не стал медлить и запечатлел на удивленно приоткрытых губах Даниила немного горький жадный поцелуй, обхватив его лицо обеими руками. Данковский попытался подняться, но Бурах расценил это лишь как попытку снова сбежать и углубил поцелуй, жадно вылизывая его, едва ли не как собака. Тяжелые руки легли на плечи, удерживая мужчину на стуле, пальцы сминали застиранную рубашку. Жар распустился в животе, и Даниил сдавленно простонал в рот Бураху, цепляясь за его шею, как за спасительную соломинку. Артемий обнял бакалавра за талию и притиснул к себе, теперь поднимая его из-за стола, за которым только что хотел удержать. Руки сами потянулись к ремням на кожаной куртке Бураха, совершенно осознанно, без помощи твири, и Данковский мотнул головой, разрывая контакт. Оказывается, он так давно, очевидно, с самой первой встречи, хотел увидеть мощное тело гаруспика без всей этой его одежды, но боялся себе в этом признаться. И теперь степь помогла ему. Гаруспик ухмыльнулся, расценив это по-своему. - Еще твири, ойнон? – Артемий погладил нежно мужчину по бедрам, как строптивую лошадь. Его ухмылка в слабом свечении лампы казалась не вполне доброжелательной, даже хищной. Даниил выдавил из себя смешок, который прозвучал больше вымученно, чем насмешливо в его расхристанном состоянии: - Запихни себе твирь в… – и ахнул, когда гаруспик, подхватив его под бедра, усадил на стол и снова заткнул его поцелуем. Менху сжалился над столичным доктором, так отчаянно тянущим его за ворот, и снял с себя мешковатую куртку, обнажая мощный, покрытый несколькими большими уже белыми шрамами, торс. Даниил склонил голову набок, плутливо улыбаясь. Его смоляные волосы слиплись на висках от пота, а лицо раскраснелось, но на нем было непозволительно много одежды – даже рубашка была едва выправлена и лишь с одного края торчала из-под полностью застегнутого жилета. Непреодолимое желание стереть эту контролируемую хитрую ухмылку заполнило Артемия до краев. Он хотел заставить его стонать под своими руками. Все говорили, что Данковский был змеем, но аспид не мог так горячо отвечать на поцелуй и ахать, когда Бурах одним движением раздвинул его ноги и устроился между ними. Артемий принялся расстегивать злополучные крошечные пуговички на жилете, но они едва давались под его крупными ладонями, и Даниил раздраженно кинулся помогать такими же едва слушающимися пальцами. Они оба понимали, что менху мог одним движением разорвать ее, лишь бы добраться до вожделенного тела, и пуговицы бы полетели на пол, как бусины, но так было делать нельзя. Завтра не будет времени собирать и пришивать их обратно. Песчанка не будет ждать. Бурах распахнул жилет так резко, что Даниил вздрогнул всем телом и что-то недовольно пробурчал про микроскоп. Артемий заткнул его поцелуем, а тот только того и ждал, подаваясь вперед и потираясь напряженным пахом о такое же напряженное естество менху. Рубашка распахнулась гораздо быстрее, и Артемий жадно огладил грудь, бока и трепещущий поджатый живот бакалавра. Засос расцвел сначала на шее, на ключице, Бурах ощутимо прикусил сосок, заставив Даниила громко ахнуть и вцепиться в жесткие светлые волосы гаруспика, и, наконец, расцвело еще одно горячее тавро на животе. Он будет так сильно злиться следующим утром. Артемий спустился к низу живота, следуя таким четким в эту секунду линиям тела Данковского, вбирая носом пряный запах, и остановился, едва ли не утыкаясь подбородком в выпирающее естество Даниила. Бакалавр сдавленно всхлипнул и нетерпеливо вскинул бедра, почти утыкаясь в кадык менху, но тот вовремя удержал его, хватая и массируя выступающие под штанами бедренные косточки. Каким же он был худым. Данковский сдавленно простонал его имя, и Бурах понимал, что это, наверное, самая большая просьба, которую тот издавал за свою жизнь. Он ведь был гордецом не хуже Каиных, иначе бы не заслужил их благосклонность. Одним рывком потянул гаруспик бакалавра на себя, и тот упал ему в руки. На пол полетели бумаги и простучали по дереву карандаши. Драгоценный микроскоп звякнул, но остался стоять на столе. Те несколько шагов от стола до узкой кровати Артемий пронес бакалавра на руках, пока тот прижимался и изо всех вцеплялся в его волосы и вдыхал их запах. Кровать надрывно скрипнула под весом Данковского. На первом этаже кровать явно была больше, но Артемий сильно сомневался, что они преодолеют это расстояние. Да и, по всей видимости, она принадлежала покойной Еве, к кончине которой Данковский отнесся так болезненно. Он не одобрит. Лампа еле-еле горела и раннее рассветное небо мягко подсвечивало белую кожу бакалавра. Нет, он точно не змей. Артемий расстегнул ремень на брюках и обхватил горячее и твердое естество Даниила. Тот задушено всхлипнул и вцепился в деревянное изголовье кровати, пряча раскрасневшееся лицо в изгибе руки. Когда же тебя ласкали в последний раз, бакалавр? Данковский задыхался от прикосновений крепких мозолистых рук. Если бы он не оттолкнул менху еще вечером, то они занимались бы этим гораздо раньше. А сейчас он плавился в умелых руках гаруспика только благодаря тому, что тот догадался прийти ночью. Еле уловимый аромат твири пощекотал нос. Жар закручивался в низу живота, и Даниил заметался по кровати, как Бурах остановился, положив руку на метку на поджавшемся животе. Данковский проскулил что-то невнятное, и приподнялся на локтях, пытаясь затуманенным разумом понять почему гаруспик не позволил ему дойти до края. Менху торопливо расстегивал свои собственные штаны одной рукой, второй словно прикованный к податливому телу бакалавра, как цепями. Даниил приблизился и, снова целуя гаруспика, помог ему освободиться от мешающей одежды. Артемий обхватил его за подбородок, целуя так сладко, с привкусом степных трав, как только мог. Лишь только судорожно вздохнул, когда тонкие пальцы Данковского обхватили его естество. Тонкие, но такие цепкие и уверенные. Даниил не был хирургом, когда приезжал сюда из столицы, но Город-на-Горхоне слепил из него именно то, что требовалось. Аспид раздразнил его настолько, что никакая другая влага не требовалась бы, и Бурах снова толкнул его обратно на кровать. Даниил сперва непонимающе нахмурился, но гаруспик принялся стягивать с его ног штаны и понимание расцвело жаром на его узком лице. - Бурах, ты не в своем уме… – проскулил бакалавр, когда Артемий закинул ноги на свои плечи и потрогал его внизу. Данковский только сладко постанывал, но даже и не думал действительно сопротивляться, легко раскрываясь навстречу. Бурах нетерпеливо протолкнул несколько пальцев, но не встретил должного сопротивления. Залившийся краской столичный бакалавр был более чем готов его принять. Даже Артемий не смог сдержать полу-рыка полу-стона, не говоря уже о трепещущем Данииле, снова спрятавшем свое раскрасневшееся лицо в изгибе закинутых за изголовье рук. Ритм он взял сразу частый, мощный, не в силах сдерживаться, оглаживая руками колени, бедра, бока бакалавра – все, до чего мог дотянуться, но Данковский так и прятал свое лицо, словно не хотел признаваться ни гаруспику, ни даже себе в том, насколько ему было хорошо. Артемий замедлился и ухватил Даниила за подбородок, лишь бы увидеть и удостовериться, что не зря сам пришел в ночи к этому сбежавшему от него в степи гордецу. Угольно-черные глаза были полны огня и полностью лишены сомнений. Данковский смотрел прямо, остро, и Артемий почувствовал, как тронутый сомнением огонь внутри разгорелся с новой силой. Все естество пропело ему впиться в тонкие губы и покрыть его, глубоко и сильно, мощно навалившись всем телом. Данковский цеплялся за плечи степняка изо всех сил, хватался за светлые волосы, запах пота и желания объединились в гремучую пьянящую не хуже твирина смесь. Он чувствовал, как под пальцами гаруспика расцветали новые метки – так сильно он его сжимал в своих руках. Если и существовали какие-то линии тел, то их теперь были связаны намертво. Измученного степью тела бакалавра не хватило надолго, и он изогнулся со стоном, оставляя на коже Артемия свои собственные следы в отместку. Бурах, подпитываемый энергией своей земли, имел выносливость гораздо большую, но и он вскоре переступил через край, притягивая к себе податливое теплое тело Данковского, изливаясь внутрь до самого конца. Даниил только шумно выдохнул, когда Бурах растянулся на узкой койке, укладываясь ему на плечо и прижимаясь губами к горлу. Он уже было дернулся, чтобы встать и найти хоть немного чистой воды и тряпок, лишь бы обтереть их тела, как большая рука жестко легла ему поперек груди, удерживая на месте. - Нет, ойнон, даже и не пытайся больше, - спокойно и твердо проговорил гаруспик. Чистые голубые глаза его устало закрывались. – Больше ты не уйдешь.