Игры богов

      Место, в которое я попал, ничего из земного не напоминало. Это был отдельный мир, холодный, жуткий, мрачный, не знающий сострадания. Мир без лучика света, в котором не существовало ничего, кроме глубокого одиночества, тьмы и нечеловеческой грусти. Он смердел сыростью и гнилью, а от стоячей воды бесконечной, как море, реки, чья линия горизонта пряталась в сонном тумане, несло трупами и отчаянием. Вот, значит, как выглядел Ахерон — бесцветная река боли, за которой там, во мгле, ждала меня иная жизнь, лишенная всех возможных радостей и печалей, сожалений и стремлений, мыслей и ощущений. Я вдохнул поглубже невыносимую вонь, чтобы как можно дольше в последний раз сохранить хотя бы эти запахи в памяти, но лишь до берегов по ту сторону реки, ведь, когда моя нога едва ступит на землю с лодки Харона — я больше не смогу чувствовать. Я не смогу ощущать ни тепла, ни холода, ни болезни; ни радости, ни грусти; ни любви, ни ненависти, ни даже камня под ногой. Но хуже всего — я не смогу больше помнить. Я забуду всю свою земную жизнь, воспоминания упорхнут от меня, как мертвые птицы, не оставив напоследок ни единого момента, чтобы помнить. И я забуду тебя, любовь моя. Это единственная вещь, заставляющая меня отчаянно желать вернуться назад. Но назад пути нет, ведь мое тело уже погребено глубоко в земле, отобрав у моей души возможность бродить по земле в неприкаянности. У меня нет выбора, я смирился с этой истиной. А ты нет. Я знаю. Теперь-то я все знаю. Я знаю, как на самом деле сильно ты любил меня, и как болит твое сердце, разрываясь от горя. Я слышу твои крики и чувствую на своих щеках твои обжигающие слезы. Ты винишь в моей смерти себя, любовь моя, но здесь нет ничьей вины, только решение судьбы. Это мойры спряли нить моей жизни, и мойры хладнокровно ее обрезали. Но они также подарили нам друг друга, и если бы у меня был выбор вернуться назад в прошлое, я бы без сомнений ничего в своей жизни не исправлял. Ты рвешься за мной. Хочешь меня проводить в последний раз. Но тебе нет сюда входа. Да и не стоит. Ты здесь не нужен, любовь моя, тебе здесь не место. У тебя все будет хорошо, ты будешь дарить свой теплый свет богам и смертным, и когда-нибудь ты снова сможешь полюбить. Я думаю о тебе каждое мгновение, топчась на ледяном берегу Ахерона. Сохраняю твой солнечный образ в моем сердце, пока острые камни больно впиваются в мои ступни. А вот и ладья старика Харона, бесшумно выглянувшая из тумана. Крепко стиская в ладони монету, плату для перевозчика, я делаю шаг вперед. Мне пора, любовь моя. Прощай, моё Солнце. Будь счастлив. Это всё, о чем я прошу тебя. Это моё последнее желание.       Двадцать пять лет лет назад        Я родился четверть после полудня на пятый день падающей луны и на второй священных Дионисий, когда вся ряженая Спарта в разгаре праздника, обливаясь вином и пируя во всю, плясала и распутничала под веселые песни музыкантов, неприличные стихи поэтов и вызывающие комедии в театрах. В тот праздник царица Диомеда, моя будущая мать и ярая почитательница Диониса, в самый (благодаря тебе) солнцепёк, покрытая испариной, в крови и собственных слезах, рожала сына в страшных муках на мокром ложе в душных покоях, завешенных со всех сторон плотными занавесками. Возможно, лишь благодаря ее страданиям в тот день и глубочайшей вере в повелителя вина Дионис заскочил на огонёк к царице, помогая мне прийти на свет, чтобы в скором времени я стал его близким другом. А, может, другом Дионису стал я из-за моей божественной родословной, ведь мой отец, славноизвестный царь Амикл, являлся сыном Лакедемона и его жены Спарты, таким образом дедами называя речной поток Эврота по линии матери, а также самого Зевса по линии отца. Что же касается моей матери, гордой царицы Диомеды и дочери Лапифа, так о ней поговаривали, будто бы она во внучках у тебя ходила, мой Аполлон. Я же в эти сказки никогда не верил, но на людях охотно легенды поддерживал, ведь кому не приятно, когда тебя называют прямым потомков богов и величают истинным правителем, о чем неустанно с детства повторяла нам царица, предрекая в будущем великую судьбу, покрытую лаврами славы? Но, глядя на свою семью, я с ней и в этом не соглашался.       Мой самый старший брат, смуглый красавец Кинорт, темновласый и кареокий, хоть и наследник трона, но легкомысленный, как ветер, только и умел в свои семнадцать, что не к месту отпускать грязные шутки да искусно за девками бегать разом с Аргалом, хоть и появившимся на свет девять месяцев позднее, но похожим на Кинорта как две капли воды. Оба они меня немыслимо раздражали своей наивностью, ребячеством и отсутствием интереса к государственным делам. За это и отец на них вызверялся всякий раз, когда воспитатели в военном лагере, куда традиционно отправлялись все спартанцы с семи лет, докладывали ему об интересных занятьях сыновей. Особенно прилетало Кинорту, как самому старшему за неподобающее поведение будущего царя. Что с ним только не делали: и ругали, и пороли, и отправляли в изгнание к какой-то бабке-ведьме в деревню, и даже запирали в холодном подземелье на несколько дней, лишив провизии, из-за чего из жалости мне доводилось тайком проносить ему еду и воду, свято веря, что попрятавшаяся за углы стража и вправду ничего не знала. Но, несмотря на все усилия, дурь из него невозможно было выбить. И ладно бы терпеть мне оставалось только двух старших баранов, но у меня еще была недалекая сестра Полибоя, не блиставшая большим умом, но хотя бы обещала стать знаменитой красавицей. В сравнении с ней наши старшие братья сошли бы за ученых. Родившаяся самой последней и будучи младшей от Кинорта на восемь лет она повсюду таскалась за мной со своими деревянными куклами, утомляя глупыми речами, требуя внимания и игр, как какой-то маленький ребенок. В общем, наша семья хоть и была большой, но бестолковой до невозможности. Будучи эдаким среднячком, появившимся на свет незадолго после Аргала, я считал себя из них всех самым умным и смышленным. Едва в четыре года научившись читать и найдя в бесконечной игре букв необъяснимую прелесть, я сметал с библиотетских полок подряд все свитки, невзирая на их содержание: будь то глубокомысленные философские трактаты или дешевки от пьяных «мастеров слова», пусть и смысл многих мне в столь юном возрасте никак не поддавался. Моим особым вниманием удостаивались военные истории и переписки, изложенные величайшими генералами так подробно и изысканно, что пробуждали во мне интерес к большему. И я не раз, если на то была воля Ареса, пытался проникнуть на тайные совещания отца, наивно полагая, что мальчишку за колонной не заметят величайшие умы военного дела, спокойно продолжая обсуждать замудренные тактики и стратегии, о которых обычно не прочтешь в библиотеках. Но даже если бог войны и был ко мне благосклонен, то лишь на мгновение, после чего я благополучно оказывался вышвырнутым из зала заседаний твердой рукой царя — отца Амикла. Но пришло время и в семь лет меня, как и остальных чистокровных дорийцев отправили в военный лагерь вслед за братьями, где я и повстречал тебя, моя любовь, впервые.       Не скажу, что в лагере было легко.       Накануне моего отъезда отец с матерью уверяли меня, что все будет хорошо. И они мне не лгали, когда я, наслушавшись преувеличенных рассказов своих непутевых братьев, жаждущих меня до смерти напугать, упирался руками и ногами, во всю отказываясь уезжать. Амикл и Диомеда подтверждали мои опасения, говоря, что первое время будут трудности. Но они также говорили, что для меня они не окажутся страшными, ведь я с ними справлюсь в два счета, как справляются все сильные мальчики. Они особенно подчеркивали слово «сильный», чтобы убедить меня в силе собственного духа. И кто знает, верили они сами в это или нет, но вдохновленный я уехал из столицы с твердой целью не разочаровать родителей.       И да, действительно, с прелестями жесткого спартанского воспитания мне довелось столкнуться уже в первый день. Нас, новоприбывших мальчишек, встретили две крайне неприятные личности: Антигон — коренастый темноволосый мужчина с отвратительным шрамом через все лицо и почтенного возраста седовласый Неокл. Оба они представились нашими воспитателями на весь период обучения в тот момент, когда я уже успел обрадоваться, что вижу их в первый и последний раз. Антигон и Неокл сразу отправили нас, прибывших из разных уголков Спарты и проделавших столь долгий путь детей, прямиком на первые тренировки, даже не дав ни минуты отдохнуть. Тогда-то я, уставший с дороги как собака, и заработал свой первый шрам в вялом бою с худощавым светловласым не менее замученным Ампелосом, мальчишкой, который в последствии стал моим единственным другом в лагере. После тренировки, когда мы все собрались вместе в ожидании обеда, Антигон объявил, что обеда не будет. Как и ужина. И завтрака на утро и на все последующие дни до конца нашего обучения. Еду приходилось добывать самим. Я не умел этого делать, ведь прежде, живя на всем готовом во дворце со слугами и служанками, такой надобности у меня не возникало, а вечно орущие воспитатели ничего не объясняли, только хлеща да приказывая. Их по сути не заботило, как и где мы найдем себе пропитание. Их даже не заботило, останется ли кто жив вообще, ведь они считали, что если воин не способен сам о себе позаботиться даже в таком простом деле, как обед, то, значит, он бесполезен для государства. Но мне повезло. Мы прибыли в лагерь в самый разгар лета, когда всё цвело буйным цветом, потому многие мальчишки — такие же неумёхи, как я, сидели на ягодах и фруктах вплоть до первых холодов. Потом же приходилось воровать, за что меня неоднократно секли. Но получал я не за сам проступок, а за отсутствие хитрости и ловкости, ведь будь я изворотливее, то не поймался бы. Таким образом к первой весне в лагере я научился брать чужое и не попадаться, но так и не освоил навыка честной добычи еды, за что вынужден был терпеть издевки остальных мальчишек. Вообще отношения с ними, мягко говоря, не ладились. Через неделю нас разделили по агелам — отрядам, во главе которых Антигон и Неокл поставили самых лучших, самых умных и подающих надежды мальчишек. Прежде считалось, что возглавляли свои агелы только те, кто занимал самое высокое положение в государстве, а, значит, это место по праву принадлежало мне, как сыну царя. Однако наши воспитатели без обсуждения посчитали достойным не меня, а ушлого Пританида, сына своего отца Архелая — одного из самых доверенных военачальников царя Амикла. Я Архелая не любил, он казался мне лицемерным и корыстным, а еще он часто кричал и неоднократно давал мне подзатыльники, за что и сам получал выговор от моего отца или матери. Я много раз плакал из-за него, но Амикл пытался оправдывать несдержанность и резкость Архелая издержками войны, мол, война — дело жестокое и неприемлет нежность в любом ее проявлении. Мой отец говорил, что такого изворотливого и острого ума вдобавок с огромным опытом и преданностью найти очень сложно, за то Амикл на многие деяния Архелая закрывал глаза. Едва ли таким я мог назвать и Пританида. Обладая со своим отцом одинаковыми качествами, он умудрялся оборачивать их в плохую сторону, перекрывая тем самым все хорошее, что в нем дремало. Если хитрость Архелай использовал во благо для страны, то Пританид — чтобы напакостить своим же. Он постоянно совал свой длинный вздернутый нос в мою жизнь. Подсматривал за мною повсюду, читал мои письма к отцу, бывало даже бросал в костер мои свитки из библиотеки отца, а по утрам имел привычку утаскивать мою одежду. На уроках и при мальчишках Пританид считал своим долгом отпустить как минимум две-три неприличные шутки в мою сторону, позоря меня перед всеми и пробуждая во мне желание бросить все к Аиду и убежать из Спарты в неведомом направлении. Мы дрались с сыном Архелая бесчисленное количество раз, разбивали друг другу носы, ломали кости, но в итоге получали только порку от воспитателей за «отсутствие сплоченности в отряде». Со временем отношения наши если и менялись, то только в худшую сторону. Пританид не позволял мне сблизиться ни с кем из мальчишек, искусно настраивая каждого против меня. Я обижался на всех остальных, не понимая, как можно быть таким глупым, дабы делать выводы о человеке, опираясь лишь на лживые слухи о нем. Таким образом из десятка юных спартанцев в агеле я так и не смог разглядеть близкого по духу мне человека. Все они постепенно начали казаться мне злыми и заносчивыми разгильдяями, без особой глубины души и с примитивностью разума, поэтому я почти не проводил с ними времени; на уроках все мальчишки одной дружной кучкой сидели друг возле друга, а я, как дурак, отдельно. Они повсюду якшались вместе: на охоте, купались в реке, у костра по ночам травили истории, пока я в гордом одиночестве засыпал на своей соломенной подстилке под раздражающий хохот мальчишек. Даже на священных праздниках, как Дионисии или Карнеи, устраиваемые, любовь моя, в твою честь, когда весь лагерь кутил и бражничал, я предпочитал проводить время с другими агелами, братьями или, как обычно, даже чаще всего погрузившись в чтение, спрятавшись где-то в лесу в окружении невидимых мне лесных нимф.       Долгое время мне было очень тяжело и обидно и даже не от того, что меня так невзлюбили по непонятной мне причине, а от недалекости мальчишек, ведь как можно позволить одному человеку вырастить внутри такую ненависть и безразличие к незнакомому тебе человеку, даже не пытаясь узнать его? Неужели мой отец действительно правил такой толпой? Неспособной мыслить своей головой, слепо подчиняясь сильнейшему? Воспитатели были бы вне себя от счастья, ведь именно на это делался упор в лагере: спартанские воины должны уметь подчиняться, не задавая вопросов. Для меня же смысл такой политики на всю жизнь так и остался загадкой.       А потом появился Ампелос. Снова. Из другой агелы его перевели к нам через год, но вопреки его настойчивым попыткам влиться в коллектив, мальчишки во главе с Пританидом и его оттолкнули. Наверное, потому что новеньким всегда сложнее войти в уже сформировавшуюся систему, особенно таким, которые от ее членов отличаются. Ведь Ампелос в отличии от остальных умел возражать, без стеснения споря не только со сверстниками, но и с учителями на уроках. Позже до меня донесся слух, будто бы именно за споры его и выгнали из прежнего отряда. Ампелос довольно долго слонялся один, как и я, вдали от мальчишек. И, как я, за подобный образ жизни волка-одиночки он получал свою долю порки. Потому что истинный воин не может отрываться от остальных. Я даже не помню момента положившего начало нашей крепкой дружбе, момента, когда мы увидели, по-настоящему увидели друг друга. Наверное, это произошло в последствии длительных тренировок, когда нас часто ставили в пару. Или во время разгоряченных дискуссий, проводимых между мною, Ампелосом и учителем на занятиях и позже — общих наказаниях за длинный язык в виде уборки библиотек и конюшни, порки или даже совместных вылазок в соседние деревни по поручениям воспитателей. Мы стали двумя половинками одного целого. Мы даже соорудили наше место в пещере, спрятанной за шумящим водопадом в ущелье за лесом, где проводили каждую свободную минутку, а иногда и целые ночи, болтая обо всем на свете. Я бы совершенно точно сошел с ума, если бы не Ампелос. И не Дионис, мой друг, мой наставник, время от времени навещавший меня в тайне ото всех, и письма родителей, охотно отвечающие с любовью и теплом на нытье и жалобы отчаянного сына. Их понимание вытягивало меня из пучины безпросветной грусти. Я сжигал все эти письма сразу же после прочтения, ведь ни одна спартанская семья не поощряла подобного рода слабости. Я даже знал случай, когда похожее послание сына отец и мать передали воспитателям в лагере, дабы тот получил суровое наказание. Ведь жалобы, страдания, недовольство в Спарте являлись неприемлимыми, вся система образования была направлена на то, чтобы вырастить сильного, непобедимого и духом, и телом воина, безупречного в бою. А я, как спартанский царевич, должен был уметь руководить такими воинами. Потому нагрузки на тренировках постепенно увеличивались и занятия добавлялись, и если раньше наука была моим отдыхом, моей страстью, то когда ее в моей жизни стало немерено — я начал ненавидеть ее лютой ненавистью. Я просыпался еще до розоперстой Эос, днями напролет поглощал навязанные мне знания, упорно тренировал свое тело, а возвращался в разгар ночной охоты твоей ловкой сестры Артемиды, тут же забываясь крепким, но коротким сном до следующего рассвета.       Конечно же, так плохо было только поначалу, когда мы, будучи лишь глупыми детьми, брошенными в новую непонятную среду, только знакомились с ее суровыми порядками, пытались справиться с трудностями кто как мог. Все разрешилось уже к двенадцати годам, когда и я, и остальные мальчишки, привыкнув к настоящей спартанской жизни, влились в нее полностью. Мой гнев и обиды ушли безвозвратно, а, может, просто поглубже спрятались, да и отношения с мальчишками, кроме Пританида, немного наладились, а я же стал более сдержанным. С учебой полегчало, я свыкнулся с непростым режимом, а к пятнадцатой весне уже убивал быков, говорил на нескольких языках и выигрывал все поединки со сверстниками. Мое, ставшее точеным тело окрепло, привыкнув к боли, постоянным упражнениям и к любым неудобствам, таким как холод, голод, камни и бугры, которые не давали спать в детстве, больно впиваясь в бока да спину.       Многие на меня стали смотреть по-другому. Как юноши, так и девушки, когда мы порою отправлялись в другие города за едой. Временами в агеле своих сыновей навещали их отцы. От них я тоже ловил подобные взгляды. Даже от Архелая. Он впервые приехал в лагерь к Пританиду только спустя девять лет после нашего прибытия, и с тех пор я неоднократно получал от него немые намеки. Меня считали самым красивым в лагере, а потом девчонки в соседней деревне сказали, что обо мне и по всей Спарте ходили легенды. Я не понимал почему. Ампелос говорил, что это всё мои голубые глаза и длинные черные волосы, что являлось редкостью в то время. Ведь большинство спартанцев могли похвастаться темным цветом глаз и ходили короткостриженными, как и полагалось в бою. Мне же свои локоны разрешили отпустить только благодаря успехам в учебе. А мама говорила, что во мне есть что-то такое божественное, чего нельзя описать людскими словами. Эдакая изюминка, притягивающая ко мне всех вокруг. Я, в свою очередь, считал, что это Ампелос отличался особенной красотой. К своим пятнадцати годам зеленоглазый паренек вытянулся, превратившись из веснушчатого, беззубого мальчишки в статного юношу с блестящими струящимися локонами цвета спелой пшеницы, ослепительной улыбкой и обаятельными ямками на щеках. У него на то и причина была, ведомая лишь мне: его мать была нимфой, а отец сатиром, таким образом исключая в Ампелосе все человеческое. От людей у него имелась лишь приемная семья — чистокровные спартанцы — генерал в отставке Леонид и пекущая отличные пироги красавица жена Мелина. Оба они воспитали Ампелоса в любви и заботе, привив ему такие человеческие доброту и отзывчивость, что делало его еще привлекательнее. И Ампелос об этом знал. Он умело и с удовольствием использовал все свои достоинства, частенько прогуливаясь к девчонкам и юношам в соседние деревни. Иногда с моими братьями, иногда со мной в компании. Со мной, конечно, редко, ведь я не был особо влюбчив, увлекаясь молодыми девчонками всего три — четыре раза в неделю, когда остальные, в том числе и Ампелос, утром звали замуж одну, а вечером тянули под венец другую, перед тем в обед успев порезвиться с кем-то третьим. Таким образом к своим пятнадцати уже каждый юнец в лагере мог назвать себя опытным в любовном плане, некоторые из моих ровесников таковыми становились еще в двенадцать, обретя уже тогда себе влиятельных поклонников из числа старших воинов. Даже пожилой Неокл время от времени обзаводился молодыми телами, и про Пританида порою сплетничали, будто бы он зажимался за деревьями с Антигоном. Но я никогда не дослушивал эти истории, ибо, как один, так и второй мне казались одинаково мерзкими, и калечить свое воображение тошнотворными образами мне не хотелось. Но Антигон, к счастью или нет, уже совсем скоро отправился в отставку и уехал в столицу, откуда в тот же момент в канун Карней — праздника в твою, любовь моя, честь, выехали слухи о новом воспитателе — как бог прекрасном, молодом, но уже знатно отличившимся в бою. Они прибыли в лагерь намного раньше, нежели сам их виновник, и все юноши, даже не зная, насколько это вообще являлось правдой, с великим воодушевлением обсуждали нового воспитателя, споря о его нраве, привычках и самом главном — внешности. Меня же этот вопрос не волновал абсолютно. Мыслями я давно уже плясал на празднике, предвкушая целых девять дней неги и отдыха. Тебя очень любили и почитали в Спарте, поэтому, дабы выказать уважение к тебе, дорийцы организовали праздник Карнеи — в честь твоего воспитанника и позже возлюбленного Карнея. Этот праздник считался самым главным национальным, настолько, что вечно воюющие спартанцы отказывались от всякого рода работы и военных действий. Целое государство развлекалось в безделье, проводя уйму состязаний в искусстве: лучшая песня, лучший танец, лучшие стихи или лучшая пьеса. На Карнеи съезжались все возможные артисты, хоры, писатели и музыканты, чтобы угодить тебе, любовь моя. Им уделялось особенное внимание, ведь ты очень любил музыку и свою лиру, подаренную тебе Гермесом, и почти никогда с ней ты не расставался. Я же уставал от шума уже на второй день, все это меня не привлекало, кроме вкусной еды, которую мы с Ампелосом стаскивали со столов и несли в свой укромный уголок, скрытый ото всех белоснежными хвостами водопада, чтобы позже провести там задушевные разговоры, поглощая редкие фрукты, булочки и другую роскошь, недоступную в остальные дни года для лагеря. И в тот вечер, накануне праздника, когда мы с Ампелосом даже успели расчитать, кто с какими столами будет работать и сколько еды должно к следующей полуночи лежать в пещере, Неокл сказал всем подниматься и готовить себе ужин, а кто не голоден — значит, упражняться на мечах до изнеможения. Конечно, все юноши, в том числе и мы с Ампелосом, выбрали первое, разбиваясь на кучки и отправляясь искать себе пропитание. — О, боги! — выдохнул я, вытаскивая за хвост дохлую крысу из только что сваренной рыбной похлебки. — Мы же отошли всего на миг! — Фу, вылей ее, — скривившись в гримасе отвращения, сказал Ампелос. — Я это есть не буду. — Смотри какой балованный! — наигранно воскликнул я. — Изящества ему подавай! Я вот семь лет назад и на крысу бы согласился, — брезгливо вышвырнув труп бедного животного куда-то в кусты, грустно отметил я, — только тогда Пританид почему-то не был таким заботливым. — Предлагаю насыпать ему дерьма под подстилку, — весело сказал Ампелос, — пусть спит с необыкновенными ароматами. — Тогда и мы с тобой будем спать с необыкновенными ароматами рядом, — угрюмо пробормотал я, опрокидывая ногой котелок и заливая свежеприготовленной жижей костер. — Да ладно, Гиацинт, — ободряюще сказал Ампелос. — Зато мы посидели здесь, а не полежали в беспамятстве на тренировке. — Я уже проголодался, пока мы с тобой корпели над этими помоями. — Не переживай, у тебя будет целый год, чтобы ими насытиться. До следующих Карней, — рассмеялся Ампелос. — Сельчане наверняка уже сносят по-тихоньку нормальную еду. Я прищурил глаза от яркого вечернего солнца, бросив взгляд на расставленную вдали сотню палаток для прибывших гостей и для тех, кто обучался в лагере. Оттуда действительно доносился оживленный шум и заливистый девчачий смех. Едва я успел раствориться в мыслях о предстоящей сладкой ночи, как назад меня вернул раздавшийся неподалеку до боли знакомый противный звук: — Что, царевич, не понравился ужин? Жаль! А ведь я добавил секретный ингридиент! Думал, ты со своим изысканным царским вкусом оценишь! — я обернулся, узнавая в золоте заката оскалившегося Пританида, приближающегося вместе со своей шакальей свитой — таким же рыжим, как вечернее небо над нами Иолаем, похожим на кобылу Орестом и Тиреем, от которого постоянно воняло навозом. — Не напрашивайся, Пританид, — спокойно предупредил Ампелос, пока я молчал, едва сдерживаясь, чтобы не разукрасить лицо сына Архелая. — А то что, царевич нажалуется своему папочке — царю? — съехидничал в ответ юноша, мерзко меня передразнивая: — «отец! Оте-е-е-ец! Плохие мальчики обижают…» Но договорить Пританид не успел, поскольку я уже набросился на него с кулаками, повалив того на землю. Иолай, Орест и Тирей тут же завизжали от потешного зрелища, словно девчонки, пока Ампелос пытался нас разнять. — Давай, Пританид! — сквозь смех кричал Иолай. — Сделай его! — поддерживал Тирей. — Бей его! — кричал Орест, бегая с остальными вокруг нас, чтобы не пропустить мимо глаз ни одно движение нашей драки. — Гиацинт, ты убьешь его! — хрипел Ампелос, хоть и со всей своей божественной силой, но тщетно пытаясь стянуть меня с Пританида. Я уже разбил его нос вдребезги, когда позади услышал незнакомый голос: — Прекратить! Я отвлекся, оборачиваясь на звук, чем Ампелос и воспользовался, оттягивая меня, вздрагивающего от перевозбуждения, на траву подальше от Пританида, которого уже поднимали Тирей и Орест. — Ублюдок! Тебе это с рук не сойдет, ты понял?! — все еще находясь мысленно в драке, кричал Пританид, коснувшись разбитого носа и ошеломленно, будто бы такое с ним случилось впервые, разглядывая кровь на своих пальцах, пока я уже давным давно забыл свое имя, уставившись на новоприбившего всадника. — Я сказал прекратить, — размеренно повторил незнакомец, спешившись со своего гнедого жеребца. — Или ты глухой, мальчишка? Таким серебряным, словно тысячи бледных звезд, звонким, как колокольчики, тонким, как игривый ручеёк, голосом он мог бы исполнять самые душевные лирические песни, побеждая не только на Карнеях, но и на всех музыкальных состязаниях целой Эллады, но никак не раздавать военные приказы, хоть, признаться честно, необыкновенная как для мужчины нежность в его голосе вовсе не умаляла строгости и убедительности. Он был воплощением искусства. Искусство проявлялось во всем существе незнакомца: в густой копне цвета чистого золота волос, пушистыми кольцами обрамляющих загорелое лицо, уползая вниз и прячась за изящной мужской шеей. Во впалых скулах и аристократическом носу с едва заметной горбинкой. Искусство проявлялось в каждом его легком шаге, повороте так по-царски гордо поднятой головы, взмахе длинных черных ресниц и даже вздохе. Он был невероятно гармоничен и грациозен, ступая по земле так, будто бы танцуя. Его стройные длинные ноги, крепкий стан, ясно очерченные мышцы больше напоминали фигуру из храма какого-нибудь олимпийца, лишенного абсолютно всяких изъянов. Он был редким воплощением мужественности и женской утонченности. Я никогда прежде не видел таких мужчин, даже в самых смелых потаенных фантазиях, которые будоражили мои откровенные сны по ночам. Боги, я бы мог описывать его вечно, и несомненно сделал бы это, если бы родился писателем, а не царевичем, которому знатно бы влетело за несоблюдения правил лаконичной речи. — Разрази меня Зевс! Вот это да, — восторженно ахнул рядом стоящий Орест, с открытым ртом наблюдая за приближающимся к нам молодым мужчиной. И я впервые с ним согласился, ведь эти слова как ничто другое передавали мои чувства. — Что здесь происходит? — обжигающе холодно спросил незнакомец, но ответом ему послужила лишь напряженная тишина. — Мне что, каждый вопрос повторять? Как кулаки в ход пускать, так все здесь первые, а как отвечать за свои поступки — головы в песок прячете! — Это Гиацинт! — внезапно выкрикнул Пританид, указывая на меня окровавленным пальцем. — Он меня ударил! — Потому что ты этого заслуживаешь, гадёныш, — сквозь зубы выплюнул я, трясясь от злости за столько лет обид. — Из-за чего ты его ударил, Гиацинт? — мягко спросил незнакомец, переводя на меня свой проницательный взгляд глубоких, синих, как воды океана, глаз, впиваясь в душу так цепко, словно обнажая каждый мой секрет, каждую мою потаенную мысль, отчего я почувствовал себя очень неловко. Будто бы прямо сейчас меня читали как открытую постыдную книгу. — Пританид подбросил в нашу похлебку крысу, — кажется, я, и сам того не заметив, слишком долго молчал, на мгновение попав в какой-то, видимый лишь мне, туман очарования, и Ампелос взял на себя смелость ответить вместо меня, за что и получил замечание: — Я не тебя спрашиваю, юноша. — Да, все так и было, — поспешил вступиться за Ампелоса я, почти смирившись с тем, что вести о нашей драке дойдут и до воспитателей, а это значит очередное наказание за «раздор в агеле». Может, еще одно сверху для нас с Ампелосом за безделье: и ужина не съели, и на тренировку не пошли. — Я лично прослежу, чтобы до конца Карней ты, Пританид, ел исключительно крыс, — внезапно объявил незнакомец, отчего наши брови пораженно взметнулись вверх. Я уж никак не думал, что Пританида накажут, ведь ему зачастую почти всегда удавалось избежать наказаний. — Да кто ты такой, чтобы приказывать?! — возмущенно закричал Пританид, чье лицо даже побагровело от ярости. — Твоя новая проблема, если сейчас же не сгинешь с моих глаз. — Тихо, но до мороза по коже убедительно, сказал незнакомец, не оставляя никакого сомнения в том, что Пританиду несдобровать, если тот останется на поляне еще хоть на мгновение. Юноша, тоже это почувствовав, немедленно помчался к палаткам по холму вниз, бросив напоследок убийственный взгляд на спину незнакомца. Мы с Ампелосом, растрёпанные и в некогда белых, но после драки ставших зелёными хитонах, остались стоять вдвоем перед молодым мужчиной, ожидая и для себя наказания. Признаться честно, с Пританидом и его свитой было как-то поспокойнее. — Так, значит, это ты Гиацинт? Выдающийся царевич? — спросил незнакомец, поднимая уголок полных бледно-розовых уст в самодовольной усмешке. Боги, как же соблазнительно это выглядело! Сколько же сердец разбил этот человек, лишь подняв невзначай уголок своих губ? — Выдающийся? — недоуменно переспросил я, но спустя какую-то секунду до меня дошло — речь наверняка шла о моей красоте, ославившей своего обладателя на всю Спарту. Хотя какой там красоте, когда рядом стояло такое божество. — Говорят, ты лучше всех в лагере владеешь оружием, — разбив все мои ожидания, отметил незнакомец, обнажая свой короткий спартанский меч. — Это так? — Не мне судить, господин, а врагам, — сглотнув, ответил я, погладив взглядом блеснувшее под солнечными лучами, чужое лезвие, чью рукоять так крепко охватили изящные длинные пальцы. — Представь, что я твой враг. Сразись со мной, — с вызовом произнес незнакомец. У меня же внутри все вдруг похолодело от ужаса. Я никогда прежде не испытывал такого страха перед поединком. Даже, когда впервые взял в руки оружие, но этот незнакомец…боги, этот незнакомец менее, чем за пять минут вызвал во мне столько непонятных чувств, сколько за всю жизнь никто не вызывал. — Нет, не буду, — прохрипел я, сам не понимая, почему отказался. — Мне передать твоему отцу, что ты струсил? — подойдя ко мне вплотную, спросил незнакомец. — Я ведь должен буду что-то ему сказать о тебе. Мое сердце застучало, наверное, быстрее, чем перемещался ветер. Да кем, во имя Аида, был этот незнакомец? Посланник царя? Но отец не предупреждал меня о визитах. Военачальник? Слишком молод для такой должности. Гоплит? С чего бы царю посылать какого-то рядового гоплита к царевичу? Он вообще спартанец? Судя по внешности, нездешний, в Спарте таких просто не существовало. Может, когда-то давно переехал? Ведь говорил он безупречно, даже без намека на акцент. Я скрестил с ним мечи прежде, чем вообще успел обдумать это действие. — Я скажу царю, что ты идешь на поводу у врага, исполняя все его прихоти, — самодовольно произнес мужчина, буравя мое лицо своим прекрасным взглядом еще какое-то время прежде, чем выбить мой меч из рук и толкнуть меня на землю. — Избавься от импульсивности, мальчишка. Будущий царь должен думать головой, а не эмоциями, — бросил напоследок незнакомец и, весело хохотнув, развернулся к своей надменно фыркнувшей лошади: — еще повторим! Разъяренный я уже было вскочил на ноги, бросившись вдогонку за нахалом, намереваясь продолжить бой, но Ампелос предусмотрительно меня остановил, заключив в цепкие объятия со спины. — Пусти меня! — кричал я, вырываясь, — это что за напыщенный болван?! Тот самый хваленный новый воспитатель?! — Это Аполлон, — шепнул Ампелос.